Глава V. Женщины в исламской Испании, женское обрезание, побивание камнями, ношение паранджи и сексуальное рабство

На протяжении почти века учёные спорят о том, почему мусульманские женщины в аль-Андалусе стали более свободными, нежели в большинстве арабских стран – John W. Fox, Nada Mourtada-Sabbah, and Sulayman N. Khalaf, «Ethnography and the Culture of Tolerance in al-Andalus», Harvard Middle Eastern and Islamic Review (2006), 146.⁵⁸⁴

В христианской Европе девяносто девять процентов населения были неграмотными, и даже короли не умели ни читать, ни писать. [В то же время в исламской Испании] имелись мавританские женщины, бывшие врачами, юристами и профессорами – John G. Jackson, “The Empire of the Moors,” in Golden Age of the Moor, ed. Ivan van Sertima, Professor of Africana Studies at Rutgers University (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1991), 86.⁵⁸⁵

Изображая исламскую Испанию как образец толерантности и мультикультурализма, учёные пытались доказать, что мусульманские женщины в аль-Андалусе пользовались удивительной степенью свободы, особенно по сравнению с женщинами в христианских землях того же времени. Но, как и многое другое в истории исламской Испании, это утверждение не выдерживает проверки.

Цель этой главы – не обсуждение того, включают ли «истинные» мусульманские учения ношение женщиной-мусульманкой хиджаба и других видов покрытия лица или волос, или ограничение женщиной-мусульманкой своей общественной деятельности, забивание камнями до смерти свободных замужних женщин, совершивших прелюбодеяние, и женское обрезание. Скорее, в этой главе рассматриваются реальные исламские учения и практики средневековой Испании в соответствии с маликитской школой исламской юриспруденции, которая доминировала в этом мусульманском государстве на протяжении большей части его истории.

Цель этой главы – не обсуждение того, включают ли «истинные» мусульманские учения о ношении женщиной-мусульманкой хиджаба и других видов покрытия лица или волос, или ограничение её публичной деятельности, или побивание камнями до смерти свободных замужних женщин, уличённых в прелюбодеянии, или обрезание женщин. Напротив, данная глава исследует фактические исламские учения и практики в средневековой Испании согласно маликитской школе исламской юриспруденции, которая господствовала в этом мусульманском владении на протяжении большей части его истории.

Ислам обладает славной традицией толерантности. Мы видим это в истории Андалусии и Кордовы во времена инквизиции [так в оригинале].… Точно так же западным странам важно не препятствовать гражданам-мусульманам в исповедании религии так, как они считают нужным, – например, не диктовать, какую одежду должна носить мусульманка. Мы не можем прикрывать враждебность к какой-либо религии маской либерализма – President Barack Obama, speech at Cairo University, June 4, 2009.⁵⁸⁶

Обрезание мусульманок (хифад, или «уменьшение») было законным, само собой разумеющимся и даже похвальным в Аль-Андалусе. Любопытно, что эта культурная традиция не упоминается в общих научных трудах по истории ислама в Аль-Андалусе. Даже лучшие учёные благоразумно обходят её стороной.⁵⁸⁷ Тем не менее в современных юридических документах можно найти несколько примеров, которые ясно указывают на существование женского обрезания.

В своём фундаментальном юридическом трактате «Муватта» Малик, рассуждая о необходимости полного омовения перед молитвой после полового акта, приводит несколько примеров, когда религиозное очищение становится обязательным после того, как одна «обрезанная часть» коснулась другой «обрезанной части» или прошла через неё.⁵⁸⁸

– Яхья передал мне от Малика от Абу ан-Надра, клиента Умара ибн Абдаллаха, что Абу Салама ибн Абд ар-Рахман ибн Ауф передал, что он спросил Аишу, супругу пророка, да благословит его Аллах и да приветствует, что делает гусль обязательным. Она сказала: «Знаешь ли ты, на что похож, Абу Салама? Ты похож на цыплёнка, который слышит, как кричат петухи, и тоже кричит вслед за ними. Когда обрезанная часть проходит обрезанную часть, гусль обязателен» (2.19.74)

– Малик сказал о человеке, который вступил в половую связь со своей женой во время хаджа, после того как он спустился с горы Арафа, но до того, как он забросал камнями Джамру: «Он должен принести в жертву животное и совершить хадж ещё раз в следующем году». Если же он вступил в половую связь со своей женой после того, как забросал камнями Джамру, то ему нужно совершить умру и принести в жертву животное, и ему не нужно совершать ещё один хадж». Малик сказал: «То, что портит хадж или умру и делает необходимым принесение в жертву животного и повторение хаджа, – это соприкосновение двух обрезанных частей, даже если нет эякуляции». (20.46.161)

Можно заметить, что в «Муватте» женское обрезание считается настолько нормальным, настолько само собой разумеющимся в этой средневековой исламской культуре, что о «обрезанных» половых органах упоминается лишь вскользь, в контексте разговора о чём-то другом. Было ли большинство мусульманок в Аль-Андалусе обрезаны? Вероятно: сколько отцов (или матерей) не хотели бы, чтобы их маленькая дочь выросла достойной женщиной в обществе, где женское обрезание считается «достойным»? И у скольких маленьких девочек хватило бы физических сил или решимости отказаться от обрезания в обществе, где каждая девочка проходит через этот обряд? Вероятно, единственными женщинами, которые могли бы попытаться сопротивляться, были взрослые немусульманки, ставшие сексуальными рабынями, скорее всего, из христианских стран, где эта практика вызывала отвращение.⁵⁸⁹ Как мы увидим, Малик постановил, что даже сексуальных рабынь, которых хотел оставить у себя хозяин-мусульманин, можно было обрезать.

Поскольку авторитетный «Муватта» Малика и другие маликитские трактаты принимали женское обрезание как должное и рекомендовали его как достойное, маликитские факихи в аль-Андалусе следовали этому учению, как и все андалусские исламские правовые руководства, в том числе те, что широко использовались среди мудехаров (мусульман под христианской властью, которым до XVI века христианские монархи разрешали сохранять свою веру) и морисков (мусульман под христианской властью, которым в XVI веке дали выбор: перейти в христианство или покинуть Испанию; многие из них продолжали исповедовать ислам тайно).

Таким образом, маликитское правовое руководство «ат-Тафри», широко распространённое в аль-Андалусе и даже в XVII веке переведённое морисками на альхамиадо, постановляло, что обрезание есть «сунна» (обязательное) для мужчин и «достойное для женщин».⁵⁹⁰ Более того, вслед за «Муваттой» Малика ат-Тафри считало женское обрезание само собой разумеющимся, предписывая очищение перед молитвой в случае соприкосновения двух «обрезанных органов» (hatenados).⁵⁹¹

Влиятельный трактат «Рисала» авторитета маликитской школы аль-Кайравани также считал женское обрезание ма́крума или похвальным (текст в скобках – часть цитаты): «Женское обрезание (хифад) похвально (макрума). [Удаление того, что у женщины в избытке. Оно рекомендуется.… Оно достойно, ибо осветляет цвет лица и усиливает удовольствие от соития]».⁵⁹² В «Рисале» аль-Кайравани также подчеркивается желательность женского обрезания в разделе, посвященном правилам личной гигиены (фитра): «Обрезание для мужчин – это сунна [так в оригинале] пророка (мир ему и благословение), а для женщин – знак почета» (41.01).

Согласно правовому руководству аль-Кайравани «Китаб аль-джами» («Всеобъемлющая книга»), Малик возлагал на мусульманского господина ответственность за обрезание половых рабынь, которых он намерен удерживать: «Он [Малик] сказал: „Кто покупает рабыню, может обрезать её, если желает оставить при себе. Если же она для перепродажи, то это не его обязанность“».⁵⁹³ Аль-Кайравани также писал, что, по мнению Малика, обрезание девочек должны выполнять только женщины.

