28. Молитвы
Перед третьим антифоном, как и перед первыми двумя, произносится ектения и читается священником молитва – молитва третьего антифона. В этой молитве своеобразное начало – обращение. Там нет ни слова «Господи», ни слова «Боже», ни даже слова «Ты», там есть просто определительное местоимение «иже». Слово «иже» в контексте, несомненно, обозначает «Ты, Который...», и само обращение к Богу имеет тайный, но очень по духовной интуиции понятный смысл198.
Итак, «Иже общия сия и согласныя даровавый молитвы...» Русский перевод: «Ты, который нам даровал эти общие и согласные (совместные) молитвы...» Согласные, т. е. звучащие симфонично; согласие есть как бы общая симфония внутреннего бытия всех на Божественной литургии. Понятно, что ровно настолько, насколько эти молитвы становятся молитвами индивидуальными, они теряют в литургическом действии церковного единства всякий смысл, значение и силу. Именно потому, что они в церковной действительности, а особенно же в Божественной литургии становятся общими и в этой общности соединенными в общее единство, симфонию, согласие, они, как и все, что совершается в литургии, обеспечивают содержательность и силу.
Затем – чуть ли не впервые за все прежде рассмотренное пространство текста – можно видеть прямое обращение к Евангелию. Согласие своим мотивом и стимулом имеет не просто схожесть общего психологического содержания, но предусмотрено самим евангельским образом мысли и евангельским образом действования. А именно: «Иже и двема или трем согласующимся о имени Твоем, прошения подати обещавый» (Мф.18,20) – итак, начало молитвы основано на евангельском тексте. Понятно, что собранность двух или трех во имя Господне199 – это и есть Церковь. Теоретически, наверное, это известно всем верующим во имя Господне. Но насколько эта понятность сообразуется с личным переживанием, в этом всегда есть некоторый вопрос. Но можно не сомневаться в том, что когда реально двое или трое оказываются собранными вместе ради какого-либо общего согласного дела, особенно когда такое собрание манифестируется молитвенным действием, эта общая собранность в духовном содержании и есть образ Церкви. Образ церковного бытия.
Понятно, почему в таком случае Господь обещает исполнение молитв тех, кто собран действительно ради Него, а не ради каких-то своих интересов, пусть даже и серьезных, значимых, не пустых и почти духовных интересов, потому что собранность во имя Божие – это и есть собранность ради того, чтобы исполнялось дело Божие, чтобы оно совершалось вполне динамичным и существенно значимым образом. Бог помогает осуществиться делу, которое угодно Ему, – и в том самом единстве, которое открывается в Церкви. И только в Церкви. И это потому, что Церковь есть тело Христово, а глава Церкви – Христос.
Любая собранность людей ниже любой личности. Любая. Как органичная, которой является, например, народ; как идеологическая, какой является, например, партия; так и государственным велением осуществленная, как, например, армия. (Или, конкретно, взвод в армии.) Любая общность ниже личности. Известна только одна общность, которая выше личности, – это Церковь, потому что Церковь есть тоже личность, личность Христа, Церковь есть тело Христово, глава которой и есть Христос.
Поэтому в тех случаях, когда собранность, будучи даже и религиозно ориентированной, составляется ради того, чтобы вместе попросить о чем-то (например, когда читается так называемая молитва по соглашению), – это важное дело, но собираются здесь в таких случаях ради того, чтобы исполнились их личные желания, вполне, может быть, важные, уважительные, допустимые и даже как бы духовные, но все же тогда собранность совершается не во имя Господа. Собранность же во имя Господа, когда она открывается именно в таком качестве, всегда есть выявление Церкви. Тогда Господь выполняет свое обещание – исполняет прошение собравшихся. И потому можно сказать, что всегда, когда в церкви наличествует присутствие хотя бы двух человек, литургия (для православного сознания), несомненно, совершается200.
