29. Блаженства

В духовно-нравственной подготовке к центру литургии – Евхаристии – нам сейчас предстоит взирание, созерцание, рассмотрение заповедей блаженства (см.: Мф.5:3–12), которые являются в Евангелии центром духовно-нравственного пространства.

Из всех псалмов Давида, может быть, одни из самых ценных – это именно те, которые составляют содержание первых двух антифонов на литургии²⁰¹. Но третий воскресный антифон – «блаженны» – представляется особенно важным, потому что в нем открывается третий акт подготовки в том образе движения к Божественной Евхаристии, который представляет собою литургия. Начальная подготовка, которая содержалась в первом антифоне, состояла в воспитании души в образе благодарения: «Благослови, душе моя, Господа». Второй акт подготовки состоял в воспитании души в гораздо более бескорыстном внутреннем переживании в состоянии, которое открывается в прославлении или хвалении Бога.

Наконец, третий акт представляет собою подготовку этическую. В некотором смысле можно было бы сказать, что этот акт менее существен, чем два первых, потому что и благодарение, если оно выходит за рамки простого цивилизационного действия, и тем более прославление и хваление являются актами мистическими, таинственными, при всей видимой понятности их. Что же касается заповедей блаженства, то они, как и все, что относится к этике, могут показаться сравнительно второстепенными, потому что хотя этика, конечно, чрезвычайно значительная вещь во всем содержании человеческой жизни, но она есть вещь прикладная. Существенная, но прикладная по отношению к главному, к духовному содержанию жизни. И если бы речь здесь шла о чистой этике, т. е. о некотором наборе пожеланий, мотивов и даже законнических указаний и их реализаций, то, очевидно, можно было бы сказать: «Понятно, очень хорошо, что такие указания даны и мы даже стараемся их выполнять и даже отчасти можно согласиться с тем, что все этическое содержание жизни имеет отношение и к духовной жизни, но все же хотя и является образом подготовки к Евхаристии, потому что душа должна быть наполнена верными нравственными смыслами и в Евхаристии, не только духовными и мистическими, но и нравственными, но все же это не самое главное».

Но мы имеем здесь дело с текстом новозаветным, а все, что включает в себя содержание Нового Завета, всегда, любое слово, имеет и таинственно-мистический смысл. А чаще всего даже и по существу – только таинственно-мистический. А все другие слова являются только прикрытием или, наоборот, откровением этого таинственного смысла, который отчасти остается распознаваемым через слова, а отчасти переживается некоторым таинственным действием души, которая через слова отчасти опознает это таинственное действие, которое предлагается Священным Писанием. Но это общие соображения.

Заповеди блаженства²⁰² по содержанию и структуре не похожи ни на какие законнические предписания и указания. Они не носят характера императива. В Евангелии немало того, что, по-видимому, имеет характер императивный как отрицательный, так и положительный, порою в некоторых частных, а порою предельно в общих или в образных смыслах: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень» (Ин.8:7). Понятно, что лишь в очень упрощенном понимании в этом предложении может слышаться прямой императив. Но глубокое духовное напряжение слов Христа означает гораздо больше, чем очевидная нравственная норма, которая заключается в двух словах «Не осуждай!»²⁰³

Все, что относится к этическим содержаниям, предлагаемым Христом, по своему главному смыслу одинаково. Но заповеди блаженства, которыми начинается Его первая нравственная проповедь, безусловно, несут в себе гораздо больше, чем просто нравственную осмысленность, поскольку они связаны с духовным переживанием тех смыслов, которые в этих нравственных нормах содержатся.

На самом деле сама форма блаженств не носит императивного характера. В них не говорится «становись нищим духом» или «ищи правду Божию», они не содержат прямого указания: «милосердствуй». В этом отношении все заповеди блаженства имеют общеусловный характер. Структура каждой из них совершенно одинакова. Они построены по трехчастной структуре. Первая часть содержит только одно слово – «блаженны». Третья часть в разных вариациях, но содержит тот же общий смысл, который сформулирован в первом блаженстве: «ибо их есть Царство Небесное». В каждом из блаженств это выражается по-разному, например: «потому что они сынове Божии нарекутся», «потому что они помилованы будут» и т. д. Каждая из этих заповедей имеет именно этот сущностный смысл; все остальное, что относится к третьей части каждой заповеди, – это оттенки, немаловажные, но все-таки только оттенки этого сущностного содержания – «ваше есть Царство Небесное». Средняя же часть, собственно, и содержит в себе тот смысл, который даже и неприлично назвать просто нравственным, тот духовный, смысл, входя в который, обретая который и исполняя который человек и обретает то содержание души и жизни, которое делает его априори блаженным, ибо по сути он получает вероятность, возможность и почти неизбежность обретения Царства Небесного как главного и неизбежного следствия того содержания жизни, которое содержится в каждой из заповедей для человека, когда оно становится для него жизненным, важным и определяющим смыслом жизни.

«Блаженны нищие духом, яко тех есть Царствие Небесное». Это первое блаженство – единственное демонстративно образное, и образ этот требует толкования. Образ, который может быть интерпретирован. Разные люди понимали его по-разному. Так, например, святой Григорий Палама полагал, что эта нищета духовная есть нищета в буквальном смысле, которую человек вольно принимает на себя. «Если хочешь быть со Мной раздай свое имущество нищим и следуй за Мной» (Мф.19:21). Но обычная интерпретация тоже достаточно понятна, так же как понятно слово, которое здесь является определяющим – смирение. Нищета духовная – это смирение: понятно, но неисполнимо. Образ понятен; смиренный – это тот, кто понимает, что все имеющееся у него суть малостоящее, включая и природные качества – ум, волю и пр.

У хорошо работающего сознания всегда имеются достаточные основания понимать эту заурядность. Например, любой не совсем дурак знает, что его ум очень часто ошибается. Но если ум есть некоторая категория внутреннего бытия, то, хотя ему свойственны неверности, ошибки, совсем не ценить его нельзя, хотя бы потому, что с его помощью совершаются некоторые технологические достижения в истории цивилизации (от колеса до Интернета). В своем автономном бытии он имеет именно технологический характер. Но это не значит, что следует пренебрегать умом²⁰⁴, направленным на духовное содержание жизни (и тем самым вообще умом). Ум, в котором открывается духовное содержание жизни, имеет несколько иной характер, но все же в основном сохраняет функции ума, и его правильно продолжать называть умом. Вместе с тем во многих вопросах, в том числе и в вопросах нравственных, и в вопросах догматических, и в вопросах философских, ум ошибается довольно часто, поэтому полагать его за инструмент совершенный не вполне правильно. Для того чтобы ум приобрел характер, ведущий к подлинному совершенствованию, к святости, безошибочности, надо, чтобы ум стал иным. Отчасти тот же, а отчасти иной²⁰⁵. Новый ум новой твари созидается из того же ума, но приобретшего иные жизненно-духовные установки. В этом, собственно, и есть смысл преображения христианского сознания – в том, что ум не просто начинает догматически думать иначе, принимает какие-то верные представления, нравственно соображать по-другому, он становится по структуре иным. Святитель Игнатий говорил, что желающие прийти ко Христу должны сложить у подножия Голгофы не только свое зло, но и свое добро, для того чтобы получить подлинное добро от Того, Кто висит на Голгофском древе. Задача в том и состоит, чтобы признать все свое несовершенным, а зачастую и просто плохим. А иной раз безобразным.

Ни с чем, с пустотой остаться невозможно и приходится просить. Вот она – нищета духовная. Нищета – это не просто бесплодное сознание своего несовершенства, пустоты и ничтожества, но связанное с этим желание и поиск от Бога получить то содержание жизни, которое окажется достойным личности, любящей Бога и ищущей верных жизненный путей. То есть нищий – это тот, кто идет и просит. Просто сознавать нищету, т. е. несовершенство своих природных и всяких иных даров, недостаточно, нужно напряженно искать и просить у Бога. Это и есть нищета духовная. И это и есть смирение. Только смиренное сознание видит свое безобразие и не позволяет себе довольствоваться своими мнимыми достижениями, быть в воображательным строе сознания самоуверенным, самонадеянным и живущим пониманием своих замечательных достоинств. Только смиренное сознание соглашается с тем, что то, что есть у него, плохо. Гордому сознанию трудно с этим согласиться, оно хочет остаться с данностью. Спаситель говорит: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя» (Мф.16:24), т. е. откажись от своей данности для того, чтобы принять Божественную заданность. В этом качестве смирения, т. е. готовности и осознать свое несовершенство, и просить у Того, Кто выше его, даров более совершенных, содержится высочайшее смирение, которое представляет собою то пространство, на которое падают Дары Божественные, Дары духовные. И тем самым он становится в положение той личности, для которой открывается Царствие Небесное.