Для аль-Шафии, обладавшего большим юридическим авторитетом, который принадлежал к тому же племени, что и Мухаммед (курайшиты), и учившегося у Малика, прежде чем он основал собственную школу исламского права, женское обрезание было обязательным.⁵⁹⁴ В сборнике Сахих Муслим, не относящемся к маликитскому мазхабу, женское обрезание также считается само собой разумеющимся.⁵⁹⁵

В авторитетном сборнике сунны Абу Дауда пророк якобы советовал для женщин лишь «умеренное» обрезание, которое усиливает удовольствие от полового акта.⁵⁹⁶ Обрезание женщин выполняли женщины, поскольку мужчинам запрещалось видеть гениталии женщин, не являвшихся их жёнами или половыми рабынями.⁵⁹⁷

Следует отметить, что современный переводчик исламских религиозных текстов пишет: «Традиционное обрезание у мусульман не следует путать с тем, что практикуется сегодня в некоторых частях Судана и Африки и известно как фараоново обрезание. Первое – это очень простая операция, которая не причиняет вреда женщине, если её проводят квалифицированные специалисты. Второе – это особенно отвратительное увечье»⁵⁹⁸

Известный учёный-маликит из Кордовы аль-Куртуби (XIII век) утверждал, что «для наших собратьев-маликитов» и для тех, кто всегда следует за посланником Аллаха, обрезание было сунной для мужчин и приемлемым для женщин. Аль-Куртуби также ссылается на рассказ Абу Дауда о женщине из Медины, которая делала обрезание женщинам и которой пророк сказал, что женское обрезание должно быть не полным, а частичным. Аль-Куртуби упоминает другую версию этого хадиса, согласно которой частичное обрезание лучше, потому что оно делает цвет лица более чистым, а также приносит пользу мужчинам.⁵⁹⁹

Анонимный правовой трактат XIV века Leyes de Moros (Законы о маврах), составленный на испанском языке для нужд мудехаров, также придерживается этих маликитских положений: «Обрезание есть закон для мужчин и достойно для женщин» (CCCIV). Таким образом, даже в христианских владениях мусульманское право продолжало считать женское обрезание «достойным». Комментируя этот трактат XIV века, арабист Соха Аббуд-Хаггар восхваляет «мудрую терпимость» христианских монархов, которые предоставили мусульманам под своей властью «право управлять собой по своим собственным законам».⁶⁰⁰

Как и в иных школах средневековой исламской юриспруденции, в маликитстве обрезание мужчин считалось сунной; а в определённый период истории аль-Андалусии мусульманские власти предписывали принудительное обрезание и христианских мужчин.⁶⁰¹

Арабист Мануэла Марин, по-видимому, не зная о рассмотренных нами текстах, приводит несколько различных текстов из Аль-Андалуса, свидетельствующих о том, что женское обрезание считалось само собой разумеющимся. Например, в биографии правоведа Ибн аль-Яббада (ум. в 934 г.) Ибн аль-Яббада спрашивают, нужно ли совершать омовение после «встречи двух обрезаний без эякуляции». Эта ситуация, как мы уже видели, рассматривается в нескольких текстах маликитской правовой школы.

Современные дискуссии о том, предписано ли на самом деле женское обрезание «исламом», или оно представляло собой доисламский обычай, который ислам сохранил, или же обычай, не одобренный Мухаммедом, но введённый позднейшими богословами, не имеют отношения к факту его одобрения в маликитском праве и, следовательно, к логике его применения в странах, управляемых маликитским правом, вплоть до XXI века.

На самом деле во времена великих халифатов центр мусульманского мира был очень терпимым – Carly Fiorina,⁶⁰² former Hewlett-Packard CEO and 2016 GOP presidential candidate, on HBO’s Real Time with Bill Maher, January 9, 2015⁶⁰³

Как и в случае с женским обрезанием, в научных трудах по истории исламской Испании ничего не говорится о культурной практике побивания камнями женщины-мухсан (свободной мусульманки в здравом уме, которая вышла замуж по всем правилам и имела половые сношения с супругом надлежащим образом).⁶⁰⁴ Свободные замужние андалузские мусульманки должны были получать удовольствие от секса, но в рамках брачных отношений. А мужчины-мусульмане должны были наслаждаться им только со своими жёнами или сексуальными рабынями (Рисала, 40.19).

Поэтому, согласно маликитским правовым текстам и руководствам, половое сношение мусульманки (или, по крайней мере теоретически, мужчины) вне брака квалифицировалось как прелюбодеяние и каралось публичным побиванием камнями до смерти (радждм), если женщина была мухсан, или минимум восьмидесятью публично нанесёнными ударами плетью плюс годом изгнания, если нет.⁶⁰⁵

Так, в «Муватте» Малика читаем, что прелюбодейку-мухсан следует побить камнями, хотя этот правовой трактат предусмотрительно учитывает возможность беременности женщины, в таком случае её побивание откладывается до отнятия ребёнка от груди:

– Малик передал мне от Якуба ибн Зайда ибн Талхи от его отца Зайда ибн Талхи, что Абдаллах ибн Аби Мулейка сообщил ему, что женщина пришла к посланнику Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, и поведала ему, что совершила прелюбодеяние и беременна. Посланник Аллаха … сказал ей: «Уйди, пока не родишь». Когда она родила, она пришла к нему. Посланник Аллаха … сказал ей: «Уйди, пока не вскормишь и не отнимешь ребёнка». Когда она отняла ребёнка, она пришла к нему. Он сказал: «Иди и поручи ребёнка кому-нибудь». Она поручила ребёнка кому-то и затем пришла к нему. Он отдал приказ, и её побили камнями.⁶⁰⁶

«Муватта» Малика осмотрительно настаивает на том, что, согласно учению посланника Аллаха, беременную женщину не следует побивать камнями, пока она не родит и не вскормит ребёнка в достаточной мере:

– Малик рассказал мне, что слышал, как Усману ибн Аффану привели женщину, которая родила через шесть месяцев [после свадьбы], и он приказал забить её камнями. Али ибн Абу Талиб сказал ему: «Она этого не заслуживает». Аллах, благословенный, возвышенный, говорит в своей книге: «Их вынашивание и отлучение от груди – тридцать месяцев» (Сура 46, аят 15), и он сказал: «Матери кормят своих детей грудью в течение двух полных лет для тех, кто хочет завершить кормление грудью» (Сура 2, аят 233). Таким образом, беременность может длиться шесть месяцев, поэтому она не заслуживает того, чтобы её побивали камнями. Усман ибн Аффан послал за ней и обнаружил, что её уже побили камнями.⁶⁰⁷

Маликитская «Рисала» аль-Кайравани подтверждает исламское учение и разъясняет термин мухсан (все комментарии в скобках – часть цитаты):

37.21 Незаконные половые сношения (зина), совершаемые лицами, состоящими в браке: Если свободнорожденный мусульманин, который был женат (мухсан), совершает прелюбодеяние или блудодейство, он [или она] должны быть забиты камнями до смерти. Под словом «мухсан» подразумевается мужчина, который должным образом женился на женщине и вступил с ней в половую связь надлежащим образом [или женщина, которая должным образом вышла замуж за мужчину и вступила с ним в половую связь надлежащим образом].

37.22 Незаконные половые сношения (зина), совершаемые лицами, не состоящими в браке: Но если он [или она] не был мухсаном, его [или ее] бьют сотней ударов плетью, а затем высылают в другой город, где он [или она] должны быть заключены в тюрьму на год. Рабыня, совершившая прелюбодеяние или блуд, должна быть наказана пятьюдесятью ударами плети. С рабыней следует обращаться так же, даже если она замужем. Кроме того, [рабы-мужчины, вступающие в блуд] не подвергаются изгнанию, как и [рабыни].

Однако маликитское руководство «ат-Тафри», широко использовавшееся в исламской Испании, предписывает, что не только мухсан-женщина, уличённая в блуде, подлежит побиванию камнями, но и замужние рабыни, уличённые в блуде, должны быть побиты камнями.⁶⁰⁸

Кордовский эксперт XII века по маликитской школе исламской юриспруденции в Испании Ибн Рушд (известный западным учёным обычно лишь как «великий философ Аверроэс») подтверждает, что наказанием за прелюбодеяние в случае женщины-мухсан должно быть побивание камнями; и что для этого наказания не нужно рыть яму (тогда как, по мнению аш-Шафии, для побивания камнями женщины, но не мужчины, нужно рыть яму).⁶⁰⁹

«Законы о маврах» XIV века, написанные для мусульман, находившихся под властью христиан, также следовали учению маликитов о побивании камнями прелюбодеев: «Если будет установлено, что пара, находящихся в браке мусульман вступили в прелюбодеяние, они должны быть побиты камнями до смерти» (CLXVIII).

