XIII глава

Впервые в Тверскую епархию преосвященный Платон приехал 15 мая 1771 года, минуя карантины, поставленные на дорогах из-за свирепствовавшей в Москве моровой чумы.¹¹⁹

«Встреча была у Вознесенья, и оттоль, облачившись, изволил итить в собор для служения литургии. Оный день была Пятидесятница», – запишет в дневнике один из тверских купцов¹²⁰.

Вступив в должность, архиепископ Платон обратился ко всем жителям с пастырским посланием, призывая соблюдать благочестие. Послание было зачитано во всех церквах.

Владыка ревностно занялся устройством епархии. Для благочинных издал «Инструкцию», как управлять вверенною им частью. Благочинных он намеревался сделать активными проводниками мер, направленных на улучшение дел на местах.

Для ставленников Платон составил сокращенный Катехизис с приложением церковных правил из Кормчей книги и «Духовного регламента» и написал «Присягу на священнослужительские чины (должности)». Для детей издал два кратких Катехизиса в вопросах и ответах и написал христианское нравоучение для первой русской Азбуки, изданной для народных училищ: буди благочестив, уповай на Бога и т.д.¹²¹

В архиерейском загородном доме, называемом Трехсвятским, который так нравился ему (дом деревянный, с большим садом и прудами), Платон устроил консисторию, разобрал архив и принялся приводить расстроенные дела в порядок.

Удалившись от двора и Синода, архиепископ особо начал входить в дела паствы. В управлении ею единственное его намерение состояло в том, чтобы исправить духовенство, «производя сколько возможно лучших священников, а худых или исправляя, или неуправляемых лишая звания»¹²².

В производстве дел прямодушный, чуждый мздоимства архиепископ Платон не взирал ни на просьбы, ни на слезы, если то находил несообразным с законною справедливостью. Этим пользовались враги Платона, опасавшиеся его ума и влияния. Было время, когда только дружба с Г. А. Потемкиным спасала его от царской опалы.

Заняв запущенную кафедру, он показал, что обладает не только даром проповедника, но и талантом администратора. Образование духовенства, его материальная обеспеченность, благолепие храмов, благоустройство обителей стало предметом неусыпных забот архиерея.

Архиепископ Платон не мог не видеть – при Екатерине II роль духовенства становилась менее важною. Приходское духовенство в сравнении со временем Елизаветы Петровны большим авторитетом не пользовалось. А ведь наибольшее влияние на состояние нравов в России всегда имело духовенство.

Размышляя о прежних архипастырях, владыка скажет о значении их проповедей: «Было их время при Елизавете Петровне: надобно было тому щелчка дать, другого с рук сбыть – к проповеднику! Тот с кафедры отправлял прямо в геенну такого царя, в котором милость не соглашалась с правосудием и оттого не скоро карала злодеев. Иной приговор до проповеди не один год лежал на столе; после проповеди с приложением сходил со стола»¹²³.

Очевидно, сложившаяся при Екатерине II ситуация требовала перемены.

Стесненное материальное положение рядового белого духовенства в епархиях усугублялось обилием мелких приходов. Порою в них насчитывалось лишь несколько дворов прихожан. Утеснялась церковь и помещиками. Владыка Платон мог слышать о том, как поручик Болотов, посадив приехавшего к нему попа за стол и налив вина, за непитье ударил его в щеку, а потом бил палкой. Помещик оправдывался тем, что сельский поп должен ему во всем повиноваться и что он имел право наказывать попа за «непослушание».

А скольким унижениям подвергалось низшее духовенство от высших служителей Церкви! Лихоимство было повсюду. Секретарь ярославской консистории, например, установил даже «лихоимственную таксу». За перевод из одной церкви в пономари к более доходной полагалось 15 рублей, за оставление без наказания за дерзкие слова – 40 рублей, за обещание не показывать в ведомостях порочными – 50 рублей.¹²⁴

Забитый сельский священник, который сплошь и рядом терпел горькую нужду, не мог иметь большого и доброго влияния на крестьянское население.

