VI глава

Екатерина II была самого веселого и любезного нрава; эти качества вместе с необыкновенным умом выказывались еще в то время, когда она была великой княгиней. Она любила веселиться и видеть всех окружающих веселыми и довольными. Но не только в Москве, даже и в Петербурге видели ее, за исключением придворных, немногие; и став императрицей, она редко показывалась народу⁴⁹. На то были свои причины. И как тут не вспомнить замечание, оброненное французом Беранже: «Удивительна разница приема, который оказывает народ императрице и великому князю, когда они показываются публично. Все тихо при императрице, за юным же князем всегда следуют толпы народа, который всячески старается выразить удовольствие при встречах с ним».

Первый манифест, опубликованный после коронации Екатерины II, гласил: «Поручиков Измайловского полка Петра Хрущева и Ингерманландского полка Семена Гурьева, лиша чинов, исключа из звания их фамилий и из числа благородных людей... ошельмовать публично, а потом послать их в Камчатку в Болыперецкий острог на вечное житье»⁵⁰.

Чем был вызван этот приговор?

Когда двор находился в Москве на коронации, курьеры, прибывшие из Петербурга, донесли Екатерине, что в ее отсутствие двадцать семь офицеров составили заговор в пользу Павла, что на допросе они сознались в том и были подвергнуты наказанию кнутом. Офицеры, в том числе Хрущев и Гурьев, выразили недовольство возвышением братьев Орловых. Дальше разговоров, собственно, дело не пошло, но в ходе следствия выяснилось одно щекотливое обстоятельство – офицеры заявляли: «...для чего цесаревич не коронован, и теперь сомнение у Панина с Шуваловым, кому правителем быть»⁵¹.

Так впервые всплыло имя Павла как политического соперника Екатерины. И это не могло не беспокоить ее, как и наблюдаемое государыней отношение народа к наследнику. Говоря о признаках недовольства правлением Екатерины II, прусский дипломат Сольмс писал в 1763 году: <они> «могут быть тем более опасны для императрицы, что в лице своего сына... она имеет соперника, за которым весь свет признает более законное право на российский престол. Найдись только человек энергичный, и тогда в России, может быть, разыгралась бы трагическая сцена вроде прошлогодней»⁵².

Вторично имя Павла как политического соперника матери привлекло внимание многих весной 1763 года, когда в правительственных верхах был поднят вопрос о возможном браке Екатерины II. Императрица старалась показать, что свободна в выборе мужа и ей надлежит лишь сделать этот выбор, для чего потребуется время, но людям внимательным было очевидно: она мечтает о браке с Григорием Орловым. Бывший государственный канцлер Елизаветы, граф А. П. Бестужев-Рюмин, тяготясь долгим пребыванием не у дел, решился для приобретения доверия императрицы осуществить задуманный им план. По мысли Бестужева-Рюмина, собрание епископов должно было обратиться к Екатерине II с почтительной просьбой не давать проходить годам зрелого возраста в безбрачии и таким путем содействовать упрочению престолонаследия. Однако идея вторичного брака императрицы встретила сильную оппозицию вельмож. Особенно энергично возражал Н.И.Панин. Если верить английскому дипломату Гуннингу, обер-гофмейстер заявил, что ежели Екатерина уступит настояниям Орловых, он возведет на престол Павла⁵³.

В начале лета 1763 года в Москве заволновалась гвардия. Пронесся слух, что жизнь Павла в опасности, говорили даже о его смерти. Чтобы успокоить волнение, пришлось показать гвардейцам наследника – они наконец-то убедились, что он жив и невредим⁵⁴. Любопытен комментарий, которым сопроводил описание этих замешательств в гвардии английский дипломат Букингэм: «Если великий князь достигнет совершеннолетия, то не подлежит сомнению, что появятся попытки возвести его на престол, и ревность матери его справедливо будет возбуждена»⁵⁵.