Но осуждение за незаконную половую связь должно соответствовать определённым правилам, чтобы избежать возможной несправедливости, как указано в «Рисале» аль-Кайравани:

37.23 Осуждение за непозволенное сношение:

Человек, совершивший прелюбодеяние, не понесёт наказания хадд,⁶¹⁰если только сам не сознается в содеянном, или через явную беременность, или если не будет четырёх свидетелей из числа свободных взрослых мужчин, которые были очевидцами этого действия, подобно мирваду в мухуле. (Мирвад – это маленькая палочка для нанесения сурьмы или кохля на веки. Мухула – это сосуд для сурьмы или кохля). Свидетели должны были видеть действие одновременно. А если кто-то из них не смог завершить описание, то все трое должны понести наказание за кадф (ложное обвинение в прелюбодеянии).

Поскольку Коран 24:2 предписывал бичевать блудника и блудницу, «Рисала» аш-Шафии поясняла, что это предписание остаётся в силе лишь для неженатых взрослых свободных мусульман; в случае женатых (мухсан) хадис, согласно которому Мухаммед повелел побить камнями прелюбодействующего мужчину и женщину, отменяет простое бичевание и изгнание для прелюбодеев и заменяет такое наказание побиванием камнями (радждм).⁶¹¹

Правовые руководства, которыми пользовались мусульмане под христианской властью, предписывали следующее: если женатый мусульманин совершает прелюбодеяние с замужней мусульманкой и есть четыре мусульманских свидетеля, видевших это, обоих женатых прелюбодеев следует побить камнями; если же ни один из них не женат, то им дают по сто ударов плетью, а мужчину ещё изгоняют на год и держат в тюрьме во время изгнания; при этом мужчину бичуют сидящим и обнажённым, а женщину – сидящей, но прикрытой, однако не настолько, чтобы она не чувствовала ударов.⁶¹² Незамужняя беременная женщина, утверждающая, что её принудили к сношению, подлежит пытке, если не сможет доказать свои слова; мужчина, совершивший содомию с женщиной, подлежит пытке, а если она была замужем – казни; женщина же не наказывается, если она кричала, что её насилуют, или если она спала, или если она не в здравом уме, или если ей меньше двенадцати лет; также не наказывается женщина, вступившая в связь с мальчиком, ещё не достигшим зрелости (Suma, LIV).

Исследования испанских арабистов, таких как Мария Луиса Авила, показывают, что деятельность рабынь (которых учёные-исламоведы и медиевисты, восторженно говорящие об «относительной свободе» или «более раскрепощённой роли» женщин в аль-Андалусе по сравнению с остальным исламским миром, сознательно или бессознательно используют как пример) не представляет адекватной картины, поскольку «правовое положение и социальное состояние рабынь полностью отличались от положения хурра – свободной женщины», и их «активность в обществе никоим образом не может считаться типичной для андалусской женщины – момент, который ускользнул от внимания многих комментаторов».⁶¹³

Испанская арабистка Мануэла Марин (Manuela Marín) приводит случай из Кордовы X века, взятый из биографии знаменитого факиха ат-Туйиби (940–1018), иллюстрирующий предписанное ношение покрывала на лице для мухсана (свободной мусульманки в здравом уме, состоящей в законно заключённом и консумированном браке). В исламской Испании мухсан был нормальным статусом для свободной мусульманки в брачном возрасте, поскольку свободная женщина (хурра) обычно выходила замуж сразу по достижении половой зрелости или даже раньше, хотя консумация могла происходить только после полового созревания.⁶¹⁴

В судебном деле главными действующими лицами являются женщина и трое мужчин, один из которых был юрисконсультом или правоведом (факих). Этот правовед пользовался большим уважением как юрисконсульт, как мы читаем в документах, «у женщин, которые носили хиджаб, оставались дома [курсив добавлен] и принадлежали к знатным семьям».

Это предложение указывает на то, как должна вести себя уважаемая мусульманка: оставаться дома и быть покрытой, выходя на улицу.⁶¹⁵ Далее в повествовании говорится о том, как алим (учёный-богослов, – мн. ч. улемы) привёл свою жену и сына к этому знаменитому факиху. Алим рассказывает: «Я пришёл к нему [знаменитому факиху], чтобы попросить заверенное свидетельство о моей жене и сыне». Как только алим сел, факих попросил сына, который ещё совсем ребёнок, тоже сесть. Но он не предложил сесть женщине. Затем факих повернулся к сыну и, указав на стоящую женщину, спросил: «Кто это?» Ребёнок ответил: «Это моя мама». После этого факих приступил к записи заверенного показания. Эпизод заканчивается тем, что алим выражает удовлетворение тем, как факих разобрался в этом деле.

Этот эпизод ярко освещает положение женщины-мухсан в аль-Андалусе. Хотя она могла владеть имуществом, наследовать его и получать в качестве приданого, ей требовался мужчина-агент (в данном случае муж), чтобы совершать юридические сделки – как предписывало маликитское исламское право. Более того, женщину не просили сесть в присутствии мужчин: она оставалась стоять, в отличие от мужчин. Она не могла говорить от своего имени и нуждалась в мужчине, пусть даже ребёнке, чтобы тот говорил за неё. И требовалось свидетельство её сына-мужчины, чтобы удостоверить, что «эта» – его мать, женщина, которая из-за покрывала на лице была неузнаваема.

Согласно широко использовавшемуся в средневековой Испании маликитскому руководству «ат-Тафри» факиха Ибн аль-Джаллада (X век), которое тайно соблюдалось даже среди мудехаров, женщина-хурра или мухсан не должна ходить в сопровождении мужчины, кроме того, за кого ей запрещено выходить замуж (например, очень близкого родственника); и не должна ходить одна, а только в компании других женщин.⁶¹⁶

Широко известная «Рисала» аль-Кайравани столь же строго ограничивала хурра и мухсан домом и подчёркивала предписанную скромность: «Женщина не должна выходить на улицу, кроме как по необходимости – например, на похороны родителей или близких родственников или по подобным поводам, которые ей дозволены. Ей нельзя присутствовать на похоронах, где наняты профессиональные плакальщицы, громко кричащие. Ей также нельзя присутствовать на церемониях, где играют на кларнетах, лютнях или подобных музыкальных инструментах. Однако ей дозволено присутствовать на свадьбах, где играют на бубнах» (41.07); «Мусульманам следует избегать смотреть на чужих женщин» (40.6).

Испанская арабистка Кристина де ла Пуэнте (Cristina de la Puente) показывает, что другие маликитские правовые тексты аль-Андалусии предписывают женщине-хурра или мухсан быть закрытой покрывалом каждый раз, когда она покидает дом, и выходить из дома она может только с разрешения мужа и только по абсолютно неотложным причинам.⁶¹⁷

Мануэла Марин приводит примеры разных веков и социальных слоёв, иллюстрирующие уединённое положение свободных мусульманок (хурра) в аль-Андалусе. Один пример из Омейядского двора в Кордове передает беседу IX века между визирем Мухаммедом ибн Мубассиром и литературоведом Абу аль-Хакамом. На грамматический вопрос литературоведа, какой будет правильной форма глагола «атаковать» в женском роде в повелительном наклонении, если бы женщине гипотетически приказали атаковать, визирь Мухаммед ибн Мусафир отвечает: «О Абу аль-Хакам! Я никогда не слышал более отвратительного вопроса, чем тот, который ты задаёшь!» Аллах велит женщине оставаться дома, а ты хочешь знать, как приказать ей идти на войну!»⁶¹⁸ Этот пример показывает, что запрет на посещение мусульманками общественных мест был частью идеологии двора Омейядов и считался религиозным предписанием.

