XIV глава

27 января 1775 года, тотчас по прибытии в Первопрестольную, архиепископ Платон поспешил ко двору с прошением об увольнении от Московской епархии. Генерал-аншеф Григорий Александрович Потемкин, любя его, не хотел принимать прошения.

– И всем прикажу, чтоб никто не принимал, – сказал он.

Владыка стоял на своем.

– Указ у меня, и не буду объявлять его в Синоде, пока прошение не будет представлено императрице.

Потемкин согласился.

Через несколько минут генерал-аншеф вернулся из кабинета императрицы¹⁴⁹. На своем прошении архиепископ Платон прочитал резолюцию, написанную Екатериной II: «Держусь моего указа».

Оставалось только повиноваться.

Москва еще жила разговорами о казни Пугачева. Схваченный на Яике недавними соратниками и сданный властям, он был привезен в Москву, закованный, по приказу Екатерины II, в цепи и посаженный в клетку.

4 ноября 1774 года его провезли по городу, выставив на показ многотысячной толпе желающих увидеть того, кто заставил содрогнуться империю, кого ненавидела знать, и, глядя на кого, простой люд все еще продолжал задумываться, а не настоящий ли это царь¹⁵⁰.

Разбойника подвергли допросу.

В последние дни декабря Пугачев предстал в Кремле перед трибуналом. Его приговорили к смертной казни через четвертование.

Казнь совершилась И января 1775 года на Болотной площади, за две недели до приезда императрицы в Москву. Люди буквально дрались, чтобы увидеть происходящее¹⁵¹.

После восстановления порядка императрица хотела или делала вид, что хочет понять причины бунта: был ли он поддержан или спровоцирован каким-либо иностранным государством в целях ослабления Российской империи? Такая гипотеза была выдвинута в ее окружении еще в 1772 году, когда участие в движении стали принимать мусульманские народы юга России. Это могло навести на мысль, что Турция, воевавшая с Россией, хотела таким образом заставить Екатерину перенести все внимание на эти неспокойные районы, а то и перебросить сюда войска с турецкого фронта. Идея показалась правдоподобной, когда в руки русским властям попали письма, направленные султану пресловутой княжной Таракановой¹⁵², выдававшей себя за внебрачную дочь императрицы Елизаветы Петровны¹⁵³. Автор писем убеждала султана не вести мирные переговоры с Россией, которая, как она писала, ослаблена и будет слабеть все больше из-за восстания Пугачева. Известно, что за спиной этой авантюристки действовали поляки во главе с князем Карлом Радзивиллом, который пытался сделать ее кандидатом на трон вместо «узурпаторши». Так вот, ее советы давали основания полагать, что Турция или какие-нибудь поляки могли быть зачинщиками этого движения¹⁵⁴. Пали подозрения и на Францию, поощрявшую турок к сопротивлению растущей мощи России. Дипломатия герцога Шуазеля, министра иностранных дел Людовика XV, спровоцировала нападение Порты на Россию в самое неблагоприятное для Петербурга время, когда императрица была занята польскими делами. А когда в России разгорелся пугачевский бунт, та же французская дипломатия заняла весьма двусмысленную позицию в отношении главаря бунта. У Екатерины была информация о якобы имевших место попытках установления контактов между французами и Пугачевым, а также об участии нескольких французских офицеров в боевых действиях на стороне мятежников¹⁵⁵. Теперь, после расспросов Пугачева на следствии, императрица убедилась (так она утверждала) – ни одна страна не участвовала в создании этой проблемы в России. Екатерина II призналась в этом Вольтеру. «До сих пор нет ни малейшего следа, что он был инструментом в руках какой бы то ни было державы, – писала она ему. – Надо полагать, что г-н Пугачев – изрядный разбойник, а не слуга чей-то»¹⁵⁶.

Думается, писала она все же со знанием дела. Для себя мы отметим два любопытных момента в этой истории, упущенных из виду историками. Думается, если бы Святейший Синод заявил о своем отношении к Пугачеву в начале бунта и отдал распоряжение о предании анафеме беглого дезертира во всех церквах, бунта могло бы и не быть. Но Синод молчал. И другая любопытная деталь: у Пугачева было одно из четырех знамен, когда-то принадлежавших голштинской гвардии Петра III. Каким образом попало оно к нему?

Принято считать, что староверы смогли похитить знамя в Петербурге и переслать Пугачеву на Яик. Но вспомним следующие строки из письма Екатерины II московскому генерал-губернатору Волконскому, председателю особой следственной комиссии по делу Пугачева: «Пугачева к вам везут. Не забудьте спросить о голштинском знаме<ни>». И это первое, что интересует ее в деле Пугачева. Но, получив нелепый ответ («Это знамя нигде не полонено, а найдены Перфильевым в двух сундучках два знамя: одно – с черным гербом, а другое, это когда его злодейскою шайкой разбита была легкая полевая команда под Дубовкою»), она, как ни странно, удовлетворилась им.

