VII глава

В Санкт-Петербург иеромонах Платон приехал в первых числах августа и остановился на Троицком подворье. Вскоре от двора ему было определено жилище и содержание: хорошие покои в Зимнем дворце и немалое жалованье – 1000 рублей в год. Кроме того, Платону положено было «по штофу водки на неделю, по бутылке рейнвейна на день, меду, полпива, кислых щей, дров и свеч неоскудное число, белье столовое и посуда всякая дворцовая с парою лошадей и конюхом»⁵⁷.

Привыкнув жить в монастырском уединении, во дворце Платон оказался в соседстве с мирскими людьми разного сословия, что не очень ему нравилось. Но он был рад, что тут была церковь, в которой по воскресеньям и праздничным дням справляли службу дворцовые священники.

Платону было назначено преподавать великому князю Закон Божий три раза в неделю – в понедельник, среду и пятницу, каждый раз в течение часа, а по воскресным и праздничным дням он должен был читать ему перед обедней Священное Писание с объяснением.

Императрица желала воспитать великого князя в духе Православия, но без излишнего религиозного фанатизма. Она придерживалась проектов и уставов, вводимых тогда в светских школах.

Законоучителям в ту пору предписывалось не останавливать внимания учеников на догматических подробностях православного вероучения, «не кружить детям головы сокровенными тонкостями», не говорить о правосудии Божием, пропускать страшные истории Ветхого Завета, да и вообще покороче излагать ветхозаветную историю, не возносить «на небо и не низводить во ад, не говорить о чудесах, о Страшном суде и вечных муках», потому что «ничто так не вредит детям, как устрашения их грозительными рассказами о мучениях во аде…»⁵⁸

В чести была «естественная» религия и «гуманная» мораль в духе Ж.-Ж. Руссо, а не положительное веро- и нравоучение Православия. В воспитанниках светских учреждений настоятельно предлагалось развивать религиозную терпимость, в то время нисколько не отличавшуюся от полного индифферентизма по отношению к Православию.

В таких условиях и приступал к должности законоучителя молодой, но, не упустим этого из виду, своеобычный монах.

Жизнь при блистательном Екатерининском дворе, где во многом просматривалось желание подражать двору французскому, представляла для него немало затруднений. О царившей здесь крайней расточительности говорит тот факт, что в первые месяцы царствования Екатерины было роздано в награду лицам, в большей или меньшей степени содействовавшим низложению Петра III, более 795 000 рублей.

Молодого законоучителя окружали царедворцы и люди высшего аристократического круга, русские и иностранцы, представители старины и новизны, люди разного духа. Здесь, где азиатская роскошь соединялась с европейской образованностью, ум с любезностью, отечественное с чужестранным, ему надлежало сохранять достоинство своего звания и важность сана. Иеромонах понимал: все его слова должны быть уроками и все поступки – примерами.

Со вниманием изучал Платон высший свет. Не менее важно было определить свое место в круговороте придворной жизни. И здесь опорой ему послужило в немалой степени благорасположение Екатерины II. Императрица тщательно исполняла обряды церкви, но, задавался вопросом ее современник князь Щербатов, имела ли она веру к Закону Божию? «Но несть, <она> упоена безрассмысленным чтением новых писателей, закон христианский (хотя довольно набожной быть притворяется) ни за что не почитает. Коль ни скрывает своих мыслей, то оное многажды в беседах ее открывается... и можно сказать, что в царствование ея и сия нерушимая подпора совести и добродетели разрушена стала»⁵⁹. Отец Платон, конечно же, знал: при дворе было немало лиц не только совершенно равнодушных к религии, но и готовых при случае неуважительно высказаться о ней. Такие выходки, к примеру, позволял себе за обедами у наследника Павла Петровича камергер граф А.С.Строганов. Впрочем, и в поведении Екатерины II проглядывали удивительные странности. Как заметил в одном из своих писем принц де Линь, «в ее присутствии нельзя было сказать ничего против религии, но если отваживались что-нибудь промолвить смелое мимоходом и намеками, тогда она улыбалась». В придворных кругах все более популярными становились идеи французских энциклопедистов – Вольтера, Д’Аламбера, Дидро. Иеромонах Платон в письме графу Остерману как-то прозорливо заметил по этому поводу: <Вновь проникшие> «философские правила, угрожающие не только религии, но и политической основательной связи, требуют всеприлежной осторожности».