Иллюстрации в «Книге шахмат» Альфонсо X (правил 1252–1284) изображают мусульманок XIII века с покрывалами, закрывающими лицо от глаз вниз, голову также покрытой и тело завёрнутым в просторные одежды – в резком контрасте с христианками при том же дворе Альфонсо X, которых изображают с открытыми лицами и не завёрнутыми телами.⁶¹⁹

Женщины, которым дозволялось ходить с распущенными волосами, в богатых одеждах и драгоценностях, были сексуальными рабынями; но хурра или мухсана носили подобающее покрытие головы и тела.⁶²⁰ Многочисленные документы это подтверждают. В исламской Испании ношение элегантной одежды и золотых украшений на публике, хотя и не считалось правильным, допускалось для рабынь, но не для хурра или мухсан.⁶²¹

Даже рабыни могли подвергнуться наказанию за недостаточное покрытие: согласно «Рисале», «Он [Малик] резко порицал поведение … рабынь, которые выходят непокрытыми… Он сказал: „Бейте рабынь, если они так поступают“. Он сказал: „Нет вреда, если она обернёт одежду вокруг себя“».⁶²²

Следуя Малику, «ат-Тафри» запрещал женщинам даже распускать волосы при мытье головы во время омовения: достаточно было плеснуть воды на волосы и втереть её ладонями в кожу головы.⁶²³Фактически испанская маликитская юриспруденция советовала благочестивым мусульманкам стричь волосы коротко, как указано в «Рисале» аль-Кайравани:

Сунна для женщин – укорачивать волосы. [Ей не следует бриться, и это считается харамом, потому что это нанесение увечий.⁶²⁴ Она укорачивает волосы. Основанием для этого служит рассказ Абу Дауда о том, что пророк сказал: «Женщинам не следует бриться. Женщинам следует укорачивать волосы».] (28.14b)⁶²⁵

Андалусские мусульманки не могли, как иногда фантазируют современные западные учёные, развлекаться в бассейне даже в полной одежде. «Ат-Тафри» ясно указывал, что женщинам запрещено ходить в общественные бани независимо от того, насколько они одеты, кроме случаев кровотечения или иной крайней необходимости.⁶²⁶Как мы видели, маликитская «Рисала» аль-Кайравани также настаивала, что женщины не должны выходить на улицу иначе как в исключительных обстоятельствах.

Правовое руководство Suma de los principales mandamientos y devedamientos de la ley y çunna, составленное в 1492 году доном Исе де Гебиром, главным факихом мусульманской общины Сеговии, предписывает аналогичные ограничения: «Мусульманской жене дозволено видеть только тех родственников, за которых она не могла бы выйти замуж [если бы была не замужем], ходить в мечеть днём, посещать места, не вызывающие подозрений, и развлекаться с другими женщинами, среди которых нет мужчин – но только днём и только раз в неделю».⁶²⁷Примечательно, что эти законы применялись мусульманами уже на территории, отвоёванной христианами, где христианки имели гораздо более свободный доступ к публичному пространству.

В высокочтимом сборнике хадисов аль-Бухари Малик упоминает даже о покрывале на лице у райских гурий, которые встретят мужчину, павшего в джихаде:

Передал Анас: Умм (мать) Харисы пришла к посланнику Аллаха после того, как Хариса пал мучеником в день битвы при Бадре от стрелы, пущенной неизвестным… пророк сказал: … «Есть много Раев, и он в высшем Раю – Фирдаус». Пророк добавил: «Утреннее или послеполуденное путешествие на пути Аллаха лучше всего мира и того, что в нём… и если бы одна из женщин Рая взглянула на землю, она наполнила бы всё пространство между ними (землёй и небом) светом и благоуханием, а покрывало на её лице [выделено мной] лучше всего мира и того, что в нём».⁶²⁸

Малик восхвалял самую юную жену Мухаммеда, Аишу, за то, что она закрывалась даже перед слепыми мужчинами: «Он [Малик] сказал: „Аиша, да будет доволен ею Аллах, закрывалась в присутствии слепого“. Кто-то сказал ей: „Он же тебя не видит!“ [выделено мной]. Она ответила: „Но я-то его вижу“».⁶²⁹

Соответствующий хадис содержится также в «Сунан Абу Дауд», который часто приводится в «Рисале» и других маликитских руководствах:

– Передал Абдаллах ибн Амр ибн аль-Ас: пророк (мир ему) сказал: «Через некоторое время вы завоюете земли неарабов, и там вы найдёте дома, называемые хаммамат (горячие бани) [арабы впервые увидели бани в христианской Греко-Римской империи («Византии»)], поэтому мужчинам следует входить в них (чтобы помыться) только в нижнем белье, а женщинам вход воспрещён, за исключением больных и рожениц».⁶³⁰

В некоторых тайфских королевствах мухсана могла посещать бани в дни, отведённые женщинам, но только для совершения обязательных омовений перед молитвой или при болезни – и даже тогда муж мог законно запретить ей это.⁶³¹

Но послабления в религиозной практике у некоторых правителей тайф, которые многие современные учёные любят приводить как доказательство «просвещённости» аль-Андалусии, не считались добродетелью в глазах улемов и большинства населения. Именно эта распущенность при дворах и привела к тому, что в королевских гаремах женщины иногда появлялись перед гостями без покрывала на лице. Кордовский историк Абу Абдаллах Мухаммед ибн Аби аль-Хумайди, описывая правление Идриса ибн Яхьи (аль-Али) в тайфе Малаги в XI веке, с горечью перечисляет слабости этого правителя, из-за которых тот в конце концов оказался в темнице; среди них – его равнодушие к тому, что жёны появлялись перед гостями без покрывала.⁶³²

Как заметил Марин, вопрос об изоляции мусульманских женщин в Аль-Андалусе кажется нелогичным. В средневековом исламском праве и практике маликитского мазхаба более высокий социально-экономический статус на самом деле означал меньшую автономию и власть в общественной сфере (то, что западные учёные обычно называют «свободой»). И наоборот, чем ниже был социальный статус и класс женщины, тем менее строгой была её изоляция и отделение от общества в целом.⁶³³ Статус мусульманской женщины зависел от статуса её мужа или отца – или хозяина, в случае сексуальной рабыни («наложницы»).

Исторически сложилось так, что мусульманка должна была закрывать лицо или даже плотно оборачивать тканью голову, лицо, шею и подбородок. Некоторые западные учёные объясняют это влиянием христианской Греко-Римской империи («Византии») после военного завоевания исламом христианского Ближнего Востока в VII веке по РХ. Скорее всего, традиция закрывать лицо связана с правильным или неправильным толкованием аятов Корана, а также, возможно, с обычаями бедуинов.

Свидетельства из живописи и документов показывают, что мусульманское покрытие всех взрослых женщин вне дома или в присутствии мужчин, не являющихся ближайшими родственниками, не могло быть заимствованием из христианской греко-римской («византийской») империи, потому что гречанки-христианки лицо обычно не закрывали. Искусство ясно показывает: византийские императрицы (некоторые из которых правили империей единолично) демонстрировали пышные волосы под короной.⁶³⁴ Профессор Гарварда по византийскому искусству Ioli Kalavrezou пишет: «Многие женщины из высшего круга … с удовольствием выставляли роскошь, носили „длинные платья, украшенные яркие пурпуром и шуршащие золотом“… Они также носили непокрытые и высоко уложенные волосы, ”структурированные и украшенные несколькими слоями кос и переплетенных локонов”».⁶³⁵ Пожилые, овдовевшие или замужние женщины могли носить покрывало на голове на улице, но не дома, и даже в присутствии посторонних мужчин; а когда такие женщины выходили на улицу, то платок закрывал только голову, но не лицо; а молодые, незамужние, модные, состоятельные и образованные женщины носили сложные прически, соответствующие их роскошной одежде и дорогим украшениям.⁶³⁶

Иллюстрация XII века из греческой рукописи изображает православную свадебную церемонию: царственная женщина сидит с волосами, спадающими до шеи, и только тонкая диадема на висках.⁶³⁷ При дворе «греко-римской» империи женщины высшего сословия участвовали в смешанных приёмах мужчин и женщин.⁶³⁸ Калаврезу продолжает: «Императрица Ирина Дукина сопровождала мужа Алексея I в походах. Другие императорские жёны и дочери в XIV веке управляли городами. Аристократки устраивали литературные салоны и свободно общались с мужчинами в XI, XII и XIV веках. Анна Комнина в кругу интеллектуалов, обсуждавших философию, – яркий пример тому».⁶³⁹Можно добавить много других примеров.

