V глава

Дорога на Северную столицу была ужасна и опасна. Кто из путешественников не слышал тогда о Муромских дебрях и скрывающихся в них разбойниках! Богатые, разумеется, не испытывали таких душевных потрясений, как бедные; они ездили большим поездом, но все-таки с беспокойством. Собираясь в дальнюю дорогу, служили напутственные молебны, иные предварительно писали духовные на всякий случай. Дороги были безлюдны, селения на них отстояли одно от другого на большом расстоянии.

В одном из таких селений, Чашниково³⁶, что в сорока верстах от Москвы, и родился 29 июня 1737 года будущий митрополит Платон. Всякий раз, проезжая через него, иеромонах с интересом вглядывался в знакомые места. Сколько с ними было связано! В местной церкви служил скромным причетником отец – Георгий Денисов. Был он, как писал позже Платон, «свойства горячего, но простосердечного и откровенного, лести не знающий, также не корыстолюбив, особливо низшим образом корысть приобретать почитал противным и в других предосудительным». В этой же церкви крестили Платона. По желанию отца, в святом крещении нарекли младенца Петром, так как родился он в день великих учителей Церкви Петра и Павла. К слову, радость отца, когда сообщили ему о рождении сына, была столь велика, что он бросил звонить в колокола и кинулся домой «узреть родившегося». Не сразу поняли односельчане, отчего это вдруг перестали звонить к заутрене.

Не дожил батюшка до той поры, когда стало известно, что сын его выбран в законоучители к государю наследнику. А как бы порадовался тому!

Последний раз Платон видел отца незадолго до его смерти. Умер батюшка, можно сказать, от радости, после долгожданной и внезапной встречи с сыном. Ее описал Снегирев: «Платон был уже ректором семинарии, или, как полагают современные ему старожилы, архиепископом Тверским и ехал в Москву; на Лубянке ему попался отец его, который шел и, по обыкновению своему, разговаривал сам с собою. Платон велел кучеру остановиться и стал звать к себе родителя. Старик, выведенный из своей задумчивости, удивился и обрадовался, но тут же почувствовал боль в боку; пришедши домой, он все твердил о сыне своем Платоне, лег уснуть и более не вставал»³⁷. Случилось это в 1760 году.

Погребен был батюшка в Москве, при приходской церкви у Спаса во Спасской, в которой служил последние годы. Могилу отца Платон посещал всякий раз, когда приезжал в Москву.

Частенько вспоминал Левшин родительский дом, маменьку с папенькой. Скольким он был обязан им! Конечно маменька привела маленького Петра за руку в первый раз в храм. Видя любовь сына к чтению, она на последние деньги покупала ему книги. «Нравов была благородных, не любила низости, была трудолюбива и воздержанна», – напишет позже митрополит Платон о ней. Набожная, благочестивая, она и детей учила страху Божию. В родительском доме и получил Петр первоначальное образование под руководством строгого отца и богобоязненной маменьки.

Из Чашниково отец перевез семью в село Глухово, что в Клинском уезде, а оттуда – в Липицы Серпуховского уезда, где в храме в честь Благовещения Пресвятой Богородицы служил священником. Как писал впоследствии митрополит Платон, «в Коломенскую епархию, в помянутое село переселился<отец> не по охоте своей, но по принуждению обстоятельств; и желалось ему, чтобы из той епархии выйти в Москву, куда после вышел и был священником викарным у церкви Николая Чудотворца, что слывет Красные колокола»³⁸.

В Липицах и прошла большая часть детства Платона. На шестом году жизни начали обучать его азбуке, Часослову и Псалтири, а потом и письму. Излишняя строгость батюшки могла и оттолкнуть от учения (Петр часто порывался убежать с занятий, чтобы поиграть на улице с ребятами, за что отец сурово наказывал), но, к счастью, ласковые увещевания матери «приводили в умеренность» мальчика. При необыкновенной понятливости он скоро прошел весь курс домашнего обучения и на восьмом году жизни уже бойко читал и мог один на клиросе править пение Божественной литургии. Чуть позже отрок Петр Денисов продолжил обучение грамоте в Серпуховском Владычнем монастыре, где, как гласит местное предание, был келейником у игумена Иосифа. Любовь к церкви, к чтению и пению церковному Платон сохранил с детства. Забежим вперед и скажем, что, будучи уже седовласым старцем-митрополитом, чья слава как выдающегося иерарха, красноречивого проповедника, писателя и ученого гремела не только по всей России, но и за границей, он в самой скромной одежде стоял и правил клиросное послушание в любимом им Вифанском монастыре.