«Блажени плачущие, яко тии утешатся». Что касается слез, это дело у ветхой твари вполне обычное. Самые обычные слезы – сентиментальные (при виде задавленной собачки, при смотрении бразильского сериала и т. д.; даже те слезы, которые кажутся покаянными, на деле оказываются сентиментальными). Они ничего в себе блаженного не заключают. Особенно известны слезы обиды, т. е. гордости. Известны слезы недовольства своими бедами, скорбями, слезы ропота: «За что мне это?» Близки к этому слезы боли – выражение депрессии, болезненного состояния души. Христос учит не болезненному, а духовно-здоровому и целостному содержанию личной жизни.

Вообще довольно много видов плача имеют устойчиво греховный характер, и, разумеется, эти слезы никак не могут быть блаженными, и плач этот не ведет к тому подлинному духовному утешению, которое предлагается заповедью. Смысл духовного утешения почти принципиально противоположен утешению психологическому, которое обычно ищется. Вообще эти два утешения легко спутать. Само психологическое ощущение от интерпретации этой заповеди «блаженны плачущие...» легко выдает людей, не живущих духовной жизнью, по их психологическим исканиям смысла. И он легко находится. Я плачу, мне сейчас плохо, потом слезы прошли, солнышко вышло, слезки высохли, стало тепло, хорошо и приятно – вот я и утешился. Смысл духовно-нравственный совсем иной. И он описывается только двумя типами слез.

Первый уже был назван – это слезы покаяния. Правда, как уже сказано, здесь довольно обычны подмены, здесь могут вмешаться слезы сентиментальные. Когда душа кается, она болит от грехов. Конечно, это слово которое не включает в себя всю полноту содержания того, что называется «душа болит». Душа может болеть от грехов и в том смысле, который входит в понимание душевной болезни, когда душевная болезнь и есть выявление греховных содержаний жизни²⁰⁶. Слезы покаяния всегда имеют сколько-то мужественный характер. В них всегда есть некоторая внутренняя готовность освобождения от того, что явилось неизбежным мотивом слез, тот грех, которым больше жить невозможно. И в этом смысле слезы не только полезны, но и блаженны, потому что утешение в таком случае происходит не в области душевно-психологической, а в области духовной, потому что приходит новый тип осознания смысла бытия. Открывается бытие новой твари. Хотелось бы, чтобы навсегда и чтобы абсолютно новая. Но никогда не получается навсегда. И тогда душа ищет и находит в себе великодушие и мужество для борьбы с собой. И это и есть один из главных признаков, что слезы покаяния были блаженными слезами, имеющими положительное духовно-нравственное содержание. Мужество и великодушие в таких слезах есть признак нравственной правильности, потому что это слезы духовного умиления²⁰⁷.

О слезах умиления подробно и значительно писал святой Исаак Сирин как о том мотиве и содержании слез, когда душа болит за всякую погибающую тварь²⁰⁸, за весь сотворенный мир. И за все состояние гибели, которое господствует в этом мире. Это не может быть типом отвлеченного философского сознания, но внутренним переживанием несовершенства бытия, сотворенного Богом как совершенного. Совершенство стало упраздненным вследствие человеческого греха, внесшего в бытие дисгармонию. Это и становится мотивом боли и глубокой печали «по Бозе», о которой апостол Павел сказал, что она «соделовает покаяние нераскаянное»²⁰⁹, объемля душу. Такие слезы умиления имеют не только определенно конкретный характер приложения (по ситуативному явлению или по лицу), но всегда глубоко переполняют душу вышечеловеческой жалостью. Тогда приходит то самое духовное утешение, которое дает Бог любящим Его и ищущим исправления тварной жизни, ищущим, по крайней мере, в своем сознании и переживании. Бог дает глубокий неотъемлемый мир, неотнимаемый покой, который и определяет подлинный смысл и значение этих слез в их духовном содержании.

«Блажени кротции, яко тии наследят землю». «Наследят землю» – это образ, за которым стоит, напротив, внеземное²¹⁰ содержание будущей жизни, в которой не имеют никакого значения замки на Женевском озере, великолепные трехпалубные яхты или любые другие проявления богатств земного устройства бытия. Нет, «наследят землю» те, кто не ищет земли земной, кроткие получают духовное и небесное содержание. Кстати говоря, заметим, что обычно, когда говорят слово смирение, то имеют в виду тот психологический образ его проявления, которым чаще всего описывается словом кротость, и поэтому эти слова становятся неразделимыми. Кротость же, по существу, есть то качество душевного содержания, которое исключает поиск чего-либо для себя, хоть сколько-то значимого и ценного.

Кроткий в греческом значении слова – это простой. Простота же есть то качество души, которое состоит в том, что к некоему главному смыслу не примешиваются какие–либо дополнительные содержания и смыслы, которые и создают ненужную сложность. Сложность же есть именно то качество жизни, когда к одному главному смыслу примешиваются несколько второстепенных, и часто они даже перекрывают главный смысл жизни. Человеку как творению Божиему по акту Божественного Промысла духовная простота была присуща как личности, абсолютно и целостно раскрывающейся в простом отношении к Богу. В свершившемся грехопадении эта простота осложнилась сразу несколькими обстоятельствами, гордостью, красотою этого обмана и красотою плода, казавшегося прекрасным, возможностью непослушания и пр. В падшем бытии всегда, когда к какому-то главному отношению и направлению жизни, относящемуся к человеческому бытию, примешиваются дополнительные переживания и соображения, простота исчезает. И душа наполняется быстро протекающими желаниями. Простота всегда имеет в себе главное содержание, при котором желания становятся ненужными. Простой удовлетворен тем, что есть. И потому такая простота и кротость, или готовность довольствоваться той данностью, которая предложена Промыслом Божием, привлекают милость Божию, и эта милость дает чрезвычайные богатства такой душе. Простая душа, не осложненная, в частности, психологическими осложнениями, всегда бесконечно богаче души, которая живет многообразными смыслами, содержаниями жизни. Различные содержания и смыслы неизбежны, но они не отягощаются многими излишними соображениями и переживаниями. Любой человек может жить чем угодно. И священник может жить разными содержаниями всяческого священного служения, служения людям, прибегающим к его помощи в поиске покаянного выявления новой жизни, может жить общественно-политическими реальностями, стремясь открыть в себе возможность того вида жизни, который дорог должен быть для всех его сограждан и потому общественно важен. Но внутреннее содержание всегда остается одно – служение. И когда к этому, например, примешивается тайное соображение тщеславия, амбициозности, простота строгого понимания служения уходит, и чаще всего подлинных приобретений в этом нет²¹¹.

«Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся». Сами эти слова «алкание и жаждание» представляют собой образ, но образ, как и все в Евангелии, очень адекватный, очень существенный, который при внимательном к нему отношении дает возможность понять само существо дела. Можно было бы сказать просто – поиск правды. Это будет довольно верно, хотя ощущение слова поиск довольно пресно, по сравнению с тем образом, который предлагается Христом – алкание и жаждание. Можно сказать: напряженный поиск правды. Это тоже будет правильно и будет еще более реалистично отражать существо дела, которое выражено в этом образе, но само слово напряженный имеет характер несколько отвлеченно-философский и отчасти чувствительно-сентиментальный. Можно сказать: поиск самого главного в жизни. И это будет правильно, но все эти многообразные слова умещаются в один замечательный образ, потому что его очень легко попытаться себе представить на основании некоторого имеющегося опыта.

Например, когда начинается жажда? Когда очень-очень хочется пить. И жажда тем сильнее, чем дольше не пил, чем больше обезвожен организм, тем больше стремление к тому, чтобы хоть капля омочила и охладила уста. Примерно то же самое можно сказать об алкании. Чем дольше находится человек в таком положении, когда нет возможности удовлетворить запас жизненной энергии через пищу, тем больше он ее хочет. Правда, бывает некоторое апатичное психопатическое содержание фрустрации, когда все безразлично, но если представляется возможность хоть сколько-то вкусить пищи, так сразу же то, что относится к нервным окончаниям, к языку, к желудку, требует своего.

Итак, в основном речь идет о том процессе, когда налицо либо отсутствие необходимого, либо его крайне ничтожное содержание, т. е. не о том, что хочется излишнего. Речь идет о ситуации, когда отсутствует то, что реально необходимо. Это особенно существенно, когда речь идет о правде, не просто о правде как адекватности некоего суждения некоторому положению дел, а о правде как о содержании бытия, определяющем всю жизнь вообще и жизнь человека в частности. И это на первый взгляд теоретически очень понятно, а на деле довольно трудно, потому что, как правило, люди, даже и верующие, живут другими, не главными ценностями. И так часто верующему человеку его плененность правдой, знание и содержание, которое в нем имеется, представляется уже достаточным. Но это неправда. Наоборот, когда налицо удовлетворенность тем, что имеется – догматическим, этическим знанием, прочитанными и услышанными духовными представлениями, – и кажется, что этого достаточно для жизни, именно тогда меньше поиск правды и меньше ощущение того, что необходимого нет. Так странно, когда на деле нет необходимого содержания, кажется, что оно или есть, или достаточно, а когда на деле его довольно много, тогда человеку видно, как этого недостаточно.

