XII глава

В Тверь, на кафедру, 33-летний архиепископ Платон смог прибыть не сразу. Задержали дела в Синоде и при дворе. В июне 1773 года в Гатчине Екатерина встречала невесту Павла Петровича – Гессен-Дармштадтскую принцессу Вильгельмину. Тогда же впервые наследник русского престола увидел свою избранницу. Архиепископ Платон был избран в законоучители невесте великого князя Павла Петровича. Того пожелали принцесса и ее мать, читавшие в немецком переводе его «Богословие». Хотя архиепископ Платон по тогдашним обстоятельствам и уклонялся от этой должности, но должен был уступить просьбе наследника Павла Петровича и убеждениям матери Вильгельмины¹⁰⁰.

– Я не польстилась бы на все царства мира, – сказала она ему, – когда бы не уверена была, что дочь моя спасется и в этом законе, как христианском, если только пребудет добродетельною.

Но более всего владыку Платона склонило к принятию решения то обстоятельство, что он видел искреннее расположение к православной вере в принцессе.

Архиепископ Тверской взялся подготавливать ее, родившуюся в лютеранском исповедании, к принятию Православия.

15 августа 1773 года владыка торжественно совершил священный обряд присоединения невесты наследника к Греко-Российской Церкви, приобщив принцессу Вильгельмину (после миропомазания она была наречена Наталией Алексеевной) Святых Христовых Таин и сказав ей приветственную речь. Почтительная к своему наставнику принцесса избрала его своим духовником и с той поры почитала его своим другом¹⁰¹.

Бракосочетание наследника престола, состоявшееся в воскресенье 29 сентября 1773 года, было окончанием его богословского учения, и законоучитель за свои уроки, продолжавшиеся десять лет, награжден был пенсионом в 1000 рублей. Вслед за тем он отправился в свою епархию, которой до того времени управлял из Петербурга и редко из Твери – во время коротких наездов.

Забегая вперед, скажем, Тверскую кафедру архиепископ Платон занимал четыре с небольшим года. И в этот период большую часть времени он жил в Петербурге, посещая тверскую паству только в периоды отпусков. Их он имел два: первый – в 1771 году, а второй – в 1774–1775 годы.

В письме от 23 января 1774 года владыка Платон писал государыне: «Имея врученную мне по Божию и Вашего Императорского Величества благоволению епархию, чувствую на совести моей всегдашний долг, дабы во управлении оныя соответствовать тем обязательствам, которые на меня возложены Божиими и Вашего Императорского Величества законами. Чему дабы я мог совершеннее удовлетворить, почитаю за нужное видеть персонально состояние церквей, духовенства и паствы. И хотя я по всемилостивейшему Вашего Императорского Величества дозволению в 1771 году в епархию на 4 месяца был отпущен, но в оное краткое время по новости моей во все, что нужно было, персонально взойти не имел удобности. Того ради, Ваше Императорское Величество, всенижайше прошу... всемилостивейше уволить меня в епархию на год»¹⁰².

Отпуск был предоставлен архиепископу Тверскому.

* * *

Императрица Екатерина II начиная с исхода 1768 года была озабочена целым рядом внешне- и внутригосударственных проблем.

Манифестом 18 ноября 1768 года была объявлена война Оттоманской Порте; продолжалась борьба с польскими конфедератами; в 1770 году в Москве появилась моровая язва, вызвавшая открытый мятеж. В 1771 году опасно заболел цесаревич, и власть императрицы, казалось, повисла на волоске. В 1772 году, используя удачную обстановку (русские войска находились далеко от Петербурга и не могли быть срочно переведены в неспокойную Варшаву), Фридрих Прусский настоял на разделении Польши¹⁰³не в ущерб себе¹⁰⁴ и, наконец, с 1773 года на юго-восточной окраине России разыгралась пугачёвщина. Этот грозный бунт начался накануне женитьбы цесаревича Павла Петровича¹⁰⁵. Много загадок он оставил. Достаточно сказать, что и по сию пору никто из историков не ответил на вопрос: откуда взялись деньги у казака-дезертира Пугачева на вооружение своей армии? И случайно ли совпадение этих двух событий: задуманная императрицей женитьба сына и возникшее пугачевское волнение, заставившее всех помещиков России следить более за действиями армии Пугачева, нежели за грядущими событиями при дворе? Впрочем, предоставим возможность решить этот вопрос добросовестным историкам.