Появились у иеромонаха и новые благожелатели. Добрые чувства к отцу Платону испытывал граф А. Г. Разумовский, который сам когда-то начинал карьеру певчим в хоре. Любителем и знатоком богословских вопросов оказался Г. А. Потемкин. (Мудрый в житейском и знающий о крайнем пристрастии императрицы к лести Потемкин говорил частенько: «Льстите как можно больше и не бойтесь в этом перекосить».) Но прежде всего помогал иеромонаху Платону присущий ему такт, благорасположенность к окружающим.

Первую проповедь во дворце, в Высочайшем присутствии, Платон говорил на день Успения. 10 августа он произнес речь в присутствии императрицы при освящении соборной церкви в Ново-Сергиевской пустыни.

Соблюдая осмотрительность, правильно оценив атмосферу при дворе, иеромонах старался не выходить за сферу своих обязанностей. Подтверждение тому – содержание его официальных проповедей. Приведем названия некоторых из них: «О различии между мирской философией и евангельской простотой»; «О том, что есть близкий мой»; «О том, какое различие между смирением и гордостью». Но, случалось, Платон говорил в проповедях и о том, что возмущало его благочестивое настроение. Таковы, к примеру, «Слово о том, что много есть таких, кои ищут или неполезного, или полезного, но непристойным образом» или «Слово о различном состоянии праведных и неправедных».

Выслушав подобное, императрица говорила:

– Отец Платон сегодня сердит был.

На что один из вельмож справедливо возразил:

– При дворе всегда покажется сердитым, когда будет говорить прямо истину.

Живя в центре умственной и политической жизни, иеромонах оставался анахоретом, отшельником, каким был и раньше. Он редко когда выезжал, и то более к духовным. «Но вместо того, – писал позже Платон о себе в третьем лице, – всегда почти у него собрание было иностранных людей, ибо он с ними обращаться и разговаривать особенную всегда охоту имел. Собирались они всегда к нему на обеде или по вечерам. И от такого общения он много пользовался, ибо из них многие были люди ученые и свет знающие».

Тут были греки и сербы, далматы и французы, немцы, англичане, итальянцы. Общаясь с ними, людьми учеными и знающими свет, иеромонах пополнял свое образование, даже выучился французскому языку, благодаря чему мог читать в подлиннике сочинения французских проповедников Фенелона, Массийона, Бурдалу и Боссюэ⁶⁰.

Посещал иеромонах Платон и дворец наследника, где собирались известные люди: обер-гофмейстер великого князя Н.И. Панин; один из главных деятелей в области просвещения И. И. Бецкой; крупнейший меценат И.И.Шувалов; писатели А.П.Сумароков, Д.И.Фонвизин; кабинет-министр И.П.Елагин, кстати, один из виднейших тогда масонов. Разговоры, которые они вели в присутствии Павла Петровича, представляли странную смесь серьезного с крайне легкомысленным. С одной стороны, в беседах обсуждались политические интересы России, оценивалось ее прошлое, предлагались меры для улучшений и преобразований. С другой – разговоры эти часто переходили на анекдоты и шутки, быть может, простительные для людей взрослых, но неуместные в присутствии царственного отрока.

Распущенность нравов отражалась в распущенности разговоров, в которых рассказы о прекрасном поле занимали видное место.

Но то ли нужно было наследнику?

***

Первое занятие по Закону Божию с великим князем Павлом Петровичем отец Платон провел 30 августа 1763 года в присутствии императрицы. Призвав Бога на помощь, он начал речью о пользе и важности богословского учения⁶¹. Объяснив пользу учения, иеромонах в оставшееся время «увещевал» высокого ученика в необходимости «прилагать к тому великое внимание и прилежание».

– Христианское учение есть православное и спасительное, – говорил Платон. – Первое потому, что учение, которое христиане содержат, древнее – помянул я суды Твои от века и утешился⁶² – и такое, с которым никакая языческая история в сравнение прийти не может. Ибо все, сколько их ни было, языческие писатели писали уже о том, что было после потопа; а что прежде потопа, о том ничего не писали достоверно, разве только некими догадками, и то из наших же христианских книг по большей части взяв. Следовательно, и христианское учение, в оных книгах содержимое, есть самое древнее. А самое древнее учение, без сомнения, должно быть истинное, ибо первое благочестие должны люди воспринять от Бога. Второе потому, что учение христианское премногими исполнено таинствами, такими, которым человек премного дивиться может, но понять не может.

Третье потому, что христианское только учение всяких добродетелей учит совершенству. Оно учит всякой правде...

Много приходилось трудиться, заметил протоиерей В. Магнитский, чтобы поставить дело религиозного воспитания Августейшего ученика на должную высоту.