Видимо, отчасти это имел в виду святитель Игнатий Брянчанинов, когда писал, что одним из содержаний голода жизни людей последних времен будет глад слышания Слова Божия²¹². Так и должно быть. Это одно из направлений, в котором голод Слова правды Божией может насыщаться постоянным перечитыванием (недаром есть такой образ – пища духовная; пища духовная – это, в частности, Слово Божие). И если кто читает Евангелие ради эстетического или чувственного услаждения, то он мало что получает. Еще меньше получает тот, кто читает Слово Божие по некоторой солдатского типа обязанности. Именно поэтому многие каются в том, что не читают его ежедневно, а некоторые почти вовсе не читают. Но это означает, что в таком случае Евангелие для них не стало пищей. И если Слово Божие оказалось не прочитанным сегодня, то неизбежен некоторый голод (правда, не всегда ощущаемый как таковой), недостаток духовной жизни ceгo дня. Духовный голод ежедневно удовлетворяется ежедневным чтением Слова Божия. Слово Божие – это и есть центральное содержание правды, и потому именно его прежде всего естественно жаждать. И порою для некоторых людей Слово Божие обладает такими особенными свойствами, что оно от них и не отходит. В других же, даже если они выполняют все предварительные условия, Слово Божие (и вообще правда Божия) не вмещается. Причем не вмещается не только в людях неправославных, нехристианах, но не вмещается вполне даже и в людях православных, не вмещается, не входит, не может задержаться, потому что внутреннее и ценностное переживание в них другое, и небесное принимается с трудом²¹³.

Но дело даже не только в ценностных содержаниях, а в некоторой структуре сознания – и вообще, и духовного сознания. Главная причина невозможности вместимости правды Божией в человека в том, что он очень занят своей правдой. А что такое «своя правда»? Это не обязательно правда, прямо противоречащая правде христианской²¹⁴. Почти все ежедневные жизненные содержания оцениваются и рассматриваются неверно или, по крайней мере, не совсем верно. В падшей природе человека известна склонность доверия к своим способностям суждения – в том числе и сердечного суждения, в соответствии с различными привязанностями и склонностями, не обязательно явно греховными, но занимающими душу довольно сильно.

В результате такого доверия открывается склонность к различным интерпретациям. Многие люди думают, что они живут верным осознанием фактов. Но это не так, они живут интерпретациями²¹⁵. Такие интерпретации более всего мешают тому, чтобы просто начать искать, не то чтобы алкать и жаждать, не то чтобы напряженно искать, не то чтобы искать, как самого необходимого, но чтобы хотя бы была поставлена задача поиска лично для себя Божественной правды.

В некотором отношении и искать, кажется, нечего: вот Евангелие, вот книги Святых Отцов, вот книги духовных писателей; пожалуйста, садись и читай целенаправленно²¹⁶. Но в разных жизненных ситуациях необходимо знание конкретности Божественной правды. Именно это и есть предмет поиска, если такая задача ставится. Если речь идет о действии, об этосе, о поведении, о поведенческой стороне, то здесь вполне достаточно знания некоторых основных норм нравственности и в дополнение к этому знанию – попытки поиска воли Божией в конкретности.

Но этим дело не ограничивается. Только тогда, когда в уме и сердце возникает понимание того, что имеющееся в тебе знание, и даже знание не о предмете, а знание предмета недостаточно, более того, что с этим полузнанием²¹⁷ жить невозможно начинается поиск целостной и чистой правды. Всякие полуправды, смешанные с обрывками правды, и есть самое опасное. Полуправды, смешанные с какими-то фантастическими предпочтениями, делают очень трудной перспективу для верного поиска. Даже если бы была необходимость в пребывании в пространстве «чистой» неправды, и то было бы проще. Открылась ситуация в неверных очертаниях – достаточно перевернуть, и все будет правильно. Но, к сожалению, в жизни все смешано в очень странных пропорциях; элементы правильного знания, понимания и переживания входят в такие сочетания с вымыслом, что получаются смеси трудноразделимые²¹⁸. И эта смешанность в жизни нравственной, в жизни духовной, в жизни интеллектуальной есть некоторая неизбежность, которая должна быть представлена покаянно, т. е. во внутреннем состоянии, в переживании покаяния. Но это на деле встречается нечасто.

Поиск правды Божией – это не только поиск знания. Слово «правда» имело в древнеславянской духовной традиции большее отношение не к интеллектуальному содержанию жизни, а к нравственному²¹⁹. Нравственная интенция поиска правды никогда не может осуществляться отвлеченно-теоретическим образом. Никогда! Поиск нравственной правды и ее обретение осуществляются всегда только путем практическим. Алчущие и жаждущие правды Божией – это те, кто приемлет всю полноту содержания, включающего и то, что надо знать, и то, как надо жить, это и есть полнота Божественной правды, правды о Боге, правды о мире и правды о человеке. Правду о человеке естественно искать человеку, когда он живет не своими мелкими правденышками и ничтожными ценностями, которые и перекрывают дорогу поиску правды.

Те, для кого эта задача перестала быть отвлеченной, для кого эта интенция стала выявляться хотя бы в самом начале этого пути алкания и жаждания правды, уже становятся блаженными, потому что обретают самые лучшие жизненные содержания, лучшим образом увиденные и окрашенные, лучшим образом прочувствованные. И они опытно знают, что это есть момент первого блаженства, ибо узнается, где искать то, чем следует жить. Тем самым открывается не только направление, но и некоторое начальное содержание правды и потому блаженство есть результат осуществляющейся на деле интенции осуществляющегося поиска, постоянно осуществляющегося обретения правды и оказывается насыщением. Насыщением, которое никогда не бывает конечным потому, что правда бесконечна. Но все же идет процесс насыщения: и они насытятся.

При этом происходит насыщение знанием не о предмете, а знанием предмета. Он входит в их жизнь, как кровь через кровеносные сосуды проходит по всему человеческому организму. Он становится постоянно действующим содержанием и некоторых, как кажется, отвлеченных, но жизненно воспроизводимых смыслов.

Так Божественная правда определяет все жизненные содержания, пронизывает все. Все имеет отношение к пронизанности духовными и нравственными смыслами – верными, положительными или неверными, отрицательными. К сожалению, только в очевидных и грубых случаях эти отрицательные подходы становятся видными, а в неочевидных они протекают спонтанно²²⁰. И потому, даже когда осуществляется сознательный и практический поиск правды Божией, включая и нравственное содержание, порою необходима проверка и коррекция себя.

«Блажени милостивии, яко тии помиловани будут». Можно было бы сказать, что эта заповедь относится исключительно к нравственной стороне, если бы дело шло не об Евангелии. То, что предлагается Евангелием, всегда имеет мнимым образом только моральный характер; но точка отсчета здесь всегда – духовный смысл²²¹.

Но что такое милостивость? Милостивость есть не просто природная соотнесенность с любым живым творением. Милостивость есть практическое выражение того главного качества, которого не чураются и представители других религиозных учений, – любви. Напрасно было бы думать, что слово «любовь» и, соответственно, его содержание – это совершеннейшая новость и до христианства не было известно. Нет, мы знаем, что все, что сконцентрировано в содержании Ветхого Завета, заключается в одном этом главном слове – «любовь»: возлюби Бога и возлюби ближнего. Новый Завет и даже сам Христос настаивает на таком понимании Ветхого Завета.

Но известно и то, что любовь есть то содержание жизни, в котором больше всего встречается ошибок – самых разнообразных, особенно когда речь идет о человеческих взаимоотношениях. Наиболее стандартная ошибка – это склонность к собственничеству, которая не всегда легко различается²²².

Настоящая любовь, любовь Христова и христианская, другая. Жертвенная самоотдача и готовность к служению – это и есть то главное содержание и понимание любви, которую принес Христос и которую принесло вместе с Ним и христианство. Но именно тот же самый Христос, Который говорил, что в любви «весь закон и пророки» (т. е. содержание Ветхого Завета), сказал: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга». Из этого кажущегося противоречия (т. е. новая или все же старая заповедь любви?) выйти невозможно, но в имеющейся антиномичности правда и то, и это. Но дело не в содержании, а в понимании. Не в содержании, потому даже самые острые и, кажется, неожиданные парадигмы христианства (например, о любви к врагам) не содержат никакой принципиальной новизны по отношению к Ветхому Завету, хотя там это требование оказывается почти алогичным и невозможным. Разумеется, мощь и острота заповедаемого Христом отношения к врагам – в своей парадоксальной вызываемости и абсолютности. И это уже не частности, а само существо дела. Таким образом, Христос здесь вносит принципиально новый смысл, новые интенции, исходящие из понимания и переживания любви к врагам. Он говорит: «Благословляйте проклинающих вас». И это совсем не внешняя норма, а внутренний принцип жизни, который исполнить невозможно, если не усвоить его всем содержанием личного бытия, всем сердечным состоянием человека, который усваивает этот манифестирующий принцип жизни.