20 сентября 1772 года великому князю Павлу Петровичу исполнилось восемнадцать лет. Ни торжеств, ни раздач, ни производств, каковыми обычно сопровождались все сколько-нибудь значимые даты в жизни двора, не было.

«В прошлом месяце, – писал Сольмс¹⁰⁶ 7 декабря того же года, – великому князю наступил девятнадцатый год¹⁰⁷, признаваемый сроком совершеннолетия для германских князей, а потому императрица торжественно отреклась от управления его наследственными владениями в Голштинии и передала их ему. По этому случаю она сказала ему небольшую речь об обязанностях государей и поручила ему заботиться о своих подданных, управляя ими просто и справедливо. Ожидали, что эта торжественная церемония пройдет с некоторым блеском, но она имела место в покоях императрицы в присутствии только... Панина и... Сальдерна»¹⁰⁸.

Это была явная победа Екатерины II над сыном. Однако формальное объявление Павла Петровича совершеннолетним немецким князем не снимало вопрос о соправительстве.

Сторонники великого князя заговорили о том, что отныне он должен принимать деятельное участие в управлении государством; что Екатерине, если она не намеревается сойти с престола, надлежит поступиться частью своей власти в пользу сына. На том при ее восшествии на престол, напомним, особо настаивал Н.И. Панин. Но Екатерина, укрепившись во власти, теперь желала одного: избавиться от ставшей обременительной опеки братьев Орловых и удалить от двора опасных для нее сторонников сына. Задумав в конце 1772 года женить наследника, она имела возможность, воспользовавшись предстоящим браком, с которым заканчивалось воспитание великого князя, удалить от двора и обер-гофмейстера Панина.

Задуманное с необычайной настойчивостью претворялось в жизнь.

В конце июля 1773 года стало ясно, что Панина после свадьбы великого князя выселят из Зимнего дворца. Покои воспитателя располагались рядом с комнатами Павла. Но теперь рядом с мужем должны быть устроены апартаменты его жены. Тогда же резко обострились отношения Екатерины II и Павла, нерасположение которого к ней, по словам английского дипломата Гуннинга, достигло размеров, могущих иметь важные последствия в случае, если бы он был окружен людьми предприимчивыми и энергичными¹⁰⁹.

15 августа того же года в церкви Зимнего дворца совершилось миропомазание принцессы Вильгельмины; 16 августа в церкви Летнего дворца состоялось обручение царевича.

29 сентября 1773 года Павел Петрович женился на Гессен-Дармштадтской принцессе. За неделю до того, в годовщину своей коронации, Екатерина II лишила Никиту Панина поста обер-гофмейстера¹¹⁰, но пилюля была подслащена. Панин был осыпан милостями Екатерины II за воспитание наследника: «Звание первого класса в ранге фельдмаршала с жалованием и столовыми деньгами... 4152 души в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, 100000 рублей на заведение дома, серебряный сервиз в 50000 рублей, 25000 ежегодно пенсии сверх полученных им 5000 рублей, ежегодное жалование по 14000 рублей, любой дом в Петербурге, провизии и вина на целый год, экипаж и ливрею придворные»¹¹¹.

Как тут не вспомнить Дидро с его советом, данным Екатерине для предотвращения дворцовых переворотов: главное средство – не давать разоряться тем, кто опасен для власти.

Удален был от двора и недавний фаворит императрицы – граф Г. Г. Орлов. Придворный проповедник архимандрит Платон загодя, напомним, был пожалован в архиепископы в Тверь.

Довольная таким исходом, Екатерина II сказала: «Мой дом точно вычищен».