Великий князь был горячего нрава, «понятен, но развлекателен». Придворные балы и увеселения служили немалым препятствием занятиям. Стро́жить Павла Петровича было некому. Граф Н. И. Панин был занят министерскими делами. В 1763 году ему было поручено управление иностранной коллегией, и он не мог уже всецело посвящать себя делу воспитания великого князя; занятия по новой должности, а затем заботы об упрочении своего положения среди придворных интриг отнимали у него немало времени. Императрица в дела воспитания не входила. Однако Павел, по счастью, был расположен к набожности, и каждое рассуждение или разговор относительно Бога и веры вызывали у него интерес. Сказывалось здесь влияние богобоязненных нянюшек, мамушек, горничных, в прежние годы приставленных к нему для воспитания императрицей Елизаветой Петровной. Но при этом великий князь был особо склонен к военной науке и часто, не имея терпения, переходил с одного предмета на другой.

Некоторые черты характера передались ему от отца. Петр III был чрезвычайно быстр в своих решениях, весьма горяч и с трудом сдерживал свои порывы. И Павел Петрович отличался живостью и стремительностью.

«У Его Высочества, – писал в своем дневнике С. Порошин, один из учителей Павла Петровича, – ужасная привычка, чтобы спешить во всем: спешить вставать, спешить кушать, спешить опочивать ложиться. Перед обедом за час еще времени или более до того, как за стол обыкновенно у нас садятся, засылает тайно к Панину гоффурьера, чтобы спросить, не прикажет ли за кушаньем послать, и все хитрости употребляет, чтоб несколько минут выгадать, чтоб за стол сесть поранее. Об ужине такие же заботы. После ужина камердинерам повторительные наказы, чтоб как возможно они скорее ужинали, с тем намерением, что как камердинеры отужинают скорее, так авось и опочивать положат несколько поранее. Ложась, заботится, чтоб поутру не проспать долго. И это всякий день почти бывает».

От матери наследовал он наблюдательность, некоторую насмешливость и остроумие.

Иногда великий князь, по горячности своего характера во время уроков проявлял нетерпеливость; но стоило только графу Панину напомнить ему проповедь Платона на текст «В терпении вашем стяжите души ваша»⁶³, которая ему очень нравилась, как ученик вновь делался внимательным.

Рос наследник совершенно одиноким, без товарищей-сверстников. Изредка приглашали к нему для участия в танцах нескольких мальчиков из придворных семейств.

Впрочем, за обедами у Павла Петровича всегда бывало много гостей. Взрослых.

В этом сказывалось желание императрицы воспитать сына иначе, чем в допетровские времена, когда наследника окружала большая группа сверстников – дальних родственников и отпрысков знатных фамилий. Они имели чин стольника и позже, вырастая вместе с цесаревичем, начинали участвовать в управлении государством.

Находясь под влиянием учения Ж.-Ж. Руссо, полагающего, что в условиях полной изоляции от «порочной социальной среды» из ребенка можно вырастить человека совершенного, Екатерина в деле воспитания сына делала ставку на благотворное воздействие учителей.

Надо ли говорить, какую важную роль должны были играть при этом наставники цесаревича. И как при этом не вспомнить об одной особенности характера наследника, о которой упоминает С. Порошин: «Часто на Его Высочество имеют великое действие разговоры, касающиеся до какого-нибудь отсутствующего, которые ему услышать случится. Когда при нем говорят что в пользу или похвалу какого-нибудь человека, такого человека после видя, Его Высочество склонен к нему является; когда же, напротив того, говорят о нем невыгодно и хулительно, а особливо не прямо к Его Высочеству с речью адресуясь, но будто бы в разговоре мимоходом, то такого великий князь после увидя, холоден к нему кажется.

Его Высочество все себе может так ясно и живо представить, как бы то уже пред ним действительно происходило...»

Эти черты характера Павел сохранил на всю жизнь. Порошин, бесспорно, подметил их верно. Он до того изучил свойства своего воспитанника, что однажды, будучи недовольным, сказал ему замечательные слова: «Avec les meilleures intentions du monde, vous vous ferez haïr, Mon-seigneur». («Имея самые лучшие намерения, Владыко, Вы заставите возненавидеть себя».)⁶⁴

Отец Платон исполнял свою должность с надлежащим тщанием, не упуская никогда назначенного дня и часа, хотя нередко эти дни и часы по разным причинам проходили не совсем так, как того хотелось.