В греческой христианской культуре любили купания, и в раннехристианской Греко-Римской империи были совместные бани для мужчин и женщин.⁶⁴⁰ В одном только Константинополе в V веке по РХ было 9 больших общественных бань и 153 частных бани. Ранняя церковь воспринимала бани как естественную часть жизни, и в более поздней империи были даже монастырские бани. Мужчины и женщины ходили в бани в разные дни.⁶⁴¹

В этом обществе при определённых обстоятельствах женщина могла получить хорошее образование и даже стать учёной, тому примером многие аристократки. До нас дошёл трактат по акушерству, написанный кем-то с греческим женским именем – Метродора (Metrodoras).⁶⁴² Ученая гречанка Анна Комнина (род. в 1083 году в Константинополе, ум. в 1153 году в Кечаритомене) является автором дошедшего до наших дней великого поэтического исторического произведения «Алексиада», в котором очевидно влияние греческих эпических поэм, таких как «Илиада».⁶⁴³ (Однако и в негреческой средневековой Европе, однажды, появились такие личности, как монахиня Хильдегарда Бингенская, Мария Французская и Кристина Пизанская). Короче говоря, христианская греко-римская империя не была «обществом, где женщины носят паранджу».⁶⁴⁴

Можно сравнить эту относительную открытость к публичному участию женщин в греческой христианской культуре с тем, что Малик позволял мужчине видеть волосы женщины, не являющейся его женой (или его рабыней), только при очень определённых обстоятельствах: «Малик сказал: “Нет ничего плохого в том, что мужчина смотрит на волосы жены своего сына или на волосы матери своей жены”»⁶⁴⁵Согласно «Мудавване», если во время молитвы из-под хиджаба женщины выбивается хотя бы прядь волос, она должна начать молитву заново.⁶⁴⁶ На вопрос о том, может ли мужчина-мусульманин смотреть на волосы немусульманки, которая кормит грудью мусульманского ребёнка (что само по себе нежелательно), Малик сухо ответил: «Мне это не нравится».⁶⁴⁷

Таким образом, покрытие лица мусульманками и строжайшее затворничество женщин в аль-Андалусе – это собственная традиция, выросшая из толкования Корана и хадисов (и, возможно, бедуинских обычаев), а не заимствование из христианской Греко-Римской империи. Бедуины совершали набеги друг на друга, чтобы похищать женщин. Поэтому сокрытие фигуры и лица женщин могло помочь защитить их от похищения.⁶⁴⁸ Обычай носить паранджу мог также быть связан с необходимостью скрывать то, что считалось самой эротичной частью женского тела, а именно рот. Антрополог Lois Grant Beck пишет, что во многих местах на Аравийском полуострове даже сегодня «ношение хиджаба и затворнический образ жизни женщин воспринимаются как “защита из-за любви”, стр. 166 возникшая в прошлом как приспособление к жизни в пустыне, когда набеги племен представляли угрозу для женщин, олицетворявших честь и чистоту семьи и племени. Во многих отношениях эти “ограничения” не кажутся унизительными для женщин, и на самом деле чем выше социальный статус женщины, тем тщательнее ее скрывают и защищают».⁶⁴⁹

Мы уже видели, сколько ограничений накладывал на женщин андалузский исламский закон, начиная с подробных предписаний о ритуальной чистоте. В судебных делах их показания не принимались во внимание, если речь шла о пролитой крови, а в других случаях их показания имели вдвое меньшую ценность, чем показания мужчин-мусульман.⁶⁵⁰ Тем не менее вера в «свободу» мусульманских женщин в Аль-Андалусе по-прежнему распространена среди многих учёных.

На деле же большинство «учёных» женщин, упоминаемых в мусульманских источниках, – это рабыни. Особенно это касается «светских» искусств: литературы, медицины, пения, ремёсел. Как подчёркивает арабистка María Luisa Avila, рабыни занимались этим не по своей воле, а в силу своего положения и как результат «их специального обучения».⁶⁵¹

«Но, – продолжает Авила, – свободные женщины на самом деле не были свободны, когда дело касалось изучения той или иной науки. За редким исключением, в большинстве случаев культурное развитие хурры [свободной мусульманки] сводилось к тому, что она перенимала у своей семьи». За этими образованными женщинами всегда стоял отец, обладавший интеллектуальным авторитетом: фукаха [специалисты по религиозному праву] были дочерями кади [мусульманских судей] или известных правоведов; традиционалисты [запоминавшие хадисы] были дочерями знатоков хадисов; единственный известный нам врач принадлежал к знаменитому роду Авензоаров. Мы не должны поддаваться впечатлению, которое производят на нас эти сто шестнадцать «учёных» женщин. Многие из них упоминаются только из-за родственных связей, другие – из-за того, что написали несколько остроумных стихотворений, есть несколько переписчиков, а ещё они упоминаются в связи с какими-то анекдотами о мужчинах».

Авила заключает: «На основании этих данных утверждать, будто испано-арабские женщины пользовались свободой, неуместно. Напротив, логично сделать вывод, что в той социальной среде, где вращались эти „учёные“ женщины, кроме рабынь, их жизнь проходила исключительно в семейном кругу, а их отношения ограничивались родителями и другими женщинами».

В другом месте Авила добавляет: «Несмотря на отдельные случаи женщин, чья деятельность вроде бы указывает на некоторую независимость и свободу, из которых самый известный пример это знатная поэтесса Wallada, все признаки говорят о том, что свобода действий андалусских [свободных] женщин ограничивалась домашней сферой».⁶⁵² Валлада была дочерью рабыни-иноземки, от которой, возможно, унаследовала свои нравы, и никогда не выходила замуж, поэтому так и не стала мухсан.

Однако даже многие опытные медиевисты, похоже, не осознают различия между мусульманскими сексуальными рабынями и мухсанами и хуррами, и делают заявления о «свободе» женщин в аль-Андалусе, которые не выдерживают критики.⁶⁵³

У нас есть тексты, указывающие на то, что некоторые женщины приобрели репутацию «передатчиц» хадисов.⁶⁵⁴Например, Шуда (Shuhda) «писательница», судя по всему, выступала по поводу хадисов аль-Бухари. Однако андалусские улемы не считали допустимым слушать её напрямую: как отмечает Игнац Гольдцихер, те, кто всё-таки посещал её занятия (проходившие, разумеется, из-за занавески), потом лгали, утверждая, будто их там не было⁶⁵⁵ [присутствие мужчины на уроке женщины считалось постыдным само по себе 5555]

Как снова отмечает Авила, некоторые из этих ученых женщин-«передатчиц» хадисов говорили за занавеской с мужчинами, присутствовавшими в комнате, чтобы не нарушать строгие исламские запреты на общение с мужчинами или на то, чтобы мужчины их видели. Некоторым другим женщинам не приходилось прятаться за занавесками, потому что «их учителями были их отцы и братья, а единственными учениками – их собственные сыновья».⁶⁵⁶ Очевидно, что находчивая свободная мусульманская женщина в аль-Андалусе при определенных условиях могла преодолеть некоторые ограничения на свою общественную деятельность, налагаемые религиозными взглядами ее общества, – но это верно для любого ограничительного общества.

Испанская арабистка Teresa Garulo дополнительно корректирует распространенное мнение о социальной свободе мусульманских поэтесс в аль-Андалусе:

– Некоторые данные из биографий Валлады, Назхун и Хафсы ар-Ракунийи заставили отдельных исследователей думать, что женщины-поэтессы пользовались большой свободой в общении с мужчинами-поэтами. Хотя ряд историков повторяет тезис Анри Переса о том, что в аль-Андалусе под христианским влиянием якобы смягчились исламские нормы, державшие женщин дома, и что поэтому испано-арабская женщина (на примере принцессы Валлады) якобы обладала свободой, неизвестной восточным мусульманкам, на деле, как подчёркивает Мануэла Марин, «от завоевания до конца Кордовского халифата, по крайней мере в тех социальных кругах, которые мы изучаем, женщина не могла свободно общаться с мужчинами, не принадлежавшими к её семье». Конкретно: из биографий женщин-поэтесс аль-Андалусии, почти все из которых принадлежали к высшим слоям, не видно свободных контактов – напротив, имеется множество свидетельств обратного. Мы находим лишь Hafsa ar-Rakuniyya, Nazhun, Wallada, и Ibnat Ibn as-Sakkan (Хафсу ар-Ракунийю, Назхун, Валладу и Ибнат Ибн ас-Саккан – последняя была уже очень пожилой). В источниках, помимо упоминания покрывала, говорится, что при появлении посторонних мужчин эти женщины уходили за занавеску или принимали гостей, скрываясь за занавеской, как, например, Райхана, которая именно так посещала уроки знаменитого литератора Абу Амра ад-Дани.⁶⁵⁷

Поэтическое творчество могло происходить в затворничестве, а искусное владение словом традиционно считалось в исламе приемлемым, поэтому некоторые свободные мусульманки писали стихи дома – всегда в полной изоляции от мужчин, не являющихся близкими родственниками.⁶⁵⁸

Из-за строгих ограничений исламской юриспруденции и общества, женщины-поэтессы крайне редко покидали домашнюю сферу, и то лишь по строго определённым поводам и только полностью закрытыми.⁶⁵⁹ По тем же причинам, если они не были наложницами, они не могли встречаться с мужчинами-поэтами для обсуждения литературы. Некоторые, правда, вели переписку.