Иначе о любви к врагам говорить не приходится, разве что с несколько раздраженным и дешевым самооправданием: «Где уж нам ... дай Бог хоть своих как-нибудь научиться любить...», и в этом, конечно, содержится печальная и отвратительная правда: дай Бог нам возможность научиться к своим, к домашним, к друзьям относиться с тем качеством бытия, которое именуется любовью. И дело даже не в том, что почти все хоть сколько-то наблюдательные люди замечают постоянные нарушения этого качества и в самих себе. Главное дело в том, чтобы не умирали творческие выверенные идеалы в душе человека и в обществе. Потому что именно они определяют в конечном итоге, что верно и что неверно в конкретности жизни. Не в чем будет каяться, если исчезнут такие верные идеалы.

Что касается отношений с ближними, то для людей христианского понимания и образа жизни такие идеалы вполне известны и приняты. Только для нехристиан (или мнимых христиан) такие идеалы остаются неприемлемыми, и потому многие люди подобного устроения жизни считают, что любить врагов невозможно, даже теоретически²²³.

В этом отношении очень странным может показаться вопрос: нести немощи немощных есть ли и это одна из возможных практик реализации любви? Ответ на этот вопрос предлагается в дальнейшем тексте Послания к Галатам: «И тако исполните закон Христов» (Гал.6:2), который и есть, собственно, закон любви. Но ведь закон Христов не носит характер формальной обязательности, внешнего императива. Закон Христов есть выдающееся духовно-нравственное содержание высшего жизненного идеала, который личностно приемлется и усваивается. И этот идеал имел воплощение, по крайней мере однажды, в Богочеловеке Иисусе Христе. И если евангельские идеалы являются для человека не отвлеченными, они и становятся для него главными принципами жизни. И если не получается предметная реализация жизни в соответствии с этими принципами, по крайней мере, следует знать, что в жизни совершилось отступление от идеалов, иначе говоря, предательство самого себя, живешь не в соответствии с теми идеалами, которым ты сам обязался быть верным, когда крестился, когда признал правду Христову как единственную правду. Если это правда, то все остальное неправда. И тогда жизнь предстает как поиск, как алкание и жаждание правды, все остальное, значит, неправда. И здесь, в этой заповеди Христовой о милостивости и о блаженстве милостивых, может быть, и ярче, чем во всем остальном содержании правды, проявляется окончательный нравственный смысл. Милостивость есть практика любви. Но эта практика исходит прежде всего именно из того содержания, которое выявляется в идеале, но не в отвлеченном, а в живом идеале личности Иисуса Христа.

Предлагая именно это слово «милостивость» как определяющее в контексте человеческих отношений, нетрудно догадаться, что Христос говорит о том отношении к ближнему, при котором любой человек оказывается ближним. Не ближних нет. Ближний – каждый. И в таком случае милостивость есть сердечно принятая установка на отношение самоотверженной готовности прийти навстречу любому человеку (особенно в какой-либо его нужде). Это означает не просто помочь. Просто помочь как раз довольно легко, когда действует естественное сердечное милосердное чувство: так, проявив естественное нравственное чувство, поступив в порядке естественной нравственности, хорошо поступил евангельский самарянин, и Господь его похвалил (см.: Лк.10:25–37). Но дело не в том только, чтобы помочь. Когда смысл состоит в выше естественной нравственности, речь идет не о простой помощи, а о том, чтобы каким-то образом сердечным отношением войти в личность или, во всяком случае, в личную боль другого человека. Понимая дело таким образом, милостивость есть конкретное содержание любви к другому человеку, когда он особенно в этой любви нуждается, т. е. когда у него есть некая боль, и милостивый входит своим духом в сопереживание этой боли²²⁴. История Церкви сохранила множество примеров святых, с чрезвычайной силой открывших в своей жизни огромные возможности проявления милосердия к ближним²²⁵, некоторые даже не только при жизни, но и после смерти (вероятно, наиболее острый и яркий образец в этом отношении – святитель и чудотворец Николай). Вообще, милосердие есть наиболее демонстративное и значимое даже для нехристианского мира выражение христианской святости. Проявления милости могут быть и демонстративно острыми и парадоксально невыносимыми²²⁶. Это и на самом деле есть вещи высочайшие, но не всегда отчетливо понятные до тех пор, пока Царство Божие для человека не перестало быть некой отвлеченной реальностью, только мыслимой.

Блаженство милостивых, по-видимому, понятно и само по себе, особенно тем, кто имеет опыт – и не только психологический природный – милующего сердца. Психологически опытное природное содержание имеется у многих, хотя с ускоренным течением времени это качество духовно-нравственной жизни даже и не самого высокого природного уровня, становится все более умаляющимся и исчезающим²²⁷. Такая деградация характерна для всех природных нравственных качеств, включая милосердие²²⁸.

Все же, если иметь не совсем искаженную перспективу (даже не духовную, даже не евангельскую), хотя бы только в природном преломлении, милостивость как качество любви, как практика любви наиболее понятна; понятны и блаженства, которые вкушают милостивые. Те, кто имеют опыт этой практической любви, знают, что не только когда их любят, но и когда они осуществляют самопреданно эту практику милостивой любви, они уже ощущают радость, может быть, даже большую, чем когда она проявляется по отношению к ним. Но это узнать можно только опытно. И опытом познаются и переживания блаженства. Тем более вполне понятна логика результата – «ибо они помилованы будут». В целом это тоже выявление того содержания жизни, которое именуется Царством Небесным («ибо их есть Царство Небесное»), и помилованость тех, кто оказался достойным помилования Богом, выявляет путь к Царству Небесному, и более того – бесконечный конец этого пути. Бесконечный, потому что конца ему нет, и дальше после этого ничего нет, там все и есть, там полнота любви и милости.

Единственное, что нужно отметить, есть некоторое отличие милосердия здесь, в земных условиях жизни, от милости в «пакибытии».

Здесь ощущают нужду в милости более всего те, кто имеет собственный недостаток в энергии благости по отношению к другим людям (как некоторое несовершенство, как порок сердца). Им словно некого любить и потому им более желанна любовь, чем тем, у кого она есть, и как природное начало, и как выработанное духовным содержанием жизни осуществление постоянного качества бытия. Они уже пребывают в том состоянии милости, которое так желанно. Другим оно нужно, но в стремлении к милостивости по отношению к другим у них всегда ощущается некоторый недостаток бытия. Нуждаются в милости те, кому плохо. А когда плохо и когда слышится внутреннее требование к милости со стороны других, значит, собственное несовершенство возводится в более высокую (и даже совершенную) степень. Это гадкое несовершенство преодолевается лишь тогда, когда человек с отвращением видит его и желает совершить путь к подлинным духовно-нравственным вершинам. Путь и совершается от малого «совершенства», от меньших реализаций жизни к более высоким. Что касается Царствия Небесного, там милостивость в этом отношении не нужна, потому что все, что имеется там, уже не имеет никакого порока или недостатка, все, что там, имеет полную удовлетворенность и совершенную достаточность, и потому милостивость эта завершенная, т. е. милость, обретающаяся в Царствии Божием среди всего великого множества помилованных, есть просто некое качество жизни, которое объемлет всех. Собственно, жизнь Царствия Небесного есть настоящая и завершенная соборность, где открывается любовь всех ко всем.

«Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят». На этом содержании блаженства очень легко можно ошибиться именно потому, что на первый взгляд здесь все кажется понятным и простым. Обычно, когда речь идет о чистоте сердечной, имеется в виду чисто психологическое чистосердечие, что означает, например, не говорить неправду, не проявлять способность быть занятым только собой и пр. Чистота сердца предполагает открытость, и как будто здесь все и понятно. Но дело обстоит гораздо сложнее именно тут, потому что именно тут отсутствует простота осознания того процесса, который требует чистоты сердца. А требуется именно простота.

Известен философский закон, его сформулировал в Средневековье Оккам: «Не умножать сущности, если в этом нет необходимости». В понимании предмета есть некое простое начало; каждый раз, когда к этому главному началу добавляется нечто, когда необходимости нет, это усложнение реальности изменяет ее²²⁹. Процесс усложнения сущности часто совершается при помощи интерпретации. Логическая цепочка включает в себя необходимости, а мнимая необходимость может заключаться в одной лишней мыслишке. И никакой больше чистой реальности нет, другие реальности, добавленные по мере действия интерпретационного ума (нечистого сердца), сделали чистую реальность нечистой²³⁰. Примеров сущностей, искаженных в результате нечистой интерпретационной работы, можно привести тысячи, они постоянны в жизни, когда сущности умножаются. Нечистота сердца, как и нечистота ума, в том и состоит, что к любому жизненному содержанию, которое входит внутрь сердца, ум и сердце имеют склонность и готовы добавить по самым разным причинам (которые в конце концов сводятся к искаженности грехом психологического бытия вообще) всякие иные различные интерпретации. Ум добавляет интерпретации, относящиеся к адекватному восприятию действительности того, что он оценивает; сердце добавляет различные совершенно не необходимые переживания, которые особенно заметны в человеческих взаимоотношениях. Там они составляют главный предмет. Огромное поле для добавления ненужных сущностей – человеческие взаимоотношения.