Итак, «иже и двема или трем, согласующимся о имени Твоем, прошения подати обещавый! Сам и ныне раб Твоих прошения к полезному исполни...» Господь обещает исполнить прошения. Всякие ли? Религиозное сознание отвечает: нет, но только полезные, «к полезному». К чему полезному? Конечно, ко спасению. Спасение же в конечном итоге обращено в вечность, в «жизнь вечную». Здесь дальше и говорится: «подая нам в настоящем веце познание Твоея истины и в будущем живот вечный даруя». А каким образом в реальности этой жизни совершается движение к жизни вечной? Какой дар требуется, какой дар испрашивается для этого? На этот вопрос могут быть даны разные ответы, но для верной догадки лучше всего обратиться к Евангелию. «То же есть живот вечный, да знают Тебе, единаго истиннаго Бога и Егоже послал еси Иисуса Христа» (Ин.17:3). То есть обеспечивает жизнь вечную знание Бога, знание Бога вообще и знание Второй Ипостаси Его. «Егоже послал еси Иисуса Христа». Почему именно это знание?
Это знание есть вопрос не теоретический, это проблема не теоретическая, не проблема узнавания о предмете, это проблема вхождения в предмет. Подлинное знание есть всегда некоторая бытийная соотнесенность одного предмета с другим. И когда речь идет о людях, то это прежде всего соотнесенность личности человеческом с личностью Божественной. И так происходит узнавание. Оно происходит разными способами, особенно напряженно литургическим образом, но и через Евангелие, через личную и через общую молитву, через узнавание в ближнем (образе Божием) его Первообразе, короче говоря, всяким образом. Но смысл именно в том, чтобы такое знание удостоверилось как церковное содержание, поскольку здесь, в этой молитве говорится о молитве Церкви, о молитве всех. Но так же должно быть и для каждого отдельно – эта проблема должна стать лично значимой: обрести знание Бога. Ибо именно это знание Бога и открывает возможность совершения жизни во всех ее содержаниях: проведение жительства согласно заповедям, в частности согласно заповедям блаженства и жизни, совершаемой в покаянии, молитве, человеческих взаимоотношениях, выстраиваемых на основании чистой любви, в благословенном Богом труде, короче говоря, во всем, что может содействовать этому главному действию; все полезно, все замечательно, все драгоценно, что исполняется в соответствии с замыслом Божьим, но главное все же – познание Бога, потому что это познание практически и есть гарантия всего. Знающий Бога перестает грешить, потому что знающий Бога есть любящий Бога. Потому что знать Бога и не любить Бога – невозможно, потому что, собственно, это знание Бога и открывает действие личной и церковной любви. Об этом и просим.
* * *
Примечания
Примечательно, что и далее в молитве ни слово «Господь», ни слово «Бог» ни в каком падеже не употребляются.
Почему эта собранность именно «во Имя Божие»? Почему эта собранность не просто с Богом, не просто ради Бога, а во Имя Божие? Стоит напомнить некоторые обстоятельства, имеющие отношение к словам «слово» и «имя». Прежде всего, то, что все, что относится к духовной жизни, даже на первый взгляд, не прямым образом, наряду с общепонятным смыслом и содержанием, имеет некоторый таинственный смысл, который отчасти раскрывается пониманием и жизнью, а отчасти остается прикрытым и лишь иногда некоторые ощущения касательно этого содержания жизни будто бы входят в понимание. Именно поэтому можно сказать, что сколько бы ни читать Евангелие, каждый раз открываются какие-то новые смыслы и содержания. И это не потому, что каждый раз, читая, ты становишься, скажем, умнее на полгода, а потому, что в Евангелии Слово Божие неисчерпаемо, и эта неисчерпаемость и не стремится быть исчерпанной. А поскольку неисчерпаема, то все новые соображения и открываются. Далее. Не случайно Вторая Ипостась Божества называется Словом Божиим («В начале было Слово», Ин.1:1. Припомним, что само слово «логос» в греческом языке имеет много основных значений). Далее. В Слове Божием (в Библии) говорится, что Словом Божиим (Сыном) совершилося творение. Почему именно Вторая Ипостась имеет это наименование «Слово»? Этот вопрос рассматривается в догматическом богословии, но кое-что остается загадочным. Именно это слово – логос – стало определяющим не под влиянием же греческой философии, где оно было одним из ведущих. Но именно само это слово «Слово», («логос») имеет чрезвычайно объемный и содержательный контекст, в том числе и в духовной жизни, и в жизни, относящейся к Божественному