В защиту мнимой свободы женщин западные учёные любят цитировать Ибн Хазма: «Женщины учили меня Корану, читали мне много стихов, обучали меня каллиграфии».⁶⁶⁰Но и здесь речь идёт не о мухсан, а об обученных рабынях-наложницах халифского гарема, с которыми позволялось играть детям, воспитывавшимся при дворе (таким был и сам Ибн Хазм).

Итог подводит великий маликитский правовед Ибн Рушд (Аверроэс):

– Наши общества пренебрегают способностями женщин, потому что используют их лишь для деторождения: они предназначены обслуживать мужей и заниматься зачатием, воспитанием и обучением детей. Это лишает их возможности заниматься другими делами. Поскольку в наших общинах женщины не готовятся ни к одной из человеческих добродетелей, зачастую они уподобляются растениям, становясь бременем для мужчин. Это одна из причин бедности этих обществ: женщин в них вдвое больше, чем мужчин, но, не имея никакой подготовки, они почти не участвуют в необходимой деятельности – разве что прядут и вяжут, да и то, в основном, когда им нужны деньги на пропитание.⁶⁶¹

В маликитском фикхе скромность хурра была настолько важна, что жених мог увидеть свою будущую жену только если она ещё не достигла половой зрелости. Прецедент задал сам Мухаммед, женившийся на Аише, когда той было шесть лет.⁶⁶² Поэтому в сборнике аль-Бухари мы читаем:

Сахих аль-Бухари, том 7, книга 62, хадис 64. Передала Аиша: «пророк женился на мне, когда мне было шесть лет, а вошел ко мне, когда мне исполнилось девять. Я оставалась с ним девять лет (то есть до его смерти)».

Том 7, книга 62, хадис 65. Передала Аиша: «пророк женился на мне, когда мне было шесть лет, а вошел ко мне, когда мне исполнилось девять». Хишам сказал: «Мне сообщили, что Аиша оставалась с пророком девять лет (до его смерти)».

Том 7, книга 62, хадис 88. Передал Урса: «пророк составил брачный договор с Аишей, когда ей было шесть лет, и вошел к ней, когда ей исполнилось девять. Она оставалась с ним девять лет (до его смерти)».

Том 7, книга 62, хадис 118. Передал Урса: Аиша сказала: «Когда эфиопы играли своими короткими копьями, посланник Аллаха прикрыл меня собой, и я смотрела на это представление и продолжала смотреть, пока сама не ушла». Так вы можете судить, с какого возраста маленькая девочка может интересоваться развлечениями.⁶⁶³

Из всего вышеизложенного очевидно: хотя мужчина мог жениться на девочке, не достигшей половой зрелости, консумация брака была запрещена до достижения ею половой зрелости. Прецедент вновь дал сам Мухаммед: он женился на Аише в шесть лет, но консумировал брак в девять, когда она, предположительно, уже достигла зрелости.⁶⁶⁴

Универсальная и единая вера, которую издавна защищали пророки, начиная с Ноя, Авраама и Моисея, которую подтвердил Христос во имя Нового завета, и которая была реализована в исламе, в андалусской модели Испании, – это вечная ценность, воплощённая в палестинской модели [которая должна прийти на смену Израилю], где иудеи, христиане и мусульмане вновь смогут жить вместе и под его [ислама] защитой [выделено автором] – Hassan Hanafi, Chairman of the Department of Philosophy at Cairo University, cited as “a leading exponent in contemporary Islam of the reconciliation between faith and reason” in Arthur Herzberg, Jewish Polemics (New York: Columbia University Press, 1992), 224.⁶⁶⁵

В маликитском праве рабыня, купленная на рынке или захваченная на войне и ставшая объектом полового удовлетворения своего хозяина, превращалась в его секс-рабыню – джарийю (или джарью, «наложницу»).⁶⁶⁶

При Омайядах аль-Андалусия стала одним из крупнейших центров торговли и распределения рабов: юные рабыни-наложницы, иногда с одиннадцати лет; мальчики, которых кастрировали, чтобы сделать евнухами для гаремов; мальчики, которых воспитывали в казармах как будущих воинов-рабов; мальчики, используемые как сексуальные игрушки сильных мира сего (как в случае «любви» Абд ар-Рахмана III к христианскому мальчику Пелайо);⁶⁶⁷взрослые мужчины-рабы для домашней службы и тяжёлой работы.

Цена раба зависела от его расы, пола, возраста и способностей.⁶⁶⁸ Белые рабы, особенно светловолосые, которых часто захватывали во время набегов на христианские земли, ценились больше всего. В 912 году, во времена Золотого века ислама в Кордовском халифате Омейядов, цена чернокожего раба-мужчины составляла 200 дирхемов [монет] серебра. Чернокожая девушка из Нубии продавалась за 300 золотых динаров. Белая девушка без образования стоила 1 тысячу золотых динаров. Белая девушка с певческим талантом стоила 14 тысяч динаров. При дворе Абд ар-Рахмана III было 3.750 рабов, в его гареме было 6.300 женщин, а в его армии было 13.750 воинов-рабов. В документе XII века рассказывается об уловках, к которым прибегали продавцы рабов на мусульманских невольничьих рынках: торговцы наносили на темнокожих рабынь мази, чтобы отбелить их лица; брюнеток на четыре часа погружали в раствор, чтобы сделать их светлыми («золотыми»); на лицо и тело чернокожих рабов наносили мази, чтобы сделать их «красивее». «Торговец велит девушкам-рабыням кокетничать со стариками и робкими мужчинами из числа потенциальных покупателей, чтобы помрачить их ум от желания. Торговец красит кончики пальцев белой рабыни в красный цвет, а пальцы чёрной рабыни – в золотой. Он одевает их всех в прозрачную одежду: белых рабынь – в розовое, а чёрных – в жёлтое и красное».

Послание факиха Абу Бакра аль-Бардаи, написанное в XIII веке, показывает, что уважающий себя мусульманин в Аль-Андалусе считал сексуальную рабыню источником «любви».⁶⁶⁹ Вирши писателя XII века аль-Сараксти Ибн аль-Астаркуви – хороший пример той «восхитительной андалузской любовной поэзии», которую так восхваляют многие западные учёные, не обращая внимания на её неприглядный культурный подтекст: речь в ней идёт о сексуальных рабынях, а не об уединённых хуррах или мухсанах Аль-Андалуса, которые ходили, закутавшись с головы до ног.⁶⁷⁰

В исламском мире гаремы (это вовсе не христианский институт, поскольку, вопреки тому, что иногда пишут, в христианской Греко-Римской империи не было гаремов)⁶⁷¹ кишели пленницами из других стран: белыми женщинами из Персии, Курдистана, христианской Греко-Римской империи, христианской Испании и Армении; смуглыми женщинами из Эфиопии, Судана и Индии. У Харуна ар-Рашида была тысяча сексуальных рабынь; у аль-Мутаваккиля – четыре тысячи; у Абд ар-Рахмана III – более шести тысяч; аль-Мутамид Севильский, свергнутый Альморавидами, оставил после себя гарем из восьмисот женщин, включая жён, сексуальных рабынь и служанок. Марокканская писательница Фатима Мернисси рассказывает:

– Гаремы стали местами невероятной роскоши, где самые красивые женщины мира показывали свои культурные различия и мастерство в различных областях, например в игре в карты, чтобы соблазнить халифов и визирей. Чтобы соблазнить этих мужчин, недостаточно было просто хлопать ресницами. Следовало поразить их знаниями в интересных им областях: астрологии, математике, фикхе и истории. Вдобавок ко всему этому были поэзия и музыка. У хорошеньких девушек, которые терялись в серьёзных разговорах, не было ни единого шанса быть замеченными, и ещё меньше шансов продержаться; а фаворитки, которые прекрасно это знали, окружали себя компетентными наставниками.⁶⁷²

Ибн Хазм так прокомментировал абсолютную преданность этих женщин сексуальным победам как основную причину их разнообразных навыков: «Что касается причины, по которой этот инстинкт [одержимость сексуальными вопросами] так глубоко укоренился в женщинах, то я не вижу другого объяснения, кроме того, что их разум ничем не занят, кроме любовных утех и того, что их вызывает, флирта и того, как он осуществляется, близости и различных способов её достижения». Это их единственное занятие, и они были созданы только для этого».⁶⁷³ Если бы этим сексуально раскрепощённым девушкам удалось стать фаворитками своих хозяев, они могли бы сами обзавестись служанками.