Применяясь к нраву Павла Петровича, Платон использовал любой возможный повод для наставлений: его уроки часто превращались в беседы, а беседы – в уроки. Если придворные увеселения или детские забавы и прерывали богословское учение, то ученик все же чувствовал свою утрату и вскоре с жаром принимался за уроки, прося нередко Платона разъяснить непонятные места. Вместе с учителем они вступали в рассуждения, полезные для одного и приятные для другого.

«Памятно мне, – писал иеромонах Платон своему ученику, – Ваше слово при чтении евангельских слов: „Не начинайте глаголати в себе: отца имамы Авраама»⁶⁵ и при рассуждении, что напрасно иудеи величались именем сего великого праотца, не подражая вере и делам его. <Вы> изволили сказать: „Так я напрасно бы хвалился, что от Великого Петра произошел, ежели бы не хотел подражать делам его“».

Семен Андреевич Порошин, учитель великого князя, в своих записках описывает другой случай: «Прочитывая в евангелисте Иоанне 67-е зачало, Его Высочество спрашивал у отца Платона: „Для чего Спаситель наш вопрошал у апостола Петра, любит ли он Его? Как он сказал, что любит, то поручил ему паству Свою»⁶⁶? Сие изъяснение благоразумный учитель заключил тем, что чрез сие государям повелевается любить народ свой, врученный от Бога, что народ есть паства, а государь пастырь».

Иеромонах Платон не мог не видеть: драматические обстоятельства жизни сына Екатерины II способствовали не только развитию религиозного чувства, но и вызывали у наследника обостренный интерес к иносказательной интерпретации библейских текстов на тему о значении царской власти. Через библейские сюжеты и образы цесаревич явно стремился осознать свое место в мире. Особенно привлекал его образ ветхозаветного царя-первосвященника Мелхиседека⁶⁷.

Вопрос великого князя: «Почему Мелхиседек называется без отца, без матери, без причта и рода?» подал повод Платону написать рассуждение на эту тему, в котором он указал, что священство Салимского царя являлось подобием верховного священства Иисуса Христа. Автору трактата было важно внушить ученику мысль о превосходстве вечного Христова священства над ветхозаветным священством Аарона⁶⁸. Но его воспитаннику Мелхиседек, очевидно, был интересен именно тем, что являл собой идеальный образ «царя-первосвященника», правителя, объединившего в своих руках светскую и духовную власть.

В своих беседах с наследником иеромонах Платон говорил: «Православные государи суть главные попечители и покровители Церкви... От него (христианского государя. – Л. А.) Церковь Христова требует: знать закон; иметь страх Божий в пример благочестию; смотреть, чтобы правительство церковное было порядочно... раздоры угашать и защищать от утеснителей ее и ругателей... А наипаче для государя благочестивая вера есть особливо полезна...»⁶⁹ Отмечал отец Платон и то, что священнодействовать в храме может лишь рукоположенное духовенство.

Законоучитель излагал представления, вполне традиционные для концепции царской власти, принятой в Московской Руси, где издревле господствовала не идея особого положения монарха в Церкви как царя христиан, а идея глубины его благочестия. Как отмечал историк Церкви В. Савва: «Народ русский, видя царя своего в церковно-гражданских обрядах, скорее, видел глубину его смирения, чем высоту его сана»⁷⁰.

Здесь же отметим: прочитав трактат иеромонаха Платона, Павел Петрович ответил благодарственным письмом, в котором есть такие строки: «Каждому первым поучением для себя надлежит поставить закон Господень, дабы узнать волю Сотворшего нас и украситься христианскими добродетелями. На сем-το основании утвержденные науки видны во всем их изяществе для того, что тогда они прямо служат ко всеобщему наставлению и блаженству. Не могу изъяснить Вам, сколько я тем увеселяюсь, что для сооружения в сердце моем такового основания имею такого, как Вы, священного строителя. Ради вожделенного в сих трудах Ваших успеха не престану я никогда приносить сие к Подателю всех благ моление: „Настави мя, Господи, на путь Твой, и пойду во истине Твоей!"»⁷¹

В 1765 году на основе своих уроков Платон опубликовал «Православное учение, или Сокращенную богословию», где изложил толкование Священного Писания доступным языком.

Влияние иеромонаха на ученика было столь велико, что цесаревич часто оставлял свои привычки, которые не нравились законоучителю, потому что искренно любил и уважал его.

Строгая жизнь Платона и величавый образ его не могли не произвести впечатления на Павла Петровича, и неслучайно в короткое время законоучитель сумел приобрести доверие, любовь и уважение своего ученика и даже стать его духовником.