Но случилось непредвиденное: в невестке государыня обрела соперника. Наталия Алексеевна обладала сильным характером. Осторожный Панин неожиданно увидел в ее лице не только союзника, но и вдохновителя борьбы за права своего воспитанника. Наталия Алексеевна возглавила оппозицию против императрицы. Имеет смысл привести следующие строки из «Записок» племянника панинского секретаря, декабриста М. А. Фонвизина: «Мой покойный отец рассказывал мне, что в 1773 или 1774 году, когда цесаревич Павел достиг совершеннолетия и женился на дармштадтской принцессе, названной Наталией Алексеевной, граф Н. И. Панин, брат его фельдмаршал П.И.Панин, княгиня E. Р. Дашкова, князь Н. В. Репнин, кто-то из архиереев, чуть ли не митрополит Гавриил, и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров вступили в заговор с целью свергнуть с престола царствующую без права Екатерину II и вместо нее возвести совершеннолетнего ее сына. Павел Петрович знал об этом, согласился принять предложенную ему Паниным конституцию, утвердил ее своей подписью и дал присягу в том, что, воцарившись, не нарушит этого коренного государственного закона, ограничивающего самодержавие.

Душою заговора была супруга Павла, великая княгиня Наталия Алексеевна, тогда беременная. При графе Панине были доверенными секретарями Д. И. Фонвизин и Бакунин (Петр Васильевич), оба участники в заговоре. Бакунин из честолюбивых, своекорыстных видов решился быть предателем. Он открыл... князю Григорию Орлову все обстоятельства заговора и всех участников – стало быть, это сделалось известным и Екатерине. Она позвала к себе сына и гневно упрекала ему его участие в замыслах против нее. Павел испугался, принес матери повинную и список всех заговорщиков. Она сидела у камина и, взяв список, не взглянув на него, бросила бумагу в камин и сказала: „Я не хочу и знать, кто эти несчастные“. Она знала всех по доносу изменника Бакунина.

Единственною жертвою заговора была великая княгиня: полагали, что ее отравили или извели другим образом... Из заговорщиков никто не погиб...»¹¹²

Можно ли было чувствовать себя спокойным при дворе и в Синоде архиепископу Тверскому, когда он был духовником Наталии Алексеевны и не мог не быть в курсе ее дел!

Упомянем и еще об одном событии того времени, связанном с именем архиепископа Платона.

28 сентября 1773 года экипаж обер-егермейстера генерал-аншефа Семена Нарышкина привез в Петербург пожилого человека с умным лицом, одетого во все черное. Это был французский философ, энциклопедист Дени Дидро. Он тогда находился в зените своей европейской славы. В России хорошо были известны его сочинения антиклерикальной направленности.

Екатерина встретила его с исключительной любезностью. С детских лет воспитывалась она на французский манер, и с юности духовной пищей ей служила французская литература. Да и само формирование взглядов императрицы происходило в ту пору, когда вся Европа жила по нравственно-интеллектуальным стандартам, рожденным на берегах Сены. Теперь же, когда обстоятельства заставляли ее искать союзников, приверженцев, оправдателей, хвалителей, она усиленно приглашала в Россию европейских знаменитостей.

Екатерина II давно поняла все значение дружбы или, по крайней мере, переписки, о которой бы все знали, с тем человеком, к чьему мнению прислушивалась вся просвещенная Европа. Вольтер, Ж. Л. Д’Аламбер, Д. Дидро, М. Гримм¹¹³ – своим авторитетом должны были укрепить ее положение в глазах легитимных монархов и общественного мнения. Екатерина II рассчитывала, и она не ошиблась, что Вольтер и энциклопедисты прославят ее имя и ее царствование. Подчеркнутое внимание, лесть и деньги – вот то оружие, пред которым бессильны даже мудрейшие. Екатерина умело пользовалась этим оружием, очень быстро приобретя надежных и влиятельных союзников в лице французских интеллектуалов, единственным исключением из которых оказался чуждый какого-либо кокетства Жан-Жак Руссо.

