XIX глава

В Северной столице владыка Платон не нашел «первого своего утешения» – их императорских высочеств. Великокняжеская семья совершала инкогнито поездку по Европе²⁰⁵. Путь их пролегал через Вену, Венецию, Неаполь, Рим, Милан... Не желая, чтобы во время путешествия цесаревича принимали как официального наследника престола, Екатерина II пожелала, чтобы Павел Петрович и Мария Феодоровна приняли титул графа и графини Северных.

Поездка чем-то напоминала ссылку. В Вене все старались сделать молодой паре что-либо приятное. Из вежливости даже запрещено было играть «Гамлета» в придворном театре, чтобы не возникло нежелательных аналогий.

В Париже, при королевском дворе, Павел Петрович произвел впечатление воспитанностью и остроумием. Гуляя однажды с королем, он с грустью заметил: «Если бы в моей свите была верная мне собачка, то мать велела бы немедленно ее утопить».

Расскажем еще об одном эпизоде из жизни цесаревича, произошедшем во время поездки.

29 июня 1782 года, прослушав оперу в брюссельском театре, путешественники сели ужинать; великая княгиня, утомившись переездом в тот же день из Гента, удалилась в свои покои. Присутствовали цесаревич, баронесса Оберкирх, князь де Линь, князь Александр Алексеевич Куракин и несколько других приглашенных лиц. Разговор зашел о предчувствиях, снах, предзнаменованиях. Каждый рассказывал что-либо из своей жизни. Великий князь не говорил ни слова. Тогда князь де Линь обратился к нему с вопросом:

– Разве Вам нечего рассказать, или в России нет ничего чудесного?

Цесаревич покачал головой.

– Куракин знает, – сказал он, – что и мне было бы возможно рассказать не меньше других.

Павел Петрович помолчал и добавил: «Если госпожа Оберкирх даст слово никогда не говорить об этом моей жене, я расскажу вам, в чем было дело».

Все дали слово. Тогда великий князь начал свой рассказ:

– Однажды ночью я в сопровождении Куракина шел по улицам Петербурга. Луна светила так ярко, что было возможно читать, тени ложились длинные и густые. При повороте в одну из улиц я заметил в углублении одних дверей высокого и худого человека, завернутого в плащ, вроде испанского, и в военной, надвинутой на глаза шляпе. Он, казалось, поджидал кого-то, и, как только мы миновали его, он вышел из своего убежища и подошел ко мне с левой стороны, не говоря ни слова. Невозможно было разглядеть черты его лица; только шаги его по тротуару издавали странный звук, как будто камень ударялся о камень. Я почувствовал охватившую меня дрожь и, обернувшись к Куракину, сказал: «Мы имеем странного спутника!» – «Какого спутника?» – спросил он. «Вот того, который идет у меня слева и который, как мне кажется, производит достаточный шум». Куракин в изумлении раскрывал глаза и уверял меня, что никого нет с левой стороны. «Как? Ты не видишь человека в плаще, идущего с левой стороны, вот между стеною и мною?» – «Ваше высочество сами соприкасаетесь со стеною, и нет места для другого лица между Вами и стеною».

Я протянул руку и, действительно, почувствовал камень. Но все-таки человек был тут и продолжал идти со мной в ногу. Тогда я начал рассматривать его внимательно и заметил из-под упомянутой мной шляпы такой блестящий взгляд, какого не видел ни прежде, ни после.

Какое-то странное чувство постепенно охватывало меня и проникало в сердце. Кровь застывала в жилах. Вдруг глухой и грустный голос раздался из-под плаща и назвал меня моим именем: «Павел!» Я невольно отвечал: «Что тебе нужно?» – «Павел!» – повторил он и вдруг остановился. Я вынужден был сделать то же самое. «Павел, бедный Павел, бедный князь!» Я сделал отчаянное усилие над собою и спросил таинственного незнакомца, кто он и чего он от меня желает. «Бедный Павел! Кто я? Я тот, кто принимает в тебе участие. Чего я желаю? Я желаю, чтобы ты не особенно привязывался к этому миру, потому что ты не останешься в нем долго. Живи как следует, если желаешь умереть спокойно, и не презирай укоров совести: это величайшая мука для великой души». – Он пошел снова, глядя на меня все тем же проницательным взором. Я шел за ним, потому что теперь он давал направление нашему пути; это продолжалось еще более часу, в молчании.

Цесаревич на мгновение умолк. В наступившей тишине слышно было, как в отдаленной зале пробили напольные часы.

– Наконец мы подошли к большой площади между мостом через Неву и зданием сената, – продолжил великий князь. – Незнакомец прямо подошел к одному месту на этой площади и там остановился. «Павел, прощай, ты меня снова увидишь здесь и еще в другом месте». Затем его шляпа сама собой приподнялась, как будто бы он прикоснулся к ней; тогда мне удалось свободно разглядеть его лицо. Я невольно отодвинулся, увидав орлиный взор, смуглый лоб и строгую улыбку моего прадеда Петра Великого.

Цесаревич умолк вновь и через большую паузу произнес:

– В этом самом месте императрица сооружает знаменитый памятник, который изображает царя Петра на коне и вскоре сделается удивлением всей Европы. Не я указал матери на это место, предугаданное заранее призраком.

– Знаете ли вы, государь, что эта история значит? – спросил князь де Линь.

– Она значит, что я умру в молодые лета, – отвечал Павел Петрович.

Рассказ цесаревича произвел на слушателей глубокое впечатление, и мы передали его почти в том виде, в каком он был записан в тот же вечер баронессой Оберкирх.

Удивительная прозорливость отличала наследника российского престола.

15 августа 1782 года было отмечено большим событием в жизни Петербурга – торжественным открытием конного памятника Петру I, знаменитого «Медного всадника». «Не можно было видеть открытие монумента Петра Первого без чувствительности», – записал в своем дневнике A. B. Храповицкий, секретарь Екатерины II.

Меж тем владыка Платон, занимающийся в Санкт-Петербурге синодальными и епархиальными делами, прежде окончания срока своего получил от императрицы повеление отправиться в Москву для торжественного открытия наместничества и присутственных мест Московской губернии.

«Сему объявлению обрадовался Платон, и как не назначено сроку к возвращению, то сим случаем и рассудил он воспользоваться, чтоб остаться в Москве и более не отправляться в Петербург», – вспоминал позже владыка в «Автобиографии». И, чувствуется, облегчение принесло ему это повеление императрицы.

Прибыв в Москву в августе 1782 года и отправив церемонию открытия наместничества в октябре (по этому случаю произнесено было им шесть проповедей о священных обязанностях к Церкви, престолу и Отечеству), владыка принялся за епархиальные и хозяйственные дела. Из них главным для архиепископа Платона стало строительство Вифанской обители, где он думал проводить свои дни в уединении и молитве.