XXVII глава

Коронация императора Павла I назначена была на 5 апреля 1797 года – день Светлого Воскресения.

В середине марта государь приехал в Москву. Федор Головкин, церемониймейстер, оставил любопытные записки, запечатлевшие события тех дней, по которым можно судить, что интриги в отношении митрополита Платона продолжались и в это время²⁵¹.

«Их Величества были встречены под Москвой, в Петровском дворце, придворным штатом, тайным советом и дамами трех первых классов. Как только духовенство совершило установленные священнодействия, Их Величества удалились во внутренние покои. При встрече, между прочим, присутствовал знаменитый Платон, митрополит Московский, которому надлежало, по праву его сана, совершить чин коронования; но государь его недолюбливал и, не желая его оставлять в сомнении на этот счет, объявил, что он не хочет быть им коронованным. Гавриил, митрополит Новгородский, должен был его заменить. Платон, стоявший выше подобного оскорбления, сказал, что он в таком случае будет присутствовать на короновании как простой иерей, а Павел не чувствовал в себе достаточной самоуверенности, чтобы запретить ему это. Будучи очень болен, Платон велел перенести себя на руках в Петровский дворец. Никто из присутствовавших в продолжение всего времени, которое нам пришлось ожидать Высочайшего приезда, не подходил к нему. Я один, знавший его хорошо, так как...устоял против его красноречия, когда он, по поводу моей женитьбы, хотел обратить меня в Православие (Головкины были протестанты. – Л. А.) – я стал около него. Это его растрогало, и он сказал мне, улыбаясь: „Во всей этой толпе благочестивых христиан я могу рассчитывать только на одного еретика!“

После отдыха, продолжавшегося четверть часа, Их Императорские Величества снова появились в круглой зале. Митрополит Новгородский как первоприсутствующий в Святейшем Синоде обратился к нам с речью. После него произнес Слово Платон как митрополит Московский. Его речь была длинна, но так хороша, так преисполнена бессмертных истин, что Их Императорские Величества были тронуты до слез и приложились к его руке в большом волнении. Император ему ответил, после чего началось прикладывание к руке с коленопреклонением; сначала подходили дамы, потом кавалеры, а по окончании этой церемонии Их Величества показались на балконе и, хотя народу было запрещено выходить из Москвы, но во дворе дворца стояла все-таки огромная толпа.

Немилость митрополита Платона происходила оттого, что император, решив жаловать духовенство орденами, что раньше не было принято, послал Платону голубую ленту²⁵², от которой последний отказался со словами: „Кавалер должен носить меч, а меч существует, чтобы проливать кровь, кровь же марает престол. Я не могу быть в одно и то же время иереем и кавалером“. Ни просьбы, ни угрозы не могли поколебать его решения».

Накануне приезда государя в Петровский дворец митрополит Платон почувствовал такую жестокую боль от камня в почках, что отчаялся встретить Павла Первого. Только для того, чтобы отсутствие не истолковали превратно, на другой день он велел везти себя в Петровский дворец, где, собрав все мужество, приветствовал монарха речью.

– Се, зрим Павла, Богом предустановленнаго и Богом избранного от пелен быти царем в православной и преславной России, любезном отечестве нашем, – говорил митрополит Московский, – Се, зрю того, коего твердаго просвещения, доброты душевныя, непорочности нравов и истинного благочестия от младых лет удостоился я быть зрителем и проповедником...

После сказанной речи владыка тотчас отправился домой. Из-за вновь случившегося приступа болезни на подворье его привезли почти без сознания.

Не ведая о болезни, Павел Петрович повелел митрополиту Платону прибыть к нему на следующий день. «Ваше преосвященство обыкновенным своим образом тронули сердце мое, – писал государь. – Вы ему помешали было отдаться чувству его. От Вас зависит самих, приехав завтра ко мне, кончить то, чем благодарность показать Вам могу, чем пред собою и светом должен».

Страдалец же от слабости едва мог подписать ответное письмо.

Только через пять дней явился он во дворец.