Забегая вперед, скажем, весною 1764 года прусский посланник при русском дворе известит Н. И. Панина о том, что до короля Пруссии дошли известия о готовящемся в России заговоре. В ответ Панин рассмеется и скажет, что именно он, Панин, а также гетман К. Г. Разумовский замышляют заговор с целью возвести на престол Павла. Едва ли эти сведения могли вызвать улыбку у императрицы, ревниво оберегающей престол от малейших покушений с чьей бы то ни было стороны. А между тем реальная опасность для власти императрицы действительно исходила прежде всего от Паниных, готовых легально возбудить вопрос о престолонаследии, как только к этому представится подходящий момент.

Слабое здоровье цесаревича действительно могло служить Екатерине предлогом для вступления в брак с Григорием Орловым, но Н. И. Панин нашел контраргумент на этот довод. Он сделал даже больше. В тот день, когда вопрос о браке был предложен верховному совету, Н. И. Панин решился выступить с протестом.

– Императрица, – сказал он, – может делать что хочет, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей России.

Его слова поколебали во мнении канцлера М.И.Воронцова. Когда граф Бестужев-Рюмин явился в его дом с просьбой подписать подготовленную им челобитную, канцлер прервал графа и просил его не нарушать покой, столь необходимый ему вследствие его болезни, и не волновать его столь нелепыми и опасными для спокойствия и счастья родины проектами. Показав Бестужеву-Рюмину спину, он вышел из комнаты. По уходе Бестужева-Рюмина канцлер велел заложить карету и, несмотря на болезнь, поехал просить аудиенции у императрицы, немедленно принявшей его. Екатерина уверила его, что она никогда не уполномочивала этого старого интригана на подобный шаг, и сказала, что не забудет откровенного и благородного образа действий канцлера, в котором она усматривает и чувство дружбы лично к ней. Канцлер ответил, что он исполнил только свой долг и предоставляет теперь ей самой подумать над этим, и удалился.

Панин не без тайного удовольствия замечал, как рушился план Бестужева-Рюмина и задуманное императрицей. Народ негодовал на Орлова. В Москве помещенный на триумфальных воротах портрет Екатерины II был разорван и растоптан.

Не утихали в народе и волнения, связанные с судом над митрополитом Ростовским Арсением (Мациевичем). Единственный из архиереев, он вслух возмутился проводимой церковной реформой. В Неделю Православия 9 февраля 1763 года митрополит с амвона предал, по положенному чину, анафеме тех, «которые подписались к увольнению крестьян от монастырей в казну». Узнав из донесения о случившемся, Екатерина II восприняла это

На май месяц того же года в Ростове намечено было переложение мощей святителя Димитрия в новую раку. Владыка Арсений наивно рассчитывал использовать предстоящий приезд на это торжество императрицы, чтобы добиться от нее некоторой льготы для сохранения церковного землевладения. Но, между тем, в глазах Екатерины митрополит был уже человеком обреченным. Его поступок был для императрицы не просто вызовом, это было объявлением войны.

В ночь на 17 марта 1763 года в Ростов прибыл капитан-поручик Дурново с командой, с тем чтобы опечатать и доставить все найденные письма и бумаги владыки Арсения, а самого по прибытии в Москву до суда поместить в Симонов монастырь.

Суд над митрополитом начался 1 апреля, во вторник, на Фоминой неделе. Судьями были молодые епископы, частично им же и выдвинутые, пред ним раньше и заискивавшие. Приговор Синода был таков: архиерейства лишить, Арсения отправить простым монахом в отдаленную обитель. Местом ссылки определили Ферапонтов монастырь.

День, назначенный для церемонии снятия сана, не утаился от народной толпы. Она хлынула в Кремль к Синодскому двору. Солдатам пришлось раздвигать народ, чтобы пропустить в Синодальную палату привезенного митрополита Арсения.

Приговор Арсений выслушал стоя, после чего ризничий начал снимать с него архиерейские одежды. При этом осужденный откровенно укорял своих собратьев, предрекая прозорливо их судьбу.

Прямо из Крестовой палаты в монашеской одежде Арсения повезли в Ферапонтов монастырь. Но уже вдогонку изменили адрес ссылки: надобно было везти еще дальше – в Карело-Никольский монастырь»⁵⁶.

Ропот в народе не утихал долгое время. И было отчего не появляться на людях императрице. Впрочем, отношение ее к Церкви и церковнослужителям после происшедшего не переменилось.