X глава

В конце января 1767 года, вскоре после перенесенной болезни (у Платона случились мучительные колики), он был отпущен в Лавру. Двор собирался в Москву.

Нового архимандрита в святой обители приняли сердечно, как прежнего собрата и как настоящего начальника.

Лавра после отобрания от нее многочисленных и богатых вотчин, выглядела иной. Многого ждала она от попечения своего нового настоятеля...

Чувствуя еще слабость после болезни, архимандрит Платон совершил Божественную литургию, сказал Слово, как надлежит жить добрым монахам, и принялся подробно входить в хозяйственные дела. После кончины архимандрита Лаврентия (Хоцятовского) их накопилось немало. Некоторые начатые строения, как, например, колокольня, оставались незаконченными, другие требовали поправок, да и «училище надо было в лучшее привести благоустройство»⁸⁷.

По особому ходатайству великого князя Павла Петровича новому архимандриту, не в пример прочим, определен был штат певчих с подьячими, – восемнадцать человек. Выделено и жалованье на них – 1000 рублей в год. Самому отцу Платону определили жалованье в 2000 рублей в год, «да сверх того от двора <оставалось> все то содержание, что и прежде получал»⁸⁸.

5 июля 1767 года в Лавре в четвертый раз Платон встречал и приветствовал своим Словом Екатерину И. Меж тем отношения между ними начинали претерпевать изменения.

Всегда любившая собою подавать пример благочестия народу, государыня императрица в сопровождении свиты пешком дошла от Москвы до Троицкой Лавры, приурочив свое прибытие к празднику Преподобного Сергия. Чужестранные министры, именитые вельможи и толпы московских жителей сопровождали ее молитвенный поход.

Императрица обошла Лавру, побывала в семинарии.

Довольная распоряжениями Троицкого архимандрита для ее приема и заведенным порядком в семинарии и монастыре, Екатерина II изъявила отцу Платону свое благоволение и на его просьбу достроить колокольню, которую начали строить еще при императрице Анне Иоанновне, пожаловала значительную сумму.

При отъезде Екатерины II архимандрит, Лавра и семинария «взысканы» были ее милостями.

В том же месяце прибыл в Лавру и государь наследник. Около трех дней провел он, «веселясь», в загородном доме, в Корбухе. «Столько был доволен, что весьма часто о том напоминал, даже некоторых учителей, кои особенно понравились, вспоминал по именам», – писал Платон.

Ездил новый архимандрит Лавры и в Москву, на свое Троицкое подворье, что на Самотёке. Занимаясь при дворе с государем наследником, между тем, как в шутку говаривал Платон, упражнялся он в постройке каменных на том подворье палат. Императрица пожаловала ему на отстройку их 5 000 рублей. К августу палаты были закончены вместе с домовой церковью, которую освятили 16 августа.

На освящение приехал государь наследник с графом Паниным и придворной свитой. После торжественного молебна все направились в новые палаты, к праздничному столу.

Живой, добродушный, с впечатлительным характером, скорый на гнев и на милость и в то же время необыкновенно симпатичный иеромонах Платон с его живой, остроумной речью, пересыпаемой множеством тонких острот, самых разнообразных сведений по разным наукам, сопровождаемой широкими жестами и веселой мимикой лица, кажется, притягивал к себе всех⁸⁹. Все делались его друзьями.

Смотришь на портрет архиепископа Платона кисти А. П. Антропова, написанный в 1780-е годы, и внимание твое привлекает взгляд светлых, серо-голубых глаз, в которых отражается веселый, приятный характер и проницательный ум.

Сколь был он умен, столь, кажется, был и непрост.

Его называли великим, гениальным, пред ним преклонялись, его осыпали милостями, ему завидовали.

Но, по его собственному признанию, гордыня все же пряталась у него за внешним смирением. Недаром на склоне лет, будучи митрополитом, Платон покается в этом.

***

За годы законоучительства при царском дворе Платон не раз вовлекался в парадные и приватные встречи со знаменитыми иностранцами. Хотя он и умел говорить по-французски, но главным разговорным языком для него с учеными иностранцами оставалась общеевропейская латынь. Гибкость ума и красноречие иностранцу Платон мог показать только через нее. И он блистал, к гордости Екатерины, в ее окружении. Беседовал с польским королем Станиславом Понятовским. А для австрийского короля Иосифа II, который путешествовал по России инкогнито под именем графа Фалькенштейна, Платон избран был даже специально провожатым по древностям Москвы. И на вопрос Екатерины королю Иосифу, что он нашел достопримечательного в Москве, тот, не задумываясь, сказал: «Платона».

После Феофана (Прокоповича), кажется, не было на церковной кафедре около трона такого подобного ему по свободе слова оратора, как Платон Левшин.