Павел Петрович лишь только его увидел, слабого и больного, ничего не говоря, возложил на него орден Андрея Первозванного – высшую награду империи. Митрополит Платон, оставаясь при своем мнении, пытался было возразить, но император отпарировал, сказав ему:

– Я о том довольно рассуждал и хочу, чтобы воля моя была исполнена.

Вновь прогневать государя митрополит не хотел²⁵³.

Наступил день коронации.

Накануне император, осмотрев в Большом Успенском соборе приготовления к торжественному священнодействию, остался доволен распоряжениями протопресвитера Александра Георгиевича Левшина²⁵⁴ (младшего брата владыки Платона). Сказал ему:

– Завтра я с вами похристосуюсь красненьким яичком. И прислал ему орден Святой Анны I класса, какого никто из духовенства еще не имел в Москве.

Меж тем вокруг коронации продолжали кипеть страсти. В «Автобиографии» митрополит Платон глухо упоминает о том, что он «терпел искушения от своих собратьев». Митрополиту Московскому дали понять, что по определению Синода в день коронования ему назначено было совершать литургию в его кафедральном Архангельском соборе. Государь, узнав об этом накануне, сказал владыке: «Я это дело устрою иначе». В самом деле, оба митрополита служили вместе в Успенском соборе, хотя первенствовал Гавриил; и оба, по воле государя, после чтения святого Евангелия поднесли монарху для возложения сначала далматик, одеяние древних русских царей, а потом и порфиру.

Когда же государь, помазанный миром, хотел вступить в Царские врата к святому престолу для принятия Святых Таин, имея при себе шпагу, митрополит Платон остановил его следующими словами:

– Здесь приносится Бескровная Жертва, отъими, благочестивейший государь, меч от бедра твоего!

Павел смиренно сложил с себя оружие и вступил в алтарь.

Торжество коронования Павел I, по совету владыки Платона, ознаменовал возложением на святой престол в Успенском соборе акта о прямом наследовании Российского престола, исключив из него лиц женского пола, допуская их к наследованию лишь по пресечении мужской линии. В акте о престолонаследии, зачитанном во время коронации, император объявлял российского государя главою Церкви²⁵⁵.

Современные историки²⁵⁶ придерживаются мнения, что вступление на престол и коронацию Павла I можно считать возвращением к традиционной, византийско-самодержавной модели власти. В доказательство особого отношения Павла Петровича к этому обряду приводят и описание облачения императора в момент его венчания на царство. Действительно, он, помимо порфиры и короны, облачался поверх мундира в далматик, который был принадлежностью древнего царского одеяния при венчании на царство и символизировал архиерейское облачение – саккос. Далматик в сознании Павла I означал священный сан императора. С таким религиозным восприятием своего статуса как царя и первосвященника связаны были, по мнению историков, его всемирные, мессианские, притязания. Действительно, во время литургии Павел Петрович неоднократно снимал с себя корону – в те моменты, когда архиерею надлежит снимать митру. Впрочем, не станем упускать из виду того, что Павлу I, считавшему себя вправе быть исповедником для членов императорской семьи и министров, Синод напомнил, что по Уставу Православной Церкви люди, вступившие во второй брак, не могут священнодействовать. И он принял замечание

Павел Петрович, думается, всего более заботился о доверии народа к монарху. Именно мысль о «едино-исповедности» монарха и народа и обусловила, по мысли религиозного писателя И. А. Ильина, особую идеологическую направленность атрибутики ритуалов, которая проявилась в момент коронации.

На другой день после коронации должно было состояться «верноподданническое поздравление» императора представителями Церкви. При этом назначено было, чтобы Церковь Православная совершила это вместе с Церковью Римо-католической. Митрополит Платон выразил свое несогласие и поручил обер-церемониймейстеру доложить императору, что «несовместно иноверному духовенству представляться к благочестивейшему государю вместе со Святейшим Синодом». Павел пошел навстречу и принял римо-католическое духовенство в другое время. Митрополита же государь милостиво принял для беседы, которая оказалась долгой, и «в коей многое объяснилось для того и другого и утвердилась, с одной стороны, доверенность, а с другой – обнаружилась справедливость, прежде омраченная подозрениями и наветами зависти и вражды».

В действиях государя всего более все же проглядывал глубоко думающий человек, заботящийся о своем народе и государстве. Внимательно наблюдающие за ним люди угадывали: чувство сопереживания у него стояло едва ли не на первом месте.

Те, кто терпел унижение при Екатерине, первыми были обласканы его вниманием. Имеет смысл привести здесь одну историю.

Через несколько дней по восшествии на престол император Павел Петрович приказал послать фельдъегеря за отставным майором, который уже давно был в отставке и состарился в своей деревеньке.

Майора привезли прямо во дворец и доложили государю, который находился с близкими ему людьми – Ростопчиным и Свечиным.

– А, Ростопчин! – закричал Павел. – Поди скажи ему, что я жалую его в полковники!

Ростопчин исполнил и возвратился в кабинет.

– Свечин! Поди скажи, что я жалую ему Анненскую ленту.

Таким образом, Ростопчин и Свечин ходили попеременно жаловать майора, не понимая, что это значит, а майор, неожиданно попавший прямо из деревни во дворец, стоял ни жив ни мертв. Наконец император спросил:

– Что? Я думаю, он очень удивляется? Что говорит?

– Ни слова, ваше величество. – Так позовите его в кабинет. Майор вошел со страхом и трепетом.

– Поздравляю, ваше превосходительство, с монаршей милостью, – сказал император. – Да! При вашем чине нужно иметь и соответствующее состояние! Жалую вам триста душ. Довольны ли, ваше превосходительство?

Майор благодарил как умел, то веря, то принимая за шутку все, что с ним делалось.

– Не знаю, ваше величество... Не понимаю, чем я заслужил... – пробормотал майор.

– Так я вам объясню! Слушайте меня. Я, разбирая послужные списки, нашел, что вы при императрице Екатерине были обойдены по службе. Так я хотел доказать, что при мне и старая служба награждается. Прощайте, ваше превосходительство! Грамоты на пожалованные вам милости будут вам присланы на место вашего жительства.

Майора схватили и опять увезли в деревню. Старуха жена встретила его в страхе, со слезами и вопросами: – Что такое? Что с тобою было?

– И сам не понимаю, матушка, – отвечал тот и рассказал ей, как все было.

Через некоторое время майору действительно были присланы все документы на пожалованные милости. Однако, когда его внезапно схватили и увезли в Петербург, старуха-жена чуть не умерла от испуга и горя.

Впрочем, вернемся к нашему повествованию.

По примеру своих венценосных предков и по собственному побуждению государь намеревался посетить Троице-Сергиеву Лавру и поклониться мощам Преподобного Сергия.

Митрополит Платон отправился в монастырь, чтобы сделать распоряжения к его встрече.

В Свято-Троицкую Сергиеву Лавру государь со всей семьей прибыл 23 апреля 1797 года, ввечеру, в восьмом часу. У Святых ворот Лавры стояли в два ряда монахи в лучших, богатейших ризах; тут же был и митрополит с крестом в руках. Государь вышел из экипажа. Подойдя к митрополиту и увидев на нем ветхую крашеную ризу, он невольно вспыхнул и отступил назад. Гнев промелькнул на лице его. Не выслушав приветствия и не приложившись ко кресту, угрюмый, прошел Павел Петрович быстрыми шагами в собор. Начался молебен. Император был явно гневен. Бывшая с ним свита смутилась, но митрополит оставался спокоен.

По окончании службы митрополит Платон, осеняя Павла Первого крестом, сказал:

– Государь! Для встречи твоей мы облеклись в богатейшие одеяния сокровищницы нашей, на мне же видишь одеяние драгоценнейшее всех – ризу святого угодника Сергия.

Лицо Павла мгновенно просияло. Он с любопытством рассматривал ризу Преподобного Сергия и, осмотрев монастырь, общался и пребывал уже в веселом расположении духа.