Чистосердечие как природная особенность встречается у многих, но из этого не значит, что сердце чисто; чистым сердце становится только в результате довольно серьезной аскетической работы по очищению²³¹. Все человеки живут в социальных условиях, и в условиях психологических, личных, как теперь говорят, «раскруток», и во взаимоотношенческих содержаниях личной жизни, во всем объеме культурной сферы, который всегда добавляет лишние ненужности, кажущиеся порой необходимыми. Вот они-то и загромождают бытие сердца; и то, что для сердца должно быть простым и ясным, оказывается сложным и темным, и пробиться самому к простой ясности сердца невозможно.

Когда Христос говорит: «Царство Божие внутри вас есть» (Лк.17:21), теоретически это почти понятно всем верующим христианам, но что это такое в личном опыте – узнать почти невозможно, потому что тем, кто не имеет опыта, невозможно пробиться через толщу всякого мусора, набивающегося в душе каждый день и не вычищаемого практически никогда. Еще более или менее очищаются основные, наиболее очевидные и явные по жизни и по словам несообразности, которые именуются грехами. Но в целом этот мусор не просто остается, а нарастает. Потому что вообще задачи очищения ума и сердца от того, что мешает пробиться к тому Царствию Небесному, которое внутри нас есть, почти не ставятся. И если задача не ставится, она, соответственно, и не решается. И потому это блаженство чистоты сердца оказывается как раз наиболее трудным, потому что то, что имеется в природе человека, очень мало что дает ради того, чтобы открылась подлинная чистота сердца.

Очищение становится возможным только в результате глубокой, серьезной аскетической работы, сначала по видению всего мусора, включая культурный мусор, мусор цивилизации, всяких знаний, мусор политических знаний, который лезет к нам в глаза через телевизор, мусор пустых разговоров (и все это оседает в душе), а потом и по его вычистке. Степень этого конкретного мусорного «вбрасывания» постепенно слабеет, но в целом его количество неизбежно увеличивается, поскольку разгребания его не происходит. И поскольку степень зависимости от всех конкретных, бывших вчера, позавчера и пять дней назад «вбрасываний», наслоение мусора не умаляется, продраться через эти пласты простым желанием или простой молитвой невозможно. Хотя, конечно, помимо желания и помимо молитвы, тоже невозможно. Но желание должно быть основано на готовности действительно более чем теоретической увидеть пласты своего мусора, увидеть их в конкретности, а не в бездуховно-отвлеченном знании и малозначимом переживании.

Увидеть безобразия тех сущностей, которые перекрывают душу, которые умножают содержания души без необходимости, содержания, через которые не удается пробиться свету к чистоте сердца, хотя сердце по природе своей чисто, – вот задача, которая даже по своей постановке оказывается довольно трудной. Эта чистота сердца оказывается, увы, наиболее недостижимой в идеале – по требованию со стороны Спасителя, но она хоть сколько-то становится достижимой по мере делания, только по мере делания. Природная чистота сердца, в духовном смысле, оказывается загроможденной раз и навсегда. Только стремление к освобождению, только понимание всего безобразия того, что переполнило сердечное и умственное бытие, того, что мешает, собственно, выйти на чистые духовные позиции, мешает тому, чтобы чистым сердцем Христа видеть, только это стремление, будучи аскетическим по существу, приводит к желанным результатам.

Многие люди на исповедях часто говорят, что они читают Евангелие, но читают, словно отрабатывая некоторое задание. Всматривания, напряженного всматривания в Евангелие не происходит, и не происходит именно потому, что нечем всматриваться: то чистое зрение, которым можно всматриваться в евангельский смысл, забито всякой шелухой, мусором. Эта одна из главнейших причин, если не самая главная, по которой откровение духовного евангельского смысла почти всегда оказывается несостоявшимся. Какие-то нравственные осмысления порою происходят, какие-то нормативные содержания становятся ясными, но сердце все равно остается перекрытым горами всякого безобразного мусора, в котором часто даже и нет ничего особенно греховного. Тем более когда становятся видными несомненно греховные содержания, оказывается, что они еще больше мешают видеть духовные осмысленности; действует принцип склонностей, влияющих на душу и держащих ее в плену, что еще более загромождает душу. Именно эти склонности по своей приятности представляются порою как немаловажные сущности, которые иной раз так симпатично, казалось бы, иметь в душе; но они не выявляют главного, никогда.

Склонность к тому, чтобы воспринимать и принимать весь этот мусор, проходит в душу лишь во вторую очередь – через глаза и через уши, это добавляет материал, но это не главная технология. Главная технология основана на материале собственных психологических переживаний, мыслей, интерпретаций, нелепых, призрачных, но острых чувств и пр. Это создает главный объем мусора. Мы самосоздатели мусора, мы делаем его сами из себя.

Любое дело требует прежде всего внутренней постановки задачи, помимо этого ничего никогда не начинается, и в этом заключается, может быть, самая главная причина и один из самых нелегких жизненных моментов, создающих неверные жизненные понимания и установки. Для того чтобы поставить задачу, нужно не просто отвлеченно осознать ее как отдаленную реальность, не просто увидеть вредность для себя наличной жизненной разрушительной ситуации; гораздо важнее осознать ее предметную гибельность, которая должна быть выправлена. Причем важнейшим дополнительным условием для исполнения должны быть трезвость и бодрость духа, потому что помимо этой трезвости и бодрости духа очень легко задачу бросить на полпути. Хотелось бы «чистым сердцем Христа славити». А для того чтобы возможно было «чистым сердцем», нужно провести специальную работу.

То есть сначала осознать существо ситуации как в ее общих масштабах, так и в конкретике, поставить задачу, а потом определить некоторые простейшие принципы духовной аскетической работы по освобождению от прежнего мусора, потому что здесь может оказаться, что существуют еще некоторые предварительные проблемы. Например, очень быстро выяснится, что прежде необходимо освободиться и от копошащихся в душе воспоминаний о прошлом, и от различных нелепых планирований, относящихся к будущему. С этим необходимо разобраться, потому что все эти технологии дают материал для новых психологических засорений.

Что касается прошлого, здесь может быть достаточно нескольких серьезных и строгих по отношению к себе покаянных слов с надеждою на милость Божию, и, по–видимому, дело может быть исправлено, особенно по мере того, как Бог будет видеть, что у человека обретается стремление к тому, чтобы освобождаться. Главная задача по отношению и к прошлому, и к будущему – приятие установки на серьезную работу, которая состоит в том, чтобы на каждый помысел отвечать сознательно положительным помыслом. Эта задача для людей, живущих в условиях текущего мира, почти невозможна для исполнения²³². Сначала следует разобраться с отношением ко всякому жизненному материалу, захламляющему душу. Этот материал следует заранее считать для себя лишним, потому что сделать перспективу жизни на его основании почти невозможно.

Различные впечатления для души имеют и внешний, и внутренний источники, и многие такие впечатления глубоко (хотя и бессмысленно) въедаются в душу, как, скажем, у шахтеров угольная пыль въедается в ладони, въедается настолько, что, даже сорвав кожу, невозможно от нее избавиться, потому что и под кожу проникает эта пыль. Так происходит и с тем мусором, который въедается во внутреннюю чистоту сердца человека, чистоту отчасти генетическую, а отчасти «увеличенную» Богом при крещении нашем; этот исторический мусор «перекрывает» дорогу к сердцу, он становится частью нашей жизни. И одной из главных духовно–нравственных .задач жизни становится обретение глубокой решимости сделать все, чтобы природа грязи не стала частью нашей природы. Это задача постоянного очищения²³³. Такую задачу жизненно разрешить довольно трудно, но возможно, если начало «пойдет» с установки на работу по очищению сердца, которая по ее разрешении приведет к блаженной возможности узреть Бога. «Блаженны чистии сердцем, ибо они Бога узрят». Даже если для сознания некоторых верующих людей слова «зреть Бога» представляют чистую отвлеченность, непонятную реальность по непонятной для них самих интуиции такая задача ставится и сколько-то исполняется. При сознательной же и реалистической постановке такой аскетической задачи безусловно должен начаться процесс очищения сердца, и тогда почти неожиданно, хотя бы временами, можно увидеть и свое чистое сердце, а в нем Царство Небесное, а в нем и Царя.

Такое аскетическое очищение от грязи приводит к «духу сокрушенну», который «Бог не уничижит». Когда глубокое осознание своего несовершенства станет искренним содержанием души, так что сердце окажется разбитым своим собственным безобразием, и по мере этого процесса сердце будет освобождаться от хлама всяческих полупустых сердечных переживаний, тогда на «чистое место» сердца, неожиданно для самого очищающегося, сокрушающегося и смиряющегося человека, станут приходить новые жизненные и значительные содержания любви. Здесь надо иметь в виду, что «чистота сердца» означает совсем не то же самое, что «пустота сердца»; природа не терпит пустоты, и если, очистив сердце, оставить его пустым, может сложиться ситуация, вполне подобная той евангельской картине, которая была представлена Иисусом Христом (о том, как дух нечистый, будучи изгнанным «из горницы» человека, который, оставив это место пустым, дождался того, что нечистый дух вернулся в это пустое место с семью своими товарищами, «злейшими себя»; и стало этому человеку «последнее горше первого» (см.: Мф.12,43–45).