Знамя давным-давно раскассированной части никоим образом не могло оказаться в «сундучке» действующей армии, на театре военных действий. Екатерина II не могла не понимать этого. Стало быть, сделаем такое предположение, ее интересовала не сама истина о появлении у Пугачева этого знамени, которую она заранее знала, а любое благовидное укрытие этой истины.

Впрочем, оставим государыню в ее размышлениях.

Вернемся к владыке Платону.

Полученные от Екатерины II указы владыка Платон «объявил» в Святейшем Синоде, где и провозглашен был архиепископом Московским и Калужским, а также и Свято-Троицкой Лавры священноархимандритом¹⁵⁷. Так сбылось предвестие, которое находили в обмолвке протодиакона, когда тот в служении с Амвросием возгласил на литургии имя Платона.

Вскоре после вступления на Московскую кафедру в праздник Сретения Господня, 2 февраля 1775 года, преосвященный Платон отслужил в Архангельском соборе Божественную литургию, испросив помощи Божией на предстоящие труды.

С надеждой на помощь Верховного архиерея принялся он разбирать запущенные дела. Епархия находилась в самом бедственном положении.

После убийства архиепископа Амвросия государыня как бы в наказание более трех лет не назначала в Москву епархиального архиерея и сама ее не навещала. А потому неотложных дел, требующих скорого решения, накопилось много.

Архиерейские покои стояли в запустении. Духовные училища пришли в расстройство. За время чумы большая часть духовенства Москвы померла. На освободившиеся места Синодальная контора определяла по большей части бродяг из разных епархий, которые в своих местах не могли ужиться. Люди эти были не только не способные, но и невоздержные, а некоторые бесчинные. Нетрудно представить, какое разложение вносили они в среду московского духовенства и паствы.

И все это в Москве, которая насчитывала соборов и церквей до 295. Кроме того, указом Святейшего Синода от 11 апреля 1775 года объявлено было, что «из имевшихся в непосредственном ведомстве Святейшего Синода ставропигиальных монастырей, состоящему близ Москвы 1-го класса Саввину Сторожевскому и Николаевскому Греческому, Высочайше повелено быть в ведомстве Московского епархиального архиерея»¹⁵⁸.

Все требовало пригляда.

Пришлое духовенство скоро почувствовало твердую руку архипастыря. Священнослужителей, жизнь которых не соответствовала их сану, владыка запрещал в служении или переводил в другие места, а некоторых отправлял в монастыри «на исправление». На освободившиеся места назначал достойных¹⁵⁹. «...Чрез 15 лет едва не всю Москву снабдил учеными и добросовестными священниками», – напишет позже митрополит Платон в «Автобиографии». А в другом месте скажет о московском духовенстве: «Я его застал в лаптях и обул в сапоги, из прихожих вывел в залы к господам»¹⁶⁰.

Как и в Твери, ничто не ускользало от его внимания. Он составил перечень вопросов для благочинных иереев – того низшего звена в церковной иерархии, которое осуществляло повседневный надзор за рядовым духовенством и прихожанами, за благопристойным исполнением чина церковной службы. Им надлежало ответить:

1) где, какие церкви и и какими приделами находятся, какого они здания и достаточно ли снабжены утварью;

2) кто именно при церквах священно- и церковнослужители, обучались ли они в школах, и если обучались, то кто из них до какой школы доходил;

3) какого состояния священно- и церковнослужители в поведении и исправлении в своей должности;

4) у кого из священно- и церковнослужителей и сколько детей мужского пола, каких они лет и чему обучаются;

5) сколько при церквах приходских дворов и душ мужского и женского пола;

6) от чего и какие именно причты получают содержание;

7) есть ли в приходах раскольники и сколько их душ обоего пола¹⁶¹.

Платон все желал знать в подробностях¹⁶². Вскоре он перевел бесчестный «крестец» у Спасских ворот¹⁶³; убавил число домовых церквей; сильно уменьшил число приходских викарных или ранних священников, которые поступали с «крестца» и которых при одной церкви насчитывалось иногда до сотни. Мера была необходима для церкви. Но не все оказались довольны ею. Пострадавшие довели происшедшее до сведения Екатерины II, и она через генерал-губернатора произвела тайное дознание, а затем потребовала от Московского архиепископа объяснений, почему он прекратил в церквах служение ранних литургий¹⁶⁴. Владыка ответом убедил императрицу в необходимости сделанного. Сама она могла узнать – приходские священники стали пользоваться большим уважением и содержанием оставались довольны.

После моровой язвы 1771 года многие церкви оставались при малом количестве приходов, почему содержание церквей и причтов их было недостаточно. Владыка Платон бедные церкви начал упразднять и приписывать к другим церквам, размещая их приходские дворы к соседним церквам.

До его правления прихожане самовольно могли переходить от одного прихода к другому. Владыка запретил такие переходы.