***

– О чем, Господи, не подумаешь, чего не вспомнишь в дальней дороге под однообразный звон колокольчика!

Давно и Чашниково осталось позади. Березовые перелески сменили желтеющие поля. Небо чисто. Солнце в зените. Коляска катила по дороге, поднимая пыль, а отец Платон мыслями пребывал в прошлом. Да ведь верно говорят: первую половину дороги человек думает о том, что оставил дома, а вторую – о том, что его ждет впереди.

До Валдайских же гор, разделяющих большую московско-петербургскую дорогу надвое, оставалось еще далеко.

...На десятом году от рождения старанием отца определили Петра вместе с младшим братом Александром³⁹ в Славяно-греко-латинскую академию. Обоих привели в академию, и они предстали перед префектом. Тогда им был Иоанн Козлович, ставший впоследствии Переславским епископом. Префект ободрил представших перед ним отроков и сказал:

– Детки, учитесь, после протопопами будете. Видно, сразу угадал, по какой дороге оба пойдут.

В академии братья получили фамилию Левшиных. Жили вначале у своего старшего брата Тимофея, пономаря при церкви Софии Премудрости Божией, а потом у сродника их, диакона при церкви Спаса во Спасской, при которой отец их Георгий впоследствии был викарным священником.

Из этой церкви Петр ходил пешком в бурсу с краюшкой черного хлеба за пазухой. Это был его обед. Денег в семье недоставало, потому летней порой хаживал в школу босиком.

По праздникам голосистый Петр бойко читывал и стройно пел в Спасской церкви, так что однажды один из прихожан подарил ему сафьяновые коты с красной оторочкой, а другой дал поношенный бархатный камзол. «Я, – вспоминал позже митрополит Платон, – радовался этому едва ли не более, чем Андреевской ленте, и, любуясь ими, дорогой спотыкался; в школу ходил босиком, а коты нес под мышкою и обувал их, приближаясь к академии».

Учение давалось легко. Левшин выучился латинскому языку, пиитике, риторике, философии и богословию. Чувствуя недостаток образования, сам изучил географию и историю, которую полюбил на всю жизнь. Постоянным чтением исторических книг он основательно изучил отечественную и всеобщую историю. Особое его внимание привлек греческий язык. Учебных пособий недоставало, а книги купить было не на что. «Но чего не преодолевает горячее прилежание и тщание?» – говорит святитель в своей «Автобиографии»⁴⁰. Самые препятствия как будто усиливали в Петре Левшине твердое желание достичь намеченной цели. Он выпросил «услугою и ласкою» у состоятельного товарища грамматику Лащевского, переписал всю ее, тщательно срисовывая греческие буквы с печатных, и по этой грамматике учился языку. Для практики ходил в соседний греческий монастырь к Божественной службе. Познакомился там с греками и через какое-то время мог объясняться на чужом языке. Из греческих писателей Петр полюбил святителя Иоанна Златоуста. Говорил позже: «Для одного этого святителя можно учиться эллинскому языку».

Любя книги, перечитал все, что только мог найти в библиотеках при церквах Святой Софии и Спаса во Спасской: Четьи-Минеи, Пролог, «Камень веры» Стефана Яворского, «Маргарит», Полоцкого «Обед духовный». Маменька купила ему на развале, по случаю, «Цицероновы сочинения о должностях» и книгу историка Квинта Курция «Жизнь Александра Великого». Книги так понравились Петру, что он выучил их наизусть. Но всего более в то время увлекли его послания апостола Павла, в особенности первое – к Римлянам. Перечитав его раз двадцать, он знал его почти на память. Послание писалось для наставления истины и с давних пор считалось основой христианского богословия.

«Ибо я не стыжусь благовествования Христова, потому что оно всякому верующему есть сила Божия ко спасению, во-первых, Иудею, потом и Еллину. В нем открывается правда Божия от веры в веру, как написано: праведный верою жив будет...

Итак, братия, мы не должники плоти, чтобы жить по плоти; ибо если живете по плоти, то умрете, а если духом умерщвляете дела плотские, то живы будете»⁴¹.

Не раз и не два рождалась мысль: если могли проповедники, заведомо не книжные и простые⁴², так повлиять на мир, что возникшая в результате их проповеди совершенно новая культура в корне изменила мир, отчего этот мир ныне так глух к их словам?..

Жажда к знаниям сочеталась у Петра со склонностью к духовному. Когда в 1755 году в Москве был открыт университет, в качестве первых студентов приглашались туда и ученики академии. Предложение было заманчивым, но Левшин отказался принять его. Чисто светская направленность университетского образования не прельстила его.