Дело опасное – смешивать очищение с опустошением. Поэтому аскетическая работа, в верном нравственном понимании, состоит из двух частей. Первая – освобождение от всякой нечистоты и безобразий, вторая – внедрение положительных творческих и духовных содержаний жизни, которые и не дают особенно проникнуть нечистоте. Когда сердце действительно занято любовью, прежде всего любовью к Богу и острой любовью к ближнему, тогда другие впечатления, помыслы, дойдя до предела, останавливаются, потому что сердце уже занято и им некуда пробиться. Когда речь идет о напряжении любви духовной, это особенно очевидно, и потому второе содержание аскетической работы в том и состоит, чтобы наполнить сердце тем положительным творческим содержанием, от которого отскакивает все нечистое Это совершается потому, что происходит не приумножение сущностей, а увеличение сущности, увеличение масштаба любви к тому, к чему она и должна быть направлена. И тогда всем посторонним сущностям не пройти, потому что на страже чистого и пустого пространства стоит любовь Божественная и напряженное внимание, которые не допускают к тому, чтобы лишние содержания сумели проникнуть.

Почти все знают, что неизбежно проникновение посторонних сущностей даже во время молитвы. Что же говорить об обычном течении жизни, когда она не заполнена тем содержанием о котором кратко и просто сказал апостол Павел: «Непрестанно молитесь»? Немногие имеют постоянное внутреннее молитвенное напряжение. Поэтому чистота сердечная есть очень желанное и очень трудное достижение. Оно желанно, потому что результат его описывается по существу привычным содержанием мыслей о Царстве Божием. Оно открывает великую силу напряжения: «...ибо они Бога узрят». И хотя «узрение» Бога оказывается далеким от конкретности воплощения этого жизненного положения, все же религиозно насыщенные люди довольно беструдно догадываются, что ценнее этого «узрения» ничего невозможно изобрести. Следовательно, должен идти процесс очищения.

Необходимо иметь в виду, что то же напряжение нужно создавать при неизбежном наплыве информационного сердечного и умственного шума, создающего нечистоту сердца и ума, через которую не пробиться самому себе к самому себе же, к главному в себе. К центру своего сердца, где Царство Небесное.

Мы движемся по времени литургии, и каждый шаг литургии приближает не просто к этому объективному центру, которым является Евхаристия, и мы стремимся быть не чуждыми этого центра, который удивительным образом далеко не всегда оказывается заметным. Каждый шаг по мере приближения к Евхаристии нечаянно освобождает душу, по крайней мере, от тех впечатлений, которыми душа занята «здесь и сейчас», чтобы подойти к главному моменту – «Твоя от Твоих Тебе приносяще» – с тем дыханием любви, которое показывает, что все же что-то и случилось, процесс очищения, в котором даже нет особенного напряжения, который мы не сумели наладить сами по себе, все же милостью Божией происходит. Каким-то образом оказывается, что и несовершенное и не полное, но все же открывается то видение Христа – и распятого, и предающего Свое Тело и Кровь на Тайной вечере, и воскресающего. И это знание уже становится не просто знанием отвлеченным, хотя бы и Евангельским, а глубоким знанием сердца, по-видимому, ставшего на краткое время чистым. Поэтому только литургией и можно жить по-настоящему, а всем остальным – лишь по мере того, как это соотносится с литургической жизнью. На деле же обычно происходит приумножение сущностей без необходимости, что и делает неизбежно продолжающейся нечистоту сердца, нечистоту ума. Нечистоту ума – в результате интерпретаций, нечистоту сердца – в результате впечатлений, обозначение которых становится внутренним содержанием сердечной жизни.

Таким образом, как блаженство милосердия гораздо значимей, чем простая доброта как качество этико-психологическое, так и блаженство чистого сердца как качество духовной жизни несет больший внутренний заряд и возможности достижения высоких результатов, чем чистосердечие, тоже как обычное психологическое качество²³⁴.

Так же обстоит дело и со следующей заповедью блаженства – миротворением. «Блаженни миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся». Свойство миротворения – одно из высочайших²³⁵. Самим Спасителем, диктующим эти заповеди блаженства, миротворчество признано как особенно высокая заповедь, хотя бы потому, что те, кто обладает этим блаженным даром, признаются Богом не только как имеющие живое отношение к Царству Небесному, что безусловно самое главное, и во всех заповедях, как мы говорили, тем или иным образом это открывается. Но по жизненному содержанию, которое открывается в реальности исполнения, и по результату она оказывается особо значимой, ибо они (миротворцы) «сынами Божиими нарекутся». Не просто участники Царства Небесного, но в неком особенном контексте – «сыны Божии».

Отчасти все, что есть в Евангелии, и, соответственно, заповеди блаженства, имеет сколько-то рационалистически понятный характер, а отчасти евангельское содержание – вне всякого рационализма, и если оно и понятно, то понятно каким-то особенным образом, духовной интуицией. Так же, собственно, и здесь. И хотя, как кажется, подаются нам порою разгадки, но разгадки эти требуют, в свою очередь, своих новых критериев, чтобы попытаться их разгадать более конкретно²³⁶.

Итак, «блаженны миротворцы». Слава Богу, это слово «мир» и соответствующие образованные от него прилагательные (в сокращенном виде – мирен) уже рассматривались выше, когда в самом начале Литургии слово «мир» оказалось связующим для первых трех прошений мирной ектении. Это хорошо, потому что иначе в упрощенном представлении могло бы казаться, что мир – это не более чем хорошее, спокойное, доброжелательное психологическое настроение.

Но слава Богу, все загадки в этом отношении для нас более или менее ушли в сторону. Мы знаем, что мир – это то качество души, которое составляет не хаотичный способ сохранения самого себя в целости и единстве, а верно выстроенные отношения с ближними и с Богом. Более того, когда есть стремление внедрить в это содержание религиозный смысл, тогда и стяжать его будет возможно только религиозными подходами, а не психологическими или какими-нибудь еще преодолениями себя (что, собственно, тоже психологическое действие); только религиозными, в числе которых прежде всего – это молитва. Безусловно те, для которых это качество жизни является очень желанным, молятся об этом. Не просто читают по молитвослову вечерние и утренние молитвы, а конкретно, сознавая необходимость для себя мира как одной из основ жизненного содержания, прямо об этом и просят. Так дело для религиозного сознания обстоит всегда, и это вполне нормально: что для кого является ценным и важным, тот о том и просит. Иначе он умеет не молиться, а только вычитывать правило²³⁷.

Точно то же можно сказать и о любом качестве жизни. Тем более это соображение справедливо относительно мира духовного как духовно-нравственного содержания, безусловно необходимого и для того, чтобы духовная жизнь протекала в верных основаниях, и для того, чтобы верно выстраивалось общение со всеми людьми, которые встречаются на жизненном пути. Со всеми – как с теми, с которыми налажена постоянно действующая связь (т. е. прежде всего с наиболее ближними: с друзьями, семьей, соработниками и пр.), так и с дальними, которые просто ввиду каких-то жизненных моментов оказываются случайно встреченными на жизненном пути, и эти встречи если иногда и продолжаются, то не так уж часто и без особенных последствий. Но все равно, и с ближними и с дальними необходимо не просто сохранять этот «дух мирен», но открывать его как внутреннее религиозное качество жизни, стремиться к тому, чтобы это качество действовало между людьми, между тобой и всеми – ближними и дальними. Только тогда-то слова «спасутся тысячи» будут не теорией и не просто красивым, очень замечательным выражением мысли и чувства, а станут вмещать в себя совершеннейшую реальность, потому что спасение осуществляется соборно и в единстве со всеми, а не просто в личном индивидуализме. «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы. Отца и Сына и Святаго Духа, Троицу Единосущную и Нераздельную». Это соборное преодоление индивидуализма в духе мира и дает возможность каждому, кто вошел в это соборное сознание, быть проводником мира Христова. И тем самым помогать (не сказано «ты спасешь тысячи», а «около тебя спасутся тысячи»), помогать этому процессу, который возбуждает и всех других быть в этом лоне спасительном, в этом пространстве спасения, при котором ты оказываешься одним из значимых центров, потому что «дух мирен» в тебе действует и тем самым ты становишься миротворцем.

Особенно плодотворно это осуществляется тогда, когда есть прямое личное внутреннее задание к такому осмыслению жизни, когда, сознавая, что ты имеешь этот дар, ты хочешь помогать людям, которые находятся не в мирном устройстве, – войти в этот дух мирен. Более того, когда ты стремишься к тому, чтобы люди, находящиеся, казалось бы, в мирном устройстве, но в психологически мирном, преодолели эту психологическую мирность, чтобы обрести духовную, потому что иначе может быть очень приятное общение, приятная тусовка людей, которые очень симпатичны друг другу, но никакого спасительного духа при этом нет, даже если люди и рассуждают о каких–то духовных материях²³⁸.