Некоторые талантливые учёные-специалисты утверждают, что, позволяя девушкам-рабыням приобретать навыки, которые повышали их сексуальную привлекательность в глазах хозяев, и предоставляя им относительно большую свободу в общественной сфере, исламское сексуальное рабство на самом деле способствовало освобождению женщин.⁶⁷⁴ В статье, опубликованной в New York Times, стремление сексуальных рабынь к власти в гареме сравнивается с борьбой западных женщин в корпоративном мире.⁶⁷⁵

Другие попытки преуменьшить масштабы массового рабства в исламских империях были такими же чудесами академической изобретательности.⁶⁷⁶ Так, защищая рабство в исламской империи мамлюков, специалист по средневековой истории предлагает официальную точку зрения специалистов:

– Важно понимать, что в средневековой исламской цивилизации отношение к рабству было иным, чем в Западной Европе. С рабами обращались гораздо лучше, и их статус был весьма почётным. Кроме того, карьерные возможности [!], открывавшиеся перед умелым мамлюком, и более высокий уровень жизни на исламском Ближнем Востоке означали, что народы Центральной Азии и Юго-Восточной Европы часто не сопротивлялись, когда их брали в мамлюки. Многие молодые турчанки-кипчачки, как рабыни, так и свободные, также прибывали вслед за новобранцами-мамлюками, привнося с собой некоторые традиции Центральной Азии, связанные с гендерным равенством.⁶⁷⁷

Вы только представьте себе, толпы девушек и юношей в Греции, Сербии и Центральной Азии, которые умоляют, чтобы их забрали из семей, обрезали, сделали сексуальными рабынями или кастрировали, чтобы они охраняли гаремы в качестве евнухов, или, в других случаях, воспитывались в казармах с единственной целью – сделать из них бесстрашных солдат-рабов. Можно представить еще, как египетская молодёжь проявляла такой интерес к «карьере», что мамлюкским правителям Египта не нужно было совершать набеги на чужие земли, для добычи рабов на замену и не требовалось покупать их на невольничьих рынках. Но помимо основной проблемы, связанной с человеческим фактором, профессор упускает из виду тот факт, что, как отмечали Бернард Льюис и Дэниел Пайпс, в исламе существовало две основные категории людей: рабы и не рабы. Вот почему уже в раннем исламе порабощение мусульман вскоре стало порицаться, а затем и вовсе было запрещено.⁶⁷⁸На фоне этого коренного различия все академические споры о том, как разные исламские (или западные) империи обращались с «этим своеобразным институтом»⁶⁷⁹ – «более гуманно» или «менее», «изощрённее» или «примитивнее», «с большей возможностью благополучия» или «с меньшей», «с шансом родить детей-правителей», или «раб-солдат – это престижнее» и т.д. – остаются вторичными. В средневековом исламе рабство ничем не было «лучше»: это была система принуждения людей и их унижения на невольничьих рынках.

Наличие рабынь – чаще всего христианок, захваченных на войне или купленных, – в роли поэтесс, певиц, танцовщиц, литераторов, «врачей» и т.д. было обычным делом во всём исламском мире, а не только в аль-Андалусе. Они столь же привычны, как и рабы-мужчины (часто тоже христиане), которых превращали в солдат.⁶⁸⁰И рабы, и рабыни – военные, сексуальные и прочие – а также вольноотпущенники (мавали) радикально формировали историю ислама: культурно, социально-экономически, в военном плане и генетически.⁶⁸¹

Сам Ибн Хазм, по происхождению европейский (испанский) христианин, писал, что большинство аббасидских правителей на Ближнем Востоке и все Омейядские правители аль-Андалусии были рождены от матерей-рабынь.⁶⁸²Арабский летописец Ибн аль-Кутийя, сам имевший европейское (вестготское) христианское происхождение, утверждал, что потомки Сары «готской женщины»,⁶⁸³ христианской рабыни, были более знатными и уважаемыми в андалузской исламской общине, чем дети её мужа-мусульманина от других женщин (согласно исламскому праву, дети мусульманских мужчин и немусульманских женщин должны воспитываться как мусульмане).⁶⁸⁴

Как отмечает арабистка Селия дель Мораль (Celia del Moral), Омейяды особенно ценили белокурых и рыжеволосых франкских и галисийских женщин в качестве сексуальных рабынь.⁶⁸⁵И действительно, внешность ряда андалусских мусульманских принцев выдавала происхождение от европейских матерей-рабынь. Основатель династии в Испании Абд ар-Рахман I (755–788) – блондин; Хишам I (788–796) – очень белая кожа и рыжие волосы; Мухаммед I (852–886) – розовое лицо; Абдаллах ибн Мухаммед (888–912) – белая кожа, розовое лицо, голубые глаза, белокурые волосы; Халиф Абд ар-Рахман III (912–961) – белая кожа, розовое лицо, голубые глаза; он красил свои белокурые волосы в чёрный, чтобы казаться «более арабским»; Халиф аль-Хакам II аль-Мустансир (961–976) – рыжие волосы. Последний Омейядский халиф Хишам II (правил с 976 года, как марионеточный правитель до своего убийства в 1013 году) – сын баскской рабыни-певицы, «оказывавшей на отца огромное влияние», – был блондином с голубыми глазами и рыжей бородой.⁶⁸⁶Абд ар-Рахман V аль-Мустазхир (убит в Кордове в 1024), правивший короткое время после смерти Альманзора, был блондином и сыном рабыни-наложницы.⁶⁸⁷Основатель «арабской» династии Насридов в Гранаде Мухаммед ибн Наср (ум. 1273) получил прозвище аль-Ахмар («Рыжий») из-за рыжей бороды. Изначально завоеватели аль-Андалусии были почти исключительно мужчинами. Поэтому, как свидетельствуют арабские источники, практика рождения детей от испанских христианок, вероятно, началась уже тогда, когда сын Мусы ибн Нусайра взял в жёны (одну из нескольких) вдову вестготского короля Родриго – королеву Эгилону (Эхило).⁶⁸⁸ Европейская кровь в родословной мусульманских правителей не прекратилась и с приходом берберов-альмохадов: альмохадский халиф Абу Юсуф Якуб ибн Якуб ибн Абд аль-Му’мин ибн Али (ум. 1198) был сыном христианской рабыни-наложницы.⁶⁸⁹Аналогично, один из правителей тайфы Гранады Мухаммед ибн Юсуф Наср (ум. 1310) взял в жёны захваченную христианскую правительницу города Бедмар Марию Хименес и имел от неё нескольких детей.⁶⁹⁰

Испанский арабист Хулиан Рибера (Julián Ribera) подсчитал, что в результате постоянных связей с белокожими христианками каждая новая генерация Омейядских правителей теряла примерно половину «арабского» генетического компонента. В итоге последний Омейяд Хишам II (976–1013) имел бы примерно 0,09 % арабских генов. Рибера пришел к выводу, что уже во втором поколении правителей-Омейядов в аль-Андалусе было гораздо больше европейских генов, чем “арабских”; что аналогичный процесс геометрически увеличивающегося перемешивания мусульман с коренными испанскими христианками или их потомками-мусульманками, должно быть, значительно разбавил неевропейскую кровь населения Аль-Андалуса; и что этот европейский христианский фактор, с его предположительно большей любовью к личной свободе и уважением к личности, способствовал, и якобы обеспечил андалусским женщинам большую «свободу» по сравнению с другими регионами уммы.⁶⁹¹