Как тут не вспомнить о впечатлении, которое Платон произвел на двор и присутствующих иностранцев своей речью в честь победы русского флота над турецким, 29 августа 1770 года, на придворном благодарственном молебне.

Говоря Слово в Петропавловском соборе, архимандрит Платон неожиданно сошел с солеи, подошел к гробнице Петра I и, коснувшись ее, обратился к царю, как к живому:

– Но восстань теперь, великий монарх, отечества нашего отец! Восстань и воззри на любезное изобретение твое! Оно не истлело от времени, и слава его не помрачилась. Восстань и насладись плодами трудов твоих. Флот, тобою устроенный, уже не на море Балтийском, не на море Черном, не на океане Северном. Но где? Он – на море Медитерранском, в странах восточных, близ стен Константинопольских. В тех то есть местах, куда ты нередко обращал око свое и гордую намеревал смирить Порту...

Столь смелое и неожиданное движение, такое воззвание к венценосному покойнику поразило слушателей. Мороз пробегал по коже. Великий князь Павел Петрович, стоявший рядом с гробницей, испугался. Позже он признался Платону: ему показалось, что прадедушка его встанет. Среди общих слез и восторга граф Кирилл Григорьевич Разумовский вызвал улыбку окружающих, сказав потихоньку:

– Чого вин його клычэ? Як встанэ, то всиx нас достанэ! Екатерина II была в восхищении от проповеди Платона.

При этом сказала:

– Я положила мою славу к стопам Петра Великого, которым я одолжена ею; потому что, ежели б он не построил флота, я не могла бы истребить флотом врагов империи.

Она приказала перевести речь архимандрита на европейские языки и громко разрекламировать ее по всему свету.

В годы предшествующей придворной службы Платона-законоучителя она хвалилась его «европеизмом» в переписке с Вольтером: «Доказательством того, что Платон – земной, послужило мне то, что, когда он выходил из своего сада, а княжна Голицына подошла к нему просить благословения, он сорвал розу и благословил княжну».

Теперь Вольтер, облагодетельствованный Екатериной и льстивший ей, получив речь Платона, писал ей: «Сия речь, обращенная основателю Петербурга и Ваших флотов, есть, по мнению моему, знаменитейший в свете памятник. Я думаю, что никогда и ни один оратор не имел столь счастливого предмета к основанию своего слова, н е исключая и греческого Платона. поскольку Вы в Петербурге уже имеете своего Платона, то я уверен, что графы Орловы заменяют собою в Греции Мильтиадов и Фемистоклов».

К слову, прием, использованный отцом Платоном, почерпнут из церковной истории. Достаточно вспомнить знаменитое Слово митрополита Илариона пред гробницей святого Владимира: «Встань от гроба твоего, честная главо!». Отец Платон уже тогда подбирал материалы для своей «Краткой российской церковной истории» и среди рукописей его времени мог читать слово митрополита Илариона и восхищаться им.

Екатерина, конечно же, не знала ни о «Слове митрополита Илариона», ни о нем самом. Ее, политика, интересовало другое – важно было лишний раз привлечь внимание Европы к своему двору.

* * *

Трудно даже предположить, что у архимандрита Платона в ту пору могли найтись недоброжелатели. Но таковые – и весьма высокие – нашлись в церковной среде.

Отцу Платону следовало быть членом Синода, поскольку «определено всегда архимандритам Троицкой Лавры быть в Синоде членами»⁹⁰. Но лишь через год, в начале января 1768 года, при отъезде двора в Петербург, на тридцатом году жизни, он был введен в состав Святейшего Синода. Этому долго противился первенствующий в Синоде митрополит Димитрий (Сеченов), дружески, впрочем, обходившийся с архимандритом. Зная вольнолюбивый характер отца Платона, он считал, что «от него по делам может последовать какое-либо затруднение». И не ошибался. При этом не станем упускать из виду и следующее: будучи весьма осведомленным, он не мог не знать об истинном отношении государыни к Платону.

Екатерина II, напомним, не признавала принципа равноправия двух властей – духовной и светской. Подобное двоевластие для нее было неприемлемо, и она не скрывала своего взгляда. Считая себя «главой Греческой (т.е. Русской) Церкви», в смысле власти, которой церковные иерархи должны безусловно подчиняться⁹¹, она особенно ценила в архиереях отсутствие «нелепого» (по ее словам) признания «двух властей». Синоду как Высшему Церковному управлению надлежало быть покорным исполнителем монаршей воли, не говоря уже о прочих священнослужителях, отношения к которым в своем кругу Екатерина не скрывала, называя их ханжами и святошами. Отца Платона не могло не возмущать такое презрительное отношение к священнослужителям. Недаром в одной из своих проповедей он скажет: «Может быть, у некоторых едва ли есть человек униженнее, как совершитель Божественных тайн. Презренный смехотворец, (шут) развратного зрелища, удостаивался большего почтения, нежели священник»⁹².