Так порою собирается некоторое количество христиан для того, чтобы поговорить о некоторых не совсем пустых вещах (чаще всего, это понятно, говорят о сравнительно пустых предметах, как это и вообще свойственно почти всем людям). Эти христиане бывают насыщены некоторым духовным знанием, многие имеют серьезный личный опыт духовной жизни, поэтому можно ожидать от этих разговоров, совершающихся в союзе мира, довольно серьезных результатов. Но чаще всего оказывается, что все их суждения находят свое «место рождения» в неконструктивном духе того же самого исключительно психологически-радостного приятного общения. В нем совсем не обретается стремление внести тот дух христианской сверхприродности, которым должны бы быть наполнены их сердца, в это общественное содержание, в котором они осуществляют свое собрание, – «здесь и сейчас».

Нет сомнения, что когда различные люди, целые общественные слои и государства находятся друг с другом в конфликтном состоянии, очень хорошим делом оказывается миротворчество. И в таких случаях довольно правильно применяется традиционный термин «миротворчество». Но если находиться только в таком интерпретационном пространстве нашего термина, это может привести к чрезвычайным упрощениям и второстепенностям и смысл слова «миротворчество» утратит свое богатство. Но все же, если удается помирить людей, находящихся в ссоре, в разладе, такое дело можно оценивать очень высоко. Так, например, бывает, когда кому-нибудь удается примирить семью, которая уже начала распадаться. И если такому человеку удается найти хотя бы только слова, приводящие к хорошим результатам, – это уже очень много. Какое-то внутреннее устроение (может быть, даже не прямо духовного содержания), чтобы помирить, – это очень драгоценно²³⁹.

Такое направление миротворчества не всегда очевидным образом (а у людей религиозной ориентации – даже и очевидно) связано с готовностью сердечных интенций открыть в себе то качество жизни, которое выражается в «духе мирном». У христианина это качество становится той «блаженной» задачей, которая по мере ее решения неизбежно приводит к тому, что его сердце становится не просто мирным (т. е. никогда не находится в ссоре с кем бы то ни было), но приобретает качества центра поля, пронизанного силовыми действиями мира. Оно становится одним из центров состояния бытия, которое организует цельность, единство, которое в духовном смысле можно верно назвать соборностью. Это означает, что когда в исторической реальности национально-общественной жизни нет места для такой соборности, а человек духовно-нравственного религиозного сознания стремится к тому, чтобы стать орудием Божиим, что-то сделать в том смысле, чтобы восстановить утраченный дух соборного единения, – именно тогда он свой дух мира, который есть дух Христов, и несет как свет мира, страдающего по единству. И тогда, даже когда он не ставит перед собой специальной задачи миротворения (а если ставит, то тем более), дух мира, дух единения, дух Христов, который действует через него, не может не произвести особого духовного действия. Может быть, такое действие и не окажется очень значительным, потому что состояние людей века сего склоняется к очень мощному эгоцентризму, который живет во многих людях, даже и в церковных, который противится Божественному мирному духу. Поэтому оказаться включенным в этот процесс – есть дело не простое, но все-таки что-то обычно в этом отношении делается, и исполнитель задания Божия становится действительно орудием Божиим – больше, чем орудием. Господь называет его сыном. «Ибо они сынами Божиими нарекутся». Как для Бога единство и целостность мира в любви желанны, ибо выражают сущность Божества (любовь), так это становится непреодолимым стремлением Его сынов.

Но это сыновство по отношению к Богу приводит к очень странным результатам для менталитета и позиций людей века сего. Сыны века сего терпеть не могут скорбей и страданий, что понятно и психологически и этически. Гедонистические похотения определяют многие составляющие содержания и смыслы их жизни²⁴⁰. Для христиан же (блаженных) скорби, страдания становятся вполне принимаемым уделом. Одна из мотиваций такого неожиданного для людей, живущих «по стихиям века сего», отношения к скорбям открывается в следующем блаженстве: «Блажени изгнани правды ради, яко тех есть Царство Небесное. Блажени есте, егда поносят вам и изженут, и рекут всяк зол глагол на вы, лжуще Мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех» (Мф.5:10–12).

Это означает, что Богом предусматриваются ситуации, когда внутреннее содержание жизни преодолевает желание бесскорбности, бесстрадательности. Так случается всегда, когда это в соответствии с кризисными испытаниями становится необходимым для устроения верной и бескомпромиссной жизни во Христе. Более того, тогда практически неизбежно бывает так, что скорби сопутствуют таким испытаниям, но им сопутствует и радование, поэтому апостол и говорит: «Всегда радуйтесь» (1Фес.5:16). Можно догадываться, что радость и скорбь человека верующего по своему психологическому переживанию вполне сходны с такими же типами переживания радости и скорби, какие бывают у людей, живущих ценностными предпочтениями по структуре «века сего». Поэтому никто из нормальных людей никогда не всматривается в свои ощущения – насколько и каким образом в них отражается его настроение; непосредственное чувство, вне зависимости от того, верующий он человек или неверующий, вполне определенно говорит, скорбно ему или радостно.

И хотя радость есть приятное переживание, а скорбь – неприятное, культивировать в себе и стремиться непременно к радостным переживаниям и отбрасывать возможные скорбные есть дело с нравственных позиций бессмысленное, а тем более для этого не только не стоит, но даже и не рекомендуется ставить всякие «градусники своим настроениям», как выражался святой епископ Феофан Затворник, чем как раз очень многие и занимаются, все время рассматривая свои настроения. В этом нет никакой необходимости, потому что для всякого нормального человека и так всегда, в каждый момент жизни понятно, что оказывается в его переживании преобладающим, и даже понятно более или менее, в чем причина его скорбей и радостей, хотя ошибки могут быть очень большими при склонности к интерпретациям. Но, по-видимому, только либо у психопата, либо, наоборот, у сознательного христианина может быть стремление преодолеть в определенные жизненные моменты свою радость. Более того, для христианина порою естественно ожидать неизбежности скорбей.

Рассматривая мотивы скорбей, можно обнаружить, что, в частности, неизбежно скорби происходят оттого, что даже в христианском обществе добрые и бескомпромиссные христиане – нелюбимы. Это как правило. Точнее говоря, одними (теми, кто и сам живет подобными устроениями) они оказываются любимы, а другими – нелюбимы. А в целом обществом нелюбимы, потому что они колют глаза своей святостью, они несут то содержание, которое неохота видеть и слышать, если сам к этому содержанию хоть сколько-нибудь не стремишься, потому что они вызывают к делу укоры совести, которой неохота работать, которая несет скорбные переживания. И потому их особенно не любят.

И потому в разных формах, в разных степенях, в разных качествах, в разных обществах, включая и общества христианские, всегда были гонения на подлинных христиан. Совершенно ничего удивительного в этом нет, как раз наоборот, гонения на христиан в порядке вещей. Печально, скорбно, может быть, это сознавать, но, с другой стороны, сознание того, что эти скорби происходят ради Бога, ради своего спасения, ради верных содержаний жизни, – это сознание делает скорби сравнительно переносимыми. Переносимыми, но не безболезненными, безболезненными скорби не могут быть, потому что скорби – это и есть болезненные переживания всего, что происходит внутри тебя и вовне тебя. Не обязательно скорбь может иметь отношение только ко внутренней индивидуальной жизни. Например, нормальные хорошие люди, патриоты всегда имеют душевные скорби о своем отечестве, особенно когда отечество находится в трудном положении, особенно если это происходит много лет, много десятков лет. И не скорбеть в такой ситуации невозможно, и такие скорби, будучи верно направленными, хороши.

Но скорби могут быть и довольно бесплодными даже тогда, когда, как кажется, они имеют хорошую, добрую, верную, достойную мотивацию, этически безупречную. Это случается в тех случаях, когда скорби оказываются не духовным, но исключительно психологическим делом человека. В частности, почти всегда в таких случаях, когда ничего не делается, чтобы выйти из тех состояний, которые являются непотребными, например, из лени на своем месте помочь отечеству, из нежелания преодолеть какую-нибудь личную скорбную гадость.

Наиболее заурядный мотив скорби апостол Иаков выражает несколько упрощенно, но очень понятно и верно: «Желаете и не имеете» (Иак.4:7). Таков основной мотив скорби, а содержание этого «желаемого» может быть всяким. Хорошо, когда речь идет о вещах действительно серьезных и необходимых. А чаще речь идет о полной чепухе, и совсем не необходимой, но излишней. Таково в основном все пространство желаний. И потому никакого положительного содержания в этом пространстве нет, и потому скорби чаще всего имеют характер этически и эстетически не особенно привлекательный, несимпатичный.

Но все же могут быть и скорби, например, от переживания своей нечистоты, несовершенства; здесь открывается верное, хорошее, болезненное, покаянное содержание своего отношения к Богу, когда видишь, что задания, постоянно даваемые Богом, не исполняются и ты не приближаешься к Богу, а удаляешься от Него. Тогда скорбь может приобрести характер не обязательно внешне воспроизводимых рыданий, тем более что в таких рыданиях могут содержаться некоторые экстатически сентиментальные ощущения, но, что гораздо глубже и серьезней, внутренне осознаваемого и переживаемого глубочайшего плача. Когда такой плач слышится в душе, несомненно, это достойное дело. И о многоразличных нравственных смыслах в таком случае можно было бы сказать.