Как бы мы сегодня ни относились к этому весьма романтизированному выводу Риберы (особенно в свете того, что мы теперь знаем о реальном положении мусульманок в исламской Испании), однако, описанный им процесс генетического и культурного «разбавления» вполне вероятен. В XIV веке гранадский историк Ибн аль-Хатиб описывал жителей Гранады как «белокожих».⁶⁹²Современный арабист Фелипе Майльо Сальгадо утверждает, что согласно генетическим исследованиям – вклад ближневосточных и североафриканских берберских популяций в современный генофонд испанцев минимален.⁶⁹³

Влияние белокожих христианских рабынь на исламское Средневековье было настолько велико, что в турецком языке слово kız («девушка», «рабыня», «наложница») стало также означать просто «христианка».⁶⁹⁴

Таким образом, правящая элита и значительная часть населения мусульманской Испании к XIII–XV векам генетически и внешне были гораздо ближе к коренным иберийским христианам, чем к арабам или берберам, пришедшим в 711 году.

Аналогичным образом арабское слово «сака́либа» (ṣaqāliba, вероятно, от греч. Σλάβος – «славянин») стало обозначать всех белокурых или рыжеволосых рабов – как детей, так и взрослых – из восточно- и североевропейских земель. Они играли ключевую роль в армиях и политике мусульманских государств.⁶⁹⁵Географ и историк X века Ибн Хаукаль (Ibn Hawqal) писал, что в Испании название «сакалиба», как и просто «славяне», применялось ко всем белым рабам иноземного происхождения – не только из Северной и Восточной Европы, но и из христианской Галисии, северной Испании, Ломбардии, земли франков и Калабрии. Именно они заполняли дворцы, гаремы и особенно личную гвардию андалусских правителей.⁶⁹⁶Профессор Кадисского университета Мохаммед Меуак (Mohammed Meouak) подчёркивает: в Омейядской Кордове именно исламизированные белые рабы составляли большинство административного персонала дворцов и суда.⁶⁹⁷ Вольноотпущенники из числа этих «сакалиба» после распада халифата захватывали власть и становились королями тайфских королевств.

Влияние белокожих рабынь-наложниц на правителей Ближнего Востока было не менее значительным. Как отмечал Ибн Хазм, матерями большинства аббасидских халифов были рабыни европейского происхождения – гречанки, балканки, персиянки. В Египте рабы тюркского, монгольского, кавказского (черкесы, грузины, греки-рум, франки) и других происхождений создали целую династию – мамлюков, правившую несколько веков.⁶⁹⁸ Когда в мамлюкском руководстве окончательно победили черкесы, слово «мамлюк» («принадлежащий», «собственность») стало обозначать любого белого раба-мужчину.⁶⁹⁹В Османской империи самая боеспособная и влиятельная часть армии – янычары – состояла из европейских детей, отобранных у христиан Греции и Балкан и воспитанных бесстрашными мусульманскими воинами.

Масштабная торговля захваченными и купленными чёрными и белыми рабами была культурной чертой исламской Испании – как и всего мусульманского мира в целом. Торговля африканскими чёрными рабами достигла колоссальных размеров с ростом исламской империи и привела к нескольким крупным восстаниям. Персидский историк ат-Табари посвятил отдельный труд одному из них: в 869–883 гг. сотни тысяч банту-рабов (занджей – Zanj) подняли восстание в южном Ираке, и аббасидскому халифу с огромным трудом удалось его подавить.⁷⁰⁰В музее Топкапы сохранились мусульманские миниатюры, где Мухаммед изображён (лицо оставлено пустым по шариату) в окружении чёрных рабов.⁷⁰¹

Именно исламские воины стали пионерами массового порабощения африканских негров.⁷⁰²Хотя Коран не провозглашает превосходства какой-либо расы, и арабы, и североафриканские берберы считали себя выше и отличными от чёрных, которых обращали в рабство.⁷⁰³Торговля чёрными рабами из Африки – то преимущественно юношами, то преимущественно девушками – была в исламских землях огромной.⁷⁰⁴

В «Китаб аль-Байан аль-Мугриб» говорится, что Муса ибн Нусайр, возвращаясь в Африку с испанской добычей в первой половине VIII века, смог подарить каждому своему воину-мусульманину по одному чёрному рабу и по одной чёрной рабыне.⁷⁰⁵

Рассматривая вклад разных народов в цивилизацию, толедский кади Саид аль-Андалуси (ум. 1070) выражает вполне типичное для того времени отношение к африканским неграм:

– С другой стороны, у народов, живущих вблизи линии равноденствия и за ней, вплоть до южной границы обитаемого мира, длительное пребывание солнца в зените делает воздух горячим, а атмосферу – разреженной. Из-за этого у них горячий темперамент и вспыльчивый характер, кожа у них смуглая, а волосы густые. Поэтому им не хватает самоконтроля и стойкости ума, они подвержены непостоянству, глупости и невежеству. Таковы чернокожие, живущие на окраинах Эфиопии, нубийцы, зенджи (Zanj) и им подобные.⁷⁰⁶

Подобные взгляды на чернокожих африканцев в средневековой исламской империи были распространены не только в Аль-Андалусе. Писатель начала X века Ибн аль-Факих писал, что арабы в Ираке превосходили славян и чернокожих, потому что солнце готовило их правильно: славяне были недопечены и поэтому имели цвет кожи между “светлым, смуглым, бледноватым и прокаженным”, а негры перепечёнными – «пережарились в утробе матери, пока не обуглились», отчего ребёнок выходит «чёрным, мутным, зловонным, вонючим, курчавым, с кривыми конечностями, скудным умом и развратными страстями, как занджи, эфиопы и другие похожие на них негры. Иракцы же – ни сырое тесто, ни горелая корка, а как раз посередине».⁷⁰⁷Арабская пословица гласит: «Чёрный, когда голоден – крадёт, когда сыт – блудит».⁷⁰⁸

Самое знаменитое литературное произведение исламского халифата – «Тысяча и одна ночь» (хотя большинство историй в нём персидского, индийского и даже греческого происхождения) – также отражает культурный страх перед чёрным мужчиной. В основе очаровательного повествования, обрамляющего эти истории, лежит неожиданное открытие двух правителей, узнавших, что жёны изменяют им с чёрными рабами. Оба раба описаны крайне уничижительно (один спускается с дерева, чтобы совокупиться с царицей). Младший брат убивает жену и её чёрного любовника. Старший, султан, убивает жену, любовника и весь свой гарем. Чтобы наказать женщин вообще, он каждую ночь берёт новую девственницу из подданных, проводит с ней ночь и утром велит обезглавить. Так продолжается три года, пока девственниц почти не остаётся. Тогда дочь его визиря – Шахразада – очаровывает его сказками и остаётся в живых.⁷⁰⁹

Торговля белыми рабами ненамного отставала от торговли чёрными: с 1530-х по 1780-е годы в исламских землях было продано от 1 до 1,25 миллиона белых рабов – со средиземноморских побережий, из Греции, Балкан, Армении, Персии, славянских земель и т.д.⁷¹⁰

Географ X века Ибн Хаукаль писал, что один из главных предметов экспорта аль-Андалусии – рабы: «Известнейший товар вывоза – рабы: мальчики и девочки из Франции и Галисии, а также славянские евнухи. Все славянские евнухи, которых можно встретить на лице земли, происходят из Испании. Кастрацию им делают здесь же: операцию проводят еврейские купцы».⁷¹¹

В Омейядской и пост-Омейядской Испании существовал особый класс пожилых рабынь, которые занимались обучением, покупкой и продажей молодых сексуальных рабынь – тех самых, о которых мечтательно писал Ибн Хазм в своём знаменитом трактате о «любви» (El collar de la paloma – Ожерелье голубки), а позже восторженно пересказывали западные учёные, не подозревая (или делая вид, что не подозревают) о довольно грязной реальности за этой «высокой» поэзией любви.⁷¹²

Ничего хотя бы отдалённо сравнимого по масштабам