Архимандрит Платон не умел вполне скрывать личного отношения к событиям и не проявлял той полной послушности господствующим влияниям, как то было желательно лицам Высшего Церковного управления.

Мог ли митрополит Димитрий (Сеченов) после этого обходиться не без осторожности с таким человеком? Владыку отличала полная уступчивость желаниям императрицы в церковных делах, даже предвосхищение их. Как главе Синода ему весьма не хотелось иметь в составе послушного ему Синода независимого сочлена.

Отца Платона всегда отличало усердие в делах. Став членом Синода, он, как и прежде, «горел ревностью ко благу Церкви и духовного чина»⁹³. Ревность эта была врожденною.

Новое поприще, на которое он вступил, стало, однако, для него источником многих огорчений и неприятностей. Едва Платон начал вникать в синодальные дела, как натолкнулся на препятствия, которые «смущали и оскорбляли его, останавливали в лучших его намерениях»⁹⁴.

Уже на первых порах архимандрит «многие узрел затруднения, притупляющие его ревность ко благу Церкви». Некоторые члены Синода, при всей их доброте и благорасположенности, оказались слабыми духом. Их бесчисленные неоправданные уступки власти смущали и оскорбляли отца Платона. Сам он как член Синода был вынужден подписывать то, с чем был не только не согласен, но что считал бесполезным или вредным для Церкви. Нисколько не удивительно, что режим, проводимый И. И. Мелиссино, а затем П. П. Чебышевым⁹⁵, ставшим обер-прокурором в 1769 году, не пришелся ему по сердцу. Да и как не содрогнуться, когда тот же Чебышев не стеснялся при большом стечении народа, разговаривая с кем-то, афишировать свой атеизм: «Да никакого Бога нет!» – выкрикивал он.

Бывший бригадир был столь злобен и груб, что когда члены Синода, не соглашаясь с его мнением, подписывали свое решение, то он, разумеется, «про себя», но все-таки, чтобы было слышно, провожал каждую подпись члена Синода «гнилым словом».

Увидел Платон, что и духовник государыни, придворный протопоп Иоанн Панфилов⁹⁶ член Святейшего Синода, принципиальный враг монахов и архиереев, симпатичен Екатерине II, и она, по его подсказке и протекции, склонна решать все церковные дела в интересах белого духовенства, а не черного. Особенно заносчиво держало себя пред своими «владыками» московское духовенство, опираясь на всесильного царского духовника⁹⁷. Почувствовав бессилие, архимандрит Платон охладел к синодальной деятельности и искал удобного случая избавиться от нее.

Архимандрит Платон, как всякий честный представитель Церкви, смотрел осуждающе на положение церковных дел, что не могло укрыться от внимания императрицы и не могло не сказаться на ее дальнейшем отношении к нему.

Впрочем, вопрос власти оставался для самодержицы важнейшим, а в тот период он обрел особую остроту. Вот почему Екатерина II под благовидным предлогом спешила удалить от двора всех, кто был особенно близок с ее главным политическим соперником – сыном – и, следовательно, мог представлять для нее опасность. Удаляла же она противников весьма искусно.

В 1770 году, 22 сентября, Платон пожалован был прямо в архиепископы в Тверь⁹⁸ с оставлением, впрочем, по-прежнему настоятелем столь любезной его сердцу Троице-Сергиевой Лавры.

«Сие последнее, оставленное для него место наиболее увеселило Платона, – писал позже митрополит Платон в „Автобиографии“. – Ибо к месту сему столь был, так сказать, пристрастен, что лучше, может быть, захотел бы при нем едином остаться, нежели быть архиереем, лишившись его…»

Получив новое звание, архиепископ Платон почувствовал «всю важность и тягость оного».

Московский архиепископ Амвросий, прежде не благоволивший к нему, теперь, поздравляя с новым саном, называл его в своем письме «любезнейшим во Христе братом», а себя – «смиренным сослужителем и богомольцем».

Хиротония в сан архиепископа была совершена в дворцовой церкви с необычайной торжественностью преосвященными Гавриилом, митрополитом Киевским, Гавриилом, архиепископом Санкт-Петербургским, Иннокентием, архиепископом Псковским, и Григорием, митрополитом Унгро-Влахейским, в присутствии императрицы и ее гостя, прусского принца Генриха.

Этим начался период 42-летнего святительского служения митрополита Платона.