Но особенно скорби бывают почти желанными, когда они прямым образом посылаются Христом Спасителем. Специально и надуманно к скорбям никто не стремится, это было бы нелепицей и безумием, и христиане специально каких-то скорбей не выдумывают и не практикуют. Но скорби приходят, и христиане их несут – и это нормально. Бывали, разумеется, в истории христианства такие люди, которые специально шли на всякие виды скорбей. Например, в принципах и конкретностях монашеской жизни всегда можно усмотреть самоотверженно-аскетические подходы, они осуществляются в различных способах утеснения плоти, отсечения всякого рода желанностей, и это всегда неизбежно вызывает скорбные переживания.

Всем понятно, что великое мужество проявили те, которые за свидетельство о Христе подвергались гонениям и страданиям, но еще большее мужество открылось у тех, которые демонстративно исповедовали свою новую веру в полной готовности пострадать за Христа даже до смерти. Некоторые из гонимых мучеников добровольно сдавались мучителям. Но стремиться к этому никто никогда никого не принуждал. Потому что стремиться необходимо, по существу, только к тому, чтобы, когда возникает полоса испытаний, не оказаться неверным. Поэтому мученики не сами для себя выдумывали различные испытания, но когда необходимость свидетельства неизбежно представала перед свидетелями веры – или по чрезвычайным обстоятельствам времени, или по каким-то особенным характеристикам личного устроения, – тогда являлась и полоса испытаний, и тогда открывалась обязанность оказаться верным, и тогда становились неизбежными гонения и скорби, связанные с ними. Времена гонений представляли необходимость особо острой проверки, манифестации верности и мужественной готовности к испытаниям, порою почти невыносимым. Такие испытания были отчетливо выражены во времена социально-политических и общественно-мировоззренческих гонений, специально устраиваемых верхними эшелонами политической власти, чрезвычайно ненавидящими христианство. Такие испытания оказывались менее острыми, когда общество, по-видимому, имеющее христианский характер, проявляло свою нелюбовь (часто скрытую), направленную на свидетелей высочайшей правды. Но христианское свидетельство как факт и необходимость остается неизбежным. И те, кто оказываются гонимыми и переносят факт своего гонения, по крайней мере, с терпением, с пониманием неизбежности и необходимости, с готовностью не просто по стоической, т. е. по психологической, точнее, этико-психологической, необходимости, как это и было у стоиков, но с осознанием и приятием того сверхжизненного основания, на которое и ориентируется человек, готовый скорбеть, лишь бы в предлагаемом испытании устоять и не предать. Основанием является личность Христа.

Из Священного Писания известно, что еще в дохристианские времена перед людьми избранного народа в некоторых случаях представали чрезвычайные испытания, в которых так же, как и впоследствии, во времена гонений на христиан, проверялась верность Богу. Как известно из ветхозаветной истории, многие не выдерживали испытаний и оказывались предателями. Другие же, даже когда проверкам подвергалась верность не столько Богу, сколько отдельным, частным Его указаниям ритуального, т. е. сравнительно второстепенного, порядка, в таких проверках и испытаниях не считали для себя возможным хотя бы в малейшей степени отступить от драгоценной правды. И нередко бывало так, что установления, относящиеся к этой правде, представлялись верным настолько существенными, что они оказывались твердым основанием для того, чтобы не изменить им ни в коем случае. И скорби, которые они переживали, словно предвосхищали отношение будущих мучеников к будущему Спасителю²⁴¹.

Что же касается христианских мучеников, которые в этом чине и были прославлены Святой Церковью, то, при всех различиях мученического опыта, они в главном все были одинаковы. Их подвижничество совершалось в самые различные эпохи, сопровождалось самыми разными обстоятельствами, они различались и психологическим, и нравственно-духовным личностным содержанием, но главное оставалось неизменным.

Те святые, которые в русской традиции именовались мучениками, в греческой традиции и, соответственно, на греческом языке назывались свидетелями. Они были свидетелями Христа, и в этом главном отношении они никогда не посмели стать предателями. Бывали, и даже довольно многие, случаи (во II–III вв.), когда некоторые христиане не выдерживали не только совершающихся здесь и сейчас, но даже и предстоящих мучений. Но Церковь в результате своей напряженной мысли в конце концов приняла решение относительно таких нестойких людей: при их покаянии Церковь решила принимать их снова в свое лоно. Правда, внутри Церкви было и такое направление, согласно которому таких людей не следовало принимать снова. Но милосердию Церкви свойственно было преодолеть это слишком высокогордостное сознание в своих рядах. Это были донатисты и некоторые другие еретики, и все же в конце концов победило то направление, согласно которому было решено с покаянием принимать тех, кто, не выдержав реальных или хотя бы вероятных мучений, сознавал свою вину и стремился, признав свою вину, возвратиться в Церковь. Но, по-видимому, по крайней мере относительно того момента их жизни, не к ним относится это слово блаженства.

И хотя они через свое покаяние оказались вернувшимися в Церковь, но, поскольку они вначале не сумели понести полноту своего свидетельства, оказались вне причастия того последнего блаженства, которое описано здесь: «Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех».

Известны сохранившиеся тексты, в которых содержатся так называемые мученические акты, в них наиболее поразительна общность (до полной одинаковости) схем допросов, мучений и типов поведения мучеников. И это означает, что имеет место не просто словесная выдумка, а довольно близкий, похожий опыт. По тому, как мученики отвечали на судах и допросах, по их готовности к страданию за Христа по тому, как многие из них проявили поразительную силу духа, и великое мужество, и не просто готовность не предать Христа. Удается увидеть не просто спокойствие ввиду предстоящего мучения, а некоторую поражающее воображение и совершенно непостижимую для людей, живущих по ценностным переживаниям, далеким от христианского смысла жизни (как принято говорить в христианской терминологии, людей, живущих по стихиям века ceгo), радость – радость от того, что они страдают за Христа.

Несомненно, что, когда перед нами встают эти тексты и рассказы, нам следует понимать, что, если мы пытаемся их соотнести с собою и своими жизнями, мы должны все-таки быть реалистами и знать, что это стремление к подвигу, выражающееся в готовности не отступить от Христа (но и в высокой радости тоже), это для большинства недостижимо и наши стремления должны быть соразмерены с нашими возможностями, но в любом случае для нас остается нечто драгоценнейшее.

А именно готовность к покаянию, готовность к осознанию своего печального несовершенства. Эта готовность свидетельствует о том, что внутреннее направление жизни и современных христиан правильно, что они живут теми же установками, которыми жили и древние христиане. И у современных христиан наблюдается внутреннее понимание того, что правда состоит в том, чтобы и быть готовыми, и принять, осуществить эту готовность на деле, и даже радоваться не потому, что мы такие меркантильные и даже в духовном смысле ожидаем обязательную награду на Небесах, а потому, что, наверное, установочное содержание (духовно-нравственное) христиан само по себе имеет иной характер, чем у нехристиан. Оно имеет характер стремления к абсолютному единению с Богом, насколько это вообще возможно для тварного бытия, для человека в условиях его земного существования. И потому те, кто составляет соль земли (о которых сказано дальше в Евангелии), не идиоты и не психопаты. Они принимают как радость свои возможные мучения, как весть из будущего века²⁴². И в таком переживании нельзя увидеть никакой психологической (или нравственной) бессмысленности, но духовную реальность иного типа.

Радость тех, в ком выражается готовность пострадать за Христа, свидетельствует о том, что они – в каком бы веке ни жили – находятся в ранге блаженных, в ранге тех, кто уже вышел в качество «сынов Божиих», в ранге тех, кто в Царстве Небесном уже пребывает, в ранге тех, кто эту награду уже имеет: «мзда – на небесех». Они уже здесь живут этим Небесным содержанием жизни. И поэтому, заметим, так ценно, что в третьем антифоне литургии содержательно предлагается то, что довольно точно можно было бы назвать сверхнравственным знанием: оно этическое по характеру, но оно сверхэтическое не только по объему требований, но и по мотивации этических содержаний, выходящих за пределы земных ценностей.

Главная мотивация – это, конечно Царство Небесное, будто бы уже достигнутое, в некотором предвкушении уже имеющее место быть²⁴³. Люди начинают быть духовно–нравственно под началом Христа именно потому, что они каким-то образом находятся уже в предвкушении (не на грани будущего века) того содержания верной, духовно-нравственной, правильной жизни, которая им предлагается. Мы слышим «блаженны» на литургии, и мы не просто с ними соглашаемся, они являются частью нашего еще, может быть, не вполне реально-жизненного, но, во всяком случае, предметно-осязаемого интенциального устройства нашей жизни, наших готовностей к тому, чтобы быть в этом строе, это и есть тот строй, в котором так естественно быть участниками Божественной литургии всем, кто просто оказывается на литургии присутствующим²⁴⁴. Подлинное присутствие поэтому есть всегда участие. Но готовность к свидетельству есть дело трудное. Немногие умели радоваться, когда их изгоняли²⁴⁵.