По врожденной склонности к уединению, «он ограничил себя домом родственным, церковию Божиею и училищем Заиконоспасским»⁴³. В свободное от занятий время читал книги, готовил уроки, ходил в церковь, где был первым из читающих и поющих, за что любим был священниками и прихожанами. Впрочем, несмотря на свою любовь к наукам и уединению, замкнутым он не был. Все товарищи любили его за мягкосердечие и веселый нрав, услужливость, общительность, словоохотливость и остроумие. Он привлекал к себе умом и непорочностью нравов, живо отражавшихся на его красивом лице.

Одиннадцать лет провел Петр в академии. Переступив школьный порог девятилетним мальчиком, он вышел из стен родной академии двадцатилетним юношей.

***

За Валдайскими горами («горе-горы» называли их тогда) начинались болотистые земли. Лошади едва тащились. Колеса вязли в непролазной грязи.

Петербург замаячил впереди, и мысли заняли дела предстоящие.

Когда императрица выбрала Платона в законоучители к государю наследнику, иеромонах посчитал для себя главной задачей дать церковное воспитание Павлу Петровичу. При дворе (в церковной среде было известно о том) превозносились взгляды Вольтера, Дидро, Д’Аламбера; в присутствии императрицы нередко раздавались не только либеральные, но и кощунственные речи о христианстве и Церкви.

И таковое можно было услышать не только при дворе.

Вслед за Екатериной II и ее двором потянулись за идеями французских философов и другие русские аристократы. «Раз как-то, – вспоминал писатель Д.И.Фонвизин, близкий друг Н.И.Панина, служивший у него секретарем, – попал я на обед к одному графу, считавшемуся умным просвещенным человеком. Он был уже старых лет и все дозволял себе, потому что ничему не верил. Сей старый грешник отвергал даже бытие Божие. За обедом ему вздумалось открыть свой образ мыслей, или, лучше сказать, свое безбожие, при молодых людях, бывших за столом, и при слугах. Рассуждения его были софистические и безумие явное, но со всем тем поколебали душу мою»⁴⁴. Сам Фонвизин на первых порах увлечен был общим потоком и был не чужд некоторого вольнодумства⁴⁵.

Было ясно, на нападки антицерковников необходимо отвечать только укреплением веры.

Корень зла гнездился в существовавшем в России воспитании. Одни хранили верность преданиям и правилам старины, другие преклонялись пред блеском чужеземных мыслей. Люди старинных преданий верили – опыт житейский лучше всякого учения, – и большей частью предоставляли своих детей матери-природе. Они жили по пословице: лишь бы здоров был Иванушка да счастлив, а ум будет – всему научится⁴⁶. «Просвещенные» же родители возлагали свои надежды на иноземных учителей. Большинство из них стало приглашать к себе гувернеров, не разбирая ни нравственных их достоинств, ни их познаний. Толпы иноземцев, нисколько не приготовленные к важному делу воспитания, явились на Руси с предложениями своих корыстных услуг, и им-то родители стали вверять будущую надежду отечества.⁴⁷

Система воспитания, соблюдаемая такими педагогами, заключалась в том, что воспитанникам преподавались все науки, но тщательно умалчивалось о том, что называлось религией, Законом Божиим. Не упоминалось даже имя Иисуса Христа, никогда не говорилось о Евангелии или книгах Священного Писания. «Прибавьте к этому, – писал священник Морошкин, – еще то, что такие педагоги постоянно смеялись над всем русским, особенно над русскими церковными обрядами, над русским народом, над русским языком, и вы составите истинное понятие о русском юношестве, вышедшем из рук французских наставников. Это были совершенно не русские юноши, а французы с ног до головы, самые верные копии и снимки с их гувернеров и учителей... Это были французские эмигранты, но приехавшие к нам не из Парижа, а родившиеся в Москве и Петербурге...»⁴⁸

Очевидно, подобное попрание веры и нравственности должно было вызвать протест со стороны лиц, которым были дороги интересы Церкви. Иеромонах Платон сознавал это, как и то, что в первую очередь требовалось улучшить состав мало уважаемого духовенства, для чего необходимо было повышать уровень духовных школ.

Но главное, главное Платон видел в том, чтобы подготовить для России праведного государя, преданного Православной Церкви.

Не ведал благочестивый наставник, в какую пучину окунется он, приехав к Петербургу, не знал, какие страсти разгорались в царском дворце.