бытию, поэтому вполне осознать все смыслы и содержания, которые относятся ко Второй Ипостаси, названной именно таким образом, невозможно. Ясно только, что слово есть то содержание замысла, которое облекается в некую форму и становится содержанием любого бытия, в том числе и Божественного. «Рече Господь: «Да будет свет. Да будет солнце и луна» и пр. И это творческое Слово Божие – «да будет» – оказывалось достаточным для того, чтобы это решение, которое было выражено в слове, становилось действительностью. Замысел Божий тут же претворялся в дело. Слово Божие как замысел Божий. Замысел Божий все составляло – «Бог рече и быша. Бог повеле и создашася» (Пс.148:5). Из всех известных слов самыми существенными оказываются те слова, которыми нарекается Бог, именно поэтому древним евреям вообще было запрещено прямо выговаривать это слово, а тем более прямо по заповеди ветхозаветной употреблять Имя Божие всуе. И это отчасти понятно, понятно именно потому, что всегда всякое жизненное содержание связано с его наименованием, особенно же когда это жизненное содержание имеет существенно жизненный характер. Даже, скажем, просто имя любого человека, даже когда оно называется без всякого определенного содержательного движения ума и сердца, хотя совсем без этого быть не может. В каждом назывании может содержаться суетное отношение, т. е. пустое, бессодержательное, но даже эта суетность содержания уже есть тип отношения. Когда же оно непосредственно обращено к личности любого человека, любое называние его по имени включает соотнесенность того, кто произносит имя, с личностью этого самого человека, и именно потому, что слово (имя) есть некоторый образ, открывающий содержание предмета. Обращенность к любому личностному содержанию всегда есть и некоторая нравственная соотносительность, даже если она имеет почти пустую содержательность. Тем более дело обстоит так, когда содержательность оказывается не пустой, но насыщенной каким-то нравственным смыслом. Например, просьба дочери: «Мама, помоги мне». Или обращение жены к мужу: «Ты меня любишь?» Все такие обращенности включают в себя либо поиск, либо выражение отношения. И значит, они открывают некоторую взаимосвязанность содержаний жизни, включаясь в личностные и отношения и содержания каждой личности. Именно поэтому собранные во Имя Божие оказываются собраны ради единения с Самим Богом, потому что имя Божие открывает в некотором отношении самого Бога. Кроме того, что касается совсем определенного осознаваемого нравственного смысла, то любое обращение к любой личности, а тем более обращение к Личности Божественной всегда подразумевает некоторый ответ, либо если произносится всуе, то подразумевает отсутствие личного отношения и в некотором отношении становится оскорбительным. Обращаться к Богу, не имея никакого внутреннего, а тем более благочестивого замысла, оскорбительно, т. е. безнравственно, причем по отношению к высшему содержанию нравственности, к высшим отношениям человека и Бога. Более того, все обращения Бог не просто «слышит». Слышать таинственным образом могут все, хотя мы лишены такого тонкого ощущения и тонкого духовного слуха, чтобы всегда слушать все обращенности к нам или о нас. Иногда особенно тонкие духовные люди слышат, ощущают неизвестно даже от кого идущие молитвы, но обращенные на них, и они в таком случае само действие этой молитвы ощущают, потому что оно есть. О Боге же и говорить не приходится, ты называешь Его имя – и Он тут. И поэтому произносимое имя «Господи Боже» без всякого содержательного наполнения не просто оскорбительно, оно ставит Бога перед большим знаком вопроса. Что значит имя в Его назывании, что значит Его отношение к личности этого человека – это все вопросы. Но недаром же давно принятое благочестивое сознание запрещает и имя врага Божия упоминать и всуе и не всуе. Всякое слово, особенно слово, имеющее характер называния, очень содержательно и весомо в духовном мире. И когда собирающиеся вместе, они собираются во имя Божие, для того чтобы быть с Богом.
Кстати говоря, не так дело обстоит для католического сознания. Там месса может совершаться и одним священником, даже без единого певца, алтарника и пр. Он может сам себе петь и совершать литургию. В этом, по-видимому, состоит глубокое экклезиологическое безобразие. Так быть не должно, потому что Церковь есть собранность самое малое двух людей во Имя Божие. В литургии дело идет не просто о личной обращенности к Богу, даже самой глубоко религиозной.