Владыка Платон решил, «сколько возможно, уменьшать причт, чтобы излишних и ненужных не было»¹²⁵, истребляя злоупотребления, введенные обычаем и давностью. Скудные и малочисленные приходы владыка упразднял или приписывал к другим приходам, чтобы «более доставить духовенству пропитания... Ибо приметил, чем скуднее причетники, тем более впадают во всякие бесчинства»¹²⁶.

Не ценил владыка Платон выборы и рекомендации прихожан, прекрасно понимая, что по большей части эти выборы пристрастны или «вынуждены просьбами лиц, не имеющих другого достоинства, кроме уменья докучать, кланяться и плакать»¹²⁷. Крестьянам, просившим у него себе избранного ими священника, обыкновенно говорил:

– Ваше дело орать да пахать, а мое вам попов давать.

Разумеется, сначала роптали на архиепископа и в таких его распоряжениях видели оскорбительное для себя самовластие; а потом благодарили его, потому что приходы получали достойных пастырей.

Пресек владыка Платон и утвердившееся в епархии обыкновение оставлять священнические места по родству: за детьми, братьями, зятьями. «Милосердие с нарушением правды есть слабость и обида», – полагал владыка. В таких случаях, как правило, достойные люди бывали обойдены.

Поступки преосвященного многим, повторимся, были не по нраву и вызывали нелестные отзывы, но кончилось тем, что большая часть паствы оказалась довольною его действиями, увидев наступавший порядок.

Тверская семинария была на особом счету у владыки. На все свое содержание она получала только 800 рублей в год. Владыка Платон увеличил эти средства, испросив у императрицы 1 200 рублей прибавки. Улучшив содержание семинарии, он увеличил число ее учеников и семьдесят из них послал для дальнейшего обучения в Троицкую семинарию.

Внимание архиепископа к семинарии было столь велико, что он даже принимал непосредственное участие в выборе и покупке книг для ее библиотеки, не ограничиваясь при этом одними лишь книгами богословского содержания. Покупались и книги, относившиеся к общеобразовательным предметам, предназначенные как для учителей, так и для учеников – для развития их умственного кругозора¹²⁸.

Стремясь подготовить лучших кандидатов на священ-нослужительские места, владыка Платон увеличил число существовавших в Тверской епархии духовно-учебных заведений. Открыл духовные училища в Торжке и Осташкове¹²⁹. Для материального их обеспечения воспользовался средствами тверских монастырей, сборами с духовенства, доброхотными пожертвованиями. Нилова пустынь, например, давала деньги на содержание Осташкинского училища; Житенный монастырь снабжал училище дровами¹³⁰. Благодаря заботе владыки, количество учащихся в школах Тверской епархии увеличилось до 800–1000 человек.

Прилагал владыка ревностное старание и о благолепии церковном.

Тверской кафедральный собор требовал обновления. Голые стены нуждались в росписи, обветшалый иконостас нужно было приводить в порядок. Кое-как собрав нужную сумму, владыка принялся за дело. В соборе обновили иконостас и престол, сделали двое хоров.

Через год неизвестный тверской купец запишет в дневнике: «В 1773 году месяца июня¹³¹ дня в собори зачата стенная писаня при ирхеепискупе Платоне»¹³².

Приведем и другие дневниковые записи купца.

«В 1772 году у Пакрава церковь каменная зделана и отбелена совсем месяца сентября. 1774 году октября 1 дня освещена.

В 1772 году месяца августа у Кузьмы Демьяна зделана церковь и стенное писание окончена...»¹³³

Обозревая свою епархию и проповедуя везде слово Божие «к назиданию и исправлению», архипастырь во всё вникал и делал полезные распоряжения. В свой первый приезд владыка посетил Кашин и его уезд и Калязинский монастырь, откуда направился в Лавру.

В то время как владыка Платон устраивал Тверскую епархию, в Московской епархии в один из дней случился казус. В день Богоявления архиепископ Амвросий служил в Успенском соборе. При возглашении его имени протодиакон по ошибке вместо Амвросия возгласил Платона. Такая обмолвка была сродни предвестию. Преосвященный не мог скрыть своего неудовольствия и сказал протодиакону:

– Сбываешь, что ли, меня?

Худые вести приходили из Москвы. Чума беспощадно косила жителей древней столицы. Народ умирал тысячами. Главнокомандующий граф Салтыков бежал из Москвы в свою деревню. В городе в это бедственное положение не было ни полиции, ни войска, разбои и грабежи производились уже среди белого дня. По словам очевидца, фурманщики, или, как их тогда называли, «мортусы», в масках и вощаных плащах длинными крючьями таскали трупы из выморочных¹³⁴ домов, других поднимали на улице, клали на телегу и везли за город, а не к церквам, где прежде покойников хоронили. Человек по двадцать разом взваливали на телегу.

Трупы умерших выбрасывали на улицу или тайно зарывали в садах, огородах и подвалах. Мор начался в Коломне, Ярославле...

Посетив на пути своем Троицкую Лавру, архиепископ Платон увидел в обители многих укрывающихся здесь москвичей. В честь избавления святой обители от губительной язвы владыка установил каменную доску с надписью в стену Троицкого собора.

12 августа жертвою чумы стала мать преосвященного Платона, Татиана. Ее погребли на кладбище Новодевичьего монастыря.

В сентябре пришло известие о начавшемся в Москве бунте, а следом – страшная весть об убийстве архиепископа Амвросия.

Посланный в Москву действительный статский советник Александр Саблуков сообщал 19 сентября 1771 года:

«...0 московских обстоятельствах донесть имею обстоятельно. Они состоят в том: дней десять назад как стало здесь известно, что явился на Варварских воротах образ Боголюбской Богородицы, где и сделалось великое богомолье и великая теснота и сбор деньгам; а как болезнь от прикосновения весьма прилипчива, то покойный здешний преосвященный распорядился снять со стены икону> и казну велел запечатать; и как скоро для сего только прислано было 15-го числа около вечера, то бывшая тут чернь, не повинуясь сему, тотчас взбунтовалась и ударила в набат. И как собралось множество черни, и, побив сию присланную команду, пошла ночью на 16-е число, разломав железные ворота, в Чудов монастырь, дабы там найти и убить архиерея, который уже тогда потаенным образом и в сером кафтане ушел в Донской монастырь. То они в удовольствие нашли, чтоб разграбить, переломать все в покоях, где он жил, также и в домашней его церкви... 16-го числа, около обеда, человек с двести бунтовщиков <пришли> в Донской монастырь, где и нашли преосвященного и, вытащив его из алтаря на поле, убили его каменьями, и убили до смерти. А в то же время случившаяся в Кремле чернь разломала в Чудовом монастыре купеческие погреба с винами, стала пьянствовать, и Кремль был так страшен от сих пьяных бунтовщиков, что они всех входящих туда солдат побивали каменьями. Чего ради П. Д. Еропкин¹³⁵ (который находился один из господ в Москве) приказал собрать все военные команды и несколько пушек, дабы сих бунтовщиков разогнать и усмирить»¹³⁶.

По усмирению бунта в Москву был прислан Г. Г. Орлов. Он приехал в столицу 26 сентября, когда стояли ранние холода и чума заметно уже ослабевала. Вместе с Орловым прибыли команды от четырех полков лейб-гвардии с необходимым числом офицеров. По приказу Орлова 4 октября состоялось торжественное погребение убитого архиепископа Амвросия¹³⁷. На месте его убийства поставили каменный крест.

***

Во второй свой приезд в епархию, в 1774 году, архиепископ Платон посетил с уездами города: Старицу, Одоев, Ржев-Володимиров, Осташков, Нилову пустынь и Торжок. Везде старался делать полезные распоряжения и «проповедовал слово Божие к назиданию и исправлению».

К осени отправился в Троицкую Лавру, где пробыл без малого три месяца.

В конце августа владыка вернулся в Тверь, где при многолюдном стечении не только тверских, но и окрестных жителей, намеренно приехавших на духовное празднество, освятил обновленный кафедральный собор.

«В собори окончили стенная писание и освещение была собору и <мощи> благовернава <князя Михаила Ярославовича> носили круг собора. Ирхерей Платон святил в 1774 году августа 31», – запишет в своем дневнике тверской купец¹³⁸.

Судя по записям купца, в том же августе «10-го дня у Троицы у Белай канастас исподний ярус поставили и позолотили и госпоцки праздники и месные образа написали.

У Микиты Мучиника церковь освятили за Тверцою 1774 году сентября 25-го числа.

У Катерины Мученицы зачели буб бутить на церковь 1774 году сентября 20-го дня»¹³⁹.

Во время служения в Тверской епархии архиепископ Платон любил бывать в Николо-Пешношской пустыни, основанной учеником Преподобного Сергия, Мефодием¹⁴⁰. Находилась она в 25 верстах от уездного города Дмитрова, на реке Яхроме. История монастыря насчитывала четыре с лишним столетия. Название его произошло оттого, что Мефодий при строительстве обители трудился сам, «пешнося» бревна через реку. Преподобный Сергий часто посещал своего ученика в его уединении. Предание гласило, святые Сергий и Мефодий вместе копали рвы для келлий, выкопали два пруда и посадили аллею из вязов, сохранившуюся до платоновских времен. По учреждении обители, с благословения святого Сергия преподобный Мефодий стал в ней первым игуменом. Скончался он в 1392 году. Чудотворные мощи преподобногопокоились в обители.

С 1542 года в монастыре на покое проживал бывший епископ Коломенский Вассиан. В 1553 году по пути в Кирилло-Белозерский монастырь Николо-Пешношский монастырь посетил Иван Грозный. По преданию, царь спросил Вассиана:

– Отче, как лучше править государством? На что получил ответ:

– Если хочешь быть истинным самодержцем, не имей советников мудрее себя; держись правила, что ты должен учить, а не учиться, повелевать, а не слушаться. Тогда будешь твердым на царстве и грозою для вельмож.

Иван Грозный на это сказал:

– Сам отец мой не дал бы мне лучшего совета. Вскоре после этого царь пожаловал монастырю дворцовое село Суходол и 25 деревень.

В 1764 году монастырь был упразднен, храм его обращен в приходскую сельскую церковь, но в 1766 году по ходатайству помещика, действительного статского советника генерал-майора Михаила Веревкина, монастырь возобновили.

Первым из иерархов, обративших внимание на обитель, был преосвященный Феофилакт, епископ Переяславский, – она принадлежала к его епархии. Епископ вызвал из Введенской Островской пустыни строителя Игнатия, вместе с ним прибыл и иеромонах Макарий. При Игнатии, который был довольно строг и взыскателен с монашествующими и деятелен относительно внешнего управления, мало-помалу в монастыре водворился порядок. Явились и щедрые вкладчики, помогавшие ему в средствах¹⁴¹. По смерти Игнатия на его место заступил Макарий; ему-το в особенности и был обязан Пешношский монастырь своим совершенным восстановлением. Он настоятельствовал 23 года¹⁴².

Приложил немало трудов к восстановлению монастыря и владыка Платон. Он часто ставил другим настоятелям в пример иеромонаха Макария и его обитель. Приезжая в монастырь, владыка не оставлял ни одного угла без осмотра; поднимался на высокую колокольню и оттуда обозревал окрестности обители.

– Пешноша в моей епархии – вторая Лавра, – позже говаривал владыка.

Можно сказать, его стараниями монастырь стал одним из крупнейших духовных центров в России.

В спокойное от дел время архиепископ Платон любил прохаживаться в своем саду, им обустроенном, и ходил в Желтиков монастырь, неподалеку от Трехсвятского, с ближними своими духовными друзьями. От больших собраний он и у себя, и на стороне всегда удалялся. Жил, как монах, уединенно.

Много трудясь, владыка прикипел сердцем к своей епархии. Часто говорил, даже обещался ни в какую иную епархию не переходить, но Бог, видимо, судил иначе.

В начале 1775 года, в январе месяце 20-го дня, прибыла в Тверь императрица¹⁴³. Архиепископ принял государыню надлежащим образом.

Посетив обновленный кафедральный собор, она сказала владыке Платону:

– Вы так украсили собор, что я подобно красивого мало видала.

На другой день, 21 января, при самом отъезде Екатерина II вручила ему два указа.

– Подайте их, где надлежит, – сказала она.

Проводив императрицу, владыка прочитал указы. Один из них повелевал Синоду перевести архиепископа Тверского Платона в Московскую епархию, с удержанием места архимандрита Троицкой Лавры, другой повелевал выдать ему же из казны 5000 рублей, и притом пожалована была бриллиантовая с аметистами панагия, которую вручил ему позже Григорий Александрович Потемкин¹⁴⁴, бывший в особой милости у императрицы¹⁴⁵ и друг Платона.

Увидев, что ему надлежит оставить Тверь и переселиться в Москву, владыка зарыдал.

«...Не только не хотелось ему оставить Твери, но и боялся Москвы, зная ее многолюдство и знатность жителей, – писал позже митрополит Платон в „Автобиографии“, – не только воображал умножение забот, но и боялся своего собственного нрава; и зная и привыкши другим не ласкать, а поступать единственно по собственному беспристрастному разумению и по уверению незазорной совести, несмотря ни на кого и ни на что, думал чрез то много навлечь на себя недоброжелателей; чем принудят его отказаться от сей епархии или по своей воле, или и противу воли его. Что после некоторым образом и сбылось; но совсем иначе...

Однако, как бы там ни было, поплакав, владыка Платон начал собираться в Москву; не для того, чтоб быть ему архиепископом Московским (ибо и без того надлежало ему для присутствия в Синоде ехать в Москву, поскольку годовой срок отпуска кончался), но чтоб предстать пред императрицей с прошением об увольнении от Московской епархии».¹⁴⁶

Принятое решение вызвано было еще одной причиной, о которой владыка Платон не упоминает в «Автобиографии». Московское духовенство, повторимся, опираясь на всесильного духовника Екатерины II Иоанна Панфилова, заносчиво держало себя перед своими «владыками». Императрица по его подсказке склонна была решать все церковные дела в интересах белого духовенства, но не черного. И потому архиепископ Платон даже испугался предстоящих ему стычек с белым духовенством. Он со слезами просил своих учеников – наследника Павла Петровича и его супругу Наталию Алексеевну – избавить его от Москвы и ее «заносчивых попов»¹⁴⁷.

В Твери со вниманием следили за происходящим.

Тверской купец, оставшийся нам неизвестным, оставил следующую запись в дневнике: «22-го дня прибыл Его Высочество великий князь Павел Петрович и с княгинею Наталиею Алексеевною. Здесь ночевали и 23-го поехали в Трехсвятское к преосвященному Платону, а оттоль изволили ехать по улицам, и так – в путь.

26-го дня выехал в Москву преосвященный Платон, здесь был при епархии 3 года 8 месяцев и 11 дней»¹⁴⁸.

Горечь угадывается в этой записи.

И не одному тверскому купцу горько было при мысли, что архипастырь может оставить свою епархию.