«Престиж Екатерины в Европе, – отмечал биограф императрицы, – был почти всецело основан на восхищении, которое она внушала Вольтеру; а этого восхищения она сумела добиться и поддерживала его с необыкновенным искусством, при необходимости она даже платила Вольтеру за него. Но этот престиж ей не только помогал во внешней политике, он и внутри государства окружил ее имя таким блеском и обаянием, что дал ей возможность потребовать от своих подданных той гигантской работы, которая и создала величие и славу ее царствования»¹¹⁴.

Сделаем паузу и отметим следующее: интерес императрицы к французскому Просвещению и его виднейшим представителям был вызван не только личными, но и государственными соображениями. Протягивая руку дружбы тогдашним властителям дум европейского общества, используя лесть и подкуп, Екатерина II рассчитывала на их поддержку в реализации своих политических замыслов, и она не ошиблась в своих ожиданиях: Вольтер, Ж. Л.Д’Аламбер, Дидро и Гримм верно служили ее интересам, оправдывая в глазах общественного мнения Европы действия северной Семирамиды, в том числе даже расправу с Польшей¹¹⁵.

Желая поддержать издателя энциклопедии и одновременно произвести впечатление, императрица купила у Дидро его библиотеку за очень высокую цену – 15 000 ливров, после чего оставила ее у него в пожизненное пользование и назначила философу еще 1000 франков жалованья, как хранителю ее книг. Дидро, пишут, поначалу лишился дара речи от этого поистине царского обхождения, а потом, будучи по натуре человеком сердечным и экспансивным, возглавил хор похвал в адрес Семирамиды Севера. Он даже уговорил недавнего секретаря французского посольства Клода де Рюльера не издавать написанные им «Анекдоты», в которых тот, будучи свидетелем екатерининского переворота, довольно прозрачно намекал на роль Екатерины II в убийстве собственного супруга.

Гостя в Петербурге, Дидро редактировал «планы и уставы» воспитательных учреждений. По просьбе императрицы он занимался также составлением проекта организации в России народного образования. Заодно Дидро осторожно пытался показать Екатерине опасность союза с королем Пруссии и склонить ее к сближению с Францией, в чем, правда, не преуспел. Но ему удалось спасти более двадцати французских офицеров-волонтеров, сражавшихся в рядах польских конфедератов против русских войск и оказавшихся в плену. Государыня милостиво снизошла к просьбе своего друга-философа и отпустила пленных французов на родину¹¹⁶. «Ах, друзья, что за государыня, что за необыкновенная женщина: это душа Брута в образе Клеопатры!» – восторженно писал Дидро¹¹⁷.

Государыня принимала философа частным образом три раза в неделю, пополудни. Она садилась с шитьем на роскошном диване, гость усаживался в удобное кресло напротив. Дидро готовил длинные записки, которые и читал ей, а потом они рассуждали и даже спорили о прочитанном. Немудрено, что желая блеснуть пред именитым гостем своим придворным Златоустом, она устроила встречу философа с архиепископом Платоном.

Беседуя с молодым архиереем, Дидро снисходительно иронизировал.

– Знаете ли вы, святой отец, философы говорят, что нет Бога, – обратился он к Платону.

– Это прежде них сказано, – последовал ответ.

– Когда и кем? – спросил софист.

– Пророком Давидом, и вот его слова: «Рече безумен в сердце своем: несть Бог».¹¹⁸

Утверждают, Дидро таким ответом, произнесенным по-латыни, не только был пристыжен, но и выразил иерарху свое восхищение.

О словах русского архиерея, сказанных Дидро, вскоре узнали в Европе.

Через пять месяцев, покидая Петербург, Дидро уезжал в собственной английской карете, в шубе и муфте, с тремя тысячами рублей, подаренными государыней. Но облагодетельствованный Екатериной II, по возвращении во Францию, Дидро категорически не советовал художнику Грёзу принимать ее приглашение, поскольку у нее «взбалмошная голова», и она может отправить его путешествовать в Сибирь.