Много труда приложил владыка к искоренению распространившегося среди священнослужителей пьянства. Еще архиепископ Амвросий, возмущаясь пороком, говорил, как проводили время «крестцовые попы»: «После служения, не имея собственного дома и пристанища, остальное время или по казенным питейным домам и харчевням провожают, или же, напившись допьяна, по улицам безобразно скитаются». Не отставали от них, несмотря на неоднократно полученные нарекания, и московские священно- и церковнослужители. Владыка Амвросий для пресечения пьянства велел объявить – кто таковых бесчинствующих пьяниц увидит на улице или в питейном доме и приведет тотчас в консисторию, получит вознаграждение: за священника – один рубль, за диакона – по 75 копеек, за церковника – по 50 копеек¹⁶⁵. Но искоренить пьянство преосвященному не удалось.

Архиепископ Платон и «сам неоднократно усматривал в Москве духовных лиц на улице пьяными и для восчувствования ими своего невоздержания и неисправности в жизни наказывал их или поклонами, или содержанием в монастыре»¹⁶⁶. А по возвращении из монастырей, по приказу владыки, обязывали таковых строжайшей подпиской в воздержанной жизни.

Бдительный надзор имел владыка и за канцелярией консистории. Строго преследовал за взяточничество, лишая за это канцеляристов чинов и должностей. Саму консисторию разместил в Чудовом монастыре, где она располагалась и прежде.

Владыка Платон начал устраивать архиерейский дом, разграбленный и разоренный во время народного бунта и убийства преосвященного Амвросия, а кроме того, не оставлял и своего любимого занятия – проповеди. Не станем говорить уже о его делах, которые он исполнял как настоятель и священноархимандрит Троице-Сергиевой Лавры.

20 мая 1775 года преосвященный Платон велел кафедральному протоиерею Петру Алексееву объявить в консистории, чтобы во всех московских церквах и монастырях, при всех священнослужениях по окончательном отпусте вспоминали между прочими и российских святителей, чудотворцев Петра, Алексия, Иону и Филиппа, благоверного царевича Димитрия, Василия Блаженного, преподобного Савву Сторожевского и на дни их празднества отправляли всенощные бдения по соборному благовесту. О чем и «объявлено по принадлежности»¹⁶⁷.

Много пришлось трудиться, но, как писал владыка Платон, «Бог помог архиепископу все перенести».

* * *

В конце июня 1775 года Екатерина II совершила паломничество в Троице-Сергиеву Лавру. Из Москвы шла она на богомолье с цесаревичем и его супругой, со всем своим двором в сопровождении чужестранных министров

Близ Лавры, в селе Клементьеве, государыню встретил сам архиепископ Платон со всем духовенством. Блистали на солнце золотые кресты, хоругви, святые иконы...

Владыка сказал Слово, отметив важность подвига государыни как разительного примера благочестия для подданных и выразив свою признательность.

Архиепископ умел говорить, государыня – слушать.

Вместе направились к обители. Во время шествия раздавался колокольный звон из Лавры и пушечная пальба со стен обители и валов. При вступлении в Святые ворота воспитанники Троицкой семинарии в белых одеждах, с пальмами в руках, поставленные в ряд по два человека от ворот до Троицкого собора, пели торжественный гимн.

Императрица шла по мостовой, усыпанной полевыми цветами.

Приложившись к мощам Преподобного Сергия, гости направились к архиерейскому дому, где владыка Платон с первенствующею братиею принес ее величеству и их высочествам Павлу Петровичу и Наталии Алексеевне свое поздравление с благополучным прибытием. От всей обители поднес он государыне хлеб-соль.

Вечером вся Лавра была иллюминована. На стенах ее «горели великолепные щиты в разных огнях с именами Екатерины, Павла и Наталии».

На другой день императрица после обедни неожиданно посетила владыку Платона, который, как пишут, встречая ее у себя в келлии, воскликнул:

– Откуда мне сие, егда Мати Господа моего прииде ко мне?¹⁶⁸

При этом поднес он в благословение императрице святые иконы.

Честолюбивая Екатерина была довольна услышанным.

Священноархимандрит Свято-Троицкой Лавры, стараясь занять внимание наблюдательной императрицы, показывал сокровища и достопримечательности монастыря. Она впервые присутствовала при обрядах пострижения в монахи и обращения раскольников в Православие.

Шесть дней провела Екатерина II в обители.

Накануне отъезда, после литургии, в знак благоволения государыня пожаловала на монастырь и семинарию 6000 рублей, а настоятелю Лавры – золотые часы, украшенные бриллиантами. Довольная его приемом, она торжественно изъявила ему свою благодарность¹⁶⁹.

Всякое хвалебное слово в свой адрес императрица выслушивала всегда со вниманием. Архиепископ же Московский Платон отчетливо осознавал, как надобны деньги на обустройство монастыря.