XXVI глава

Обстановку, в которой в те годы жил митрополит Платон, характеризует его письмо к преосвященному Амвросию (Подобедову) от 21 февраля 1795 года: «Прежде я вас письмами задирал, ибо, несколько правя рулем общих дел, имел что писать. Но ныне все вращается без меня – другие на себя обращают очи и перо. Слава Богу, что от таких беспокойств освободился, коими, может быть, беспокоил и других; по крайней мере, наскучил бы письмами. Теперь сижу в Вифании... Но каверзы мира и сюда досягают... Писание ваше, воспомянув прежнее и древнее, привело на память приятные те дни, в кои мы, при здоровье, были спокойны и веселы. Теперь всё не то, достигли осенней старости; болезни докучают; хлопоты беспокоят; интриги смущают; смерть при дверях; добрых дел мало. Вся надежда на милосердие Божие...»

11 ноября 1796 года занятый в Вифании делами владыка Платон получил из Троицкой Лавры известие о приватных письмах, полученных из Петербурга, в которых сообщалось о кончине государыни и восшествии на престол Павла Петровича. В это трудно было поверить, но через час после их получения явился курьер из Петербурга со своеручным письмом от нового государя императора.

«Вам первому сим извещаю, что матери моей не стало вчера ввечеру, – читал владыка. – Приезжайте ко мне, распорядя по епархии своей. Всегда верный друг и благосклонный Павел».

* * *

Отходило екатерининское время. Отходило время, в которое так и не было осознано императрицей главное. Прославившаяся законами и государственным строительством, по отношению к Церкви Православной и особенно монастырям она была великой гонительницей. Если Петр I уничтожил треть бывших до него монастырей, то Екатерина постаралась уничтожить больше половины монастырей, оставшихся после Петра...

Да, неслучайно говаривали люди знающие, что во время долгой пасхальной службы Екатерина иногда велела ставить себе на хорах церкви столик и потихоньку от молящихся раскладывала пасьянсы.

Теперь наступал час расплаты...

Со вступлением Павла Петровича на престол многие ожидали суровых наказаний за прошлые поступки и не ошиблись. Те, кто был велик и значителен при Екатерине, ввергались в забвение и ничтожество. Все министры, кроме А. А. Безбородко, были сменены. С изумительной быстротой смещались должностные лица, генералы. Их места занимали новые.

От матери он получил тяжелое наследство. Злоупотребления фаворитов, безответственность администрации, войны с соседями, финансовые трудности – все тяготело над державой, страной, народом. При таких условиях надлежало действовать твердо и решительно.

Павел Петрович спешил с осуществлением своих намерений.

Был издан указ о закрытии всех вольных типографий, существовавших без дозволения правительства, и учреждены духовная и светская цензуры. Для нравственного и религиозного подъема общества государь считал необходимым придать большее значение церковной жизни в России, возвысить в глазах общества духовное сословие. Вступление свое на престол ознаменовал он дарованием светских отличий российскому духовенству. Митрополиту Новгородскому и Санкт-Петербургскому Гавриилу и другим архиереям пожалованы были орденские знаки. Пожалован был орден Святого Андрея Первозванного и командорство, состоявшее из сел и деревень Московского уезда, и митрополиту Платону²⁴⁸. Для совещаний по церковным вопросам Павел Первый решил пригласить к себе своего бывшего законоучителя. В Троице-Сергиеву обитель срочно направлен был курьер со своеручным письмом от государя.

* * *

Все не только в России, но и за ее пределами обратили взоры на митрополита Платона. О том мог судить владыка по хлынувшим на него письмам из разных мест. Все считали, митрополит Московский будет у императора в особой доверенности и особенным каким-то образом будет отличен и возвышен. Многие предсказывали, что владыка Платон как друг и наставник императора будет первенствовать при коронации. Его загодя поздравляли с таким счастьем, и как это часто бывает, заискивали пред ним и искали его благосклонности.

Однако приглашение государя прибыть ко двору не обрадовало владыку. Любя уединение, устав от мирской суеты и приближаясь к старости, он боялся теперь одного, чтоб его не принудили жить в Петербурге.

Задолго пред этим всякий раз, когда заходила речь о царствовании Павла Петровича, митрополит Платон говорил, что ничего так не боится, как двора и быть привязанным к каким-либо его делам.

– Сохрани Бог, чтоб когда мне на сие согласиться, – говорил он и, случалось, добавлял: – При новом царствовании того ожидаю счастья, что новый государь, помня мои заслуги и дружбу, наградит меня покоем в уединении.

Ни нынешний почет, ни выгода не ослепили митрополита Платона.

Наоборот, известие о пожаловании архиереям звания кавалеров смутило владыку. Никогда ни в греческом, ни в российском духовенстве такого не бывало («...дело сие необыкновенное... и свойственно единому классу фарисейскому, папистическому, которые, а особливо папа, присвоили себе власть и светскую»²⁴⁹). Лишь в Риме епископы являлись одновременно носителями светских титулов. Держась слов «Духовного регламента», что «дело епископов велико, но честь никаковая», и памятуя о дружеских отношениях, митрополит Платон высказал государю в письме сомнение в правоте жалования подобного звания архиереям, что могло дать повод к разным толкованиям. Он подчеркивал, что, по слову апостольскому, духовным лицам запрещено не только принимать на себя светские звания, но и вообще в мирские дела входить. В том же письме он просил о повелении присутствовать в Синодальной конторе епископу Дмитровскому за отъездом своим в Петербург. Владыке хотелось тем ободрить своего викария, а себя совсем освободить от этого занятия.

Ожидая ответа, митрополит Платон задержал свой выезд на 21 день. Лишь получив от императрицы Марии Феодоровны письмо с напоминанием, чтоб он не медлил отправиться в путь, 2 декабря 1796 года владыка выехал в Петербург. Но в дороге, не доезжая Твери, в селе Городня, встретил его нарочный посланный курьер; вручил письмо от государя и указ из Синода. Государь изъявлял митрополиту Платону великий гнев за промедление и за непристойное представление, а Священный Синод сообщал об отказе с оскорбительным для владыки замечанием на его просьбу относительно викария.

«С удивлением вижу я отлагательство и медленность приезда вашего в здешнюю столицу, а еще с большим неудовольствием непристойный отзыв ваш, в последнем ко мне письме сделанный. Признаюсь, что сколь по долгу верноподданного, столь наиболее по дружбе моей к вам, ожидал я, что вы волю мою <исполнить>поспешите; но когда усматриваю противное тому и когда вы, в самых первых днях царствования моего, позволили себе шаг и непристойный, и высокомерный, то и я убеждаюсь стать против вас на другой уже ноге, приличной достоинству Государя вашего», – писал Павел.

Митрополит Платон мог предполагать, что недоброжелательные к нему люди, зная его прямодушие и откровенность и опасаясь его влияния на государя, только сторожили случай, чтобы отдалить его от двора. Тогда первенствующим членом Синода был митрополит Гавриил (Петров), прежний товарищ владыки, человек скрытный. Прочие члены Синода и обер-прокурор А. И. Мусин-Пушкин находились под его влиянием, склонялись к нему и противодействовали митрополиту Платону.

Задержка с выездом, вызванная болезнью митрополита Платона и в какой-то степени его несогласием на вскрытие гробницы Петра III, послужила поводом уличить его в небрежности и высокомерии.

Встревоженный старец, посчитав гнев государя увольнением себя от приезда, возвратился в Троицкую Лавру и написал монарху письмо, в котором объяснил причину своей задержки и возвращения с пути и просил о совершенном увольнении его от епархии.

Государь уважил его объяснение, уволил его от приезда в Петербург, но не увольнял от службы и, между прочим, писал в письме, что «требовал его к себе по привычке быть с ним и для того, чтобы возложить на него орден», что немало успокоило встревоженного архипастыря.

Не знал митрополит Платон, что гнев на милость государь сменил в какой-то степени благодаря И.В. Лопухину, бывшему тогда при Павле Петровиче штатс-секретарем.

В воспоминаниях И. В. Лопухина читаем:

«4 декабря 1796 года предстал я пред Павлом Первым... Первый разговор его со мною был о Московском митрополите Платоне, на которого он тогда гневался за то, что Платон по его призыву, не только отменно милостивому, но, можно сказать, дружескому, не поспешил к нему приехать; и представлял против начатого Императором жалованья духовным особам знаков орденов кавалерских. Причем Государь спрашивал меня: как я думаю об этом жалованье? Я ему отвечал, что истинной Церкви христианской такие почести, самолюбие питающие, конечно, неприличны. Но, приемля правление Церкви ныне больше учреждением политическим, небесполезно, по мнению моему, употребляться могут такие отличия для награды и поощрения онаго членов, коих весьма не можно в прямом смысле почитать истинно духовными: „l’habit ne fait pas le moine“ („Платье монахом не делает“), – прибавил я. „Правда твоя“, – сказал Государь.

Я старался оправдать Платона сколько мог; а государь сильно обвинял его, и с некоторым огнем неудовольствия даже против меня, при всем несказанно милостивом со мною обращении. Однако я смело продолжал и имел счастье много помочь к умилостивлению государя. Кончилось тем, что он изволил мне сказать: „Ну, видно, ты прямо любишь Платона; и если так, как ты говоришь, то мы с ним помиримся. Пусть он сюда приедет“.

Тот же день писал я все это к митрополиту, советуя поспешить приездом...

После разговора со мною император при первом свидании с Новгородским митрополитом Гавриилом сказал ему: „Пожалуйте, оставьте Платона в покое и без меня не касайтесь до него, мы и так пересолили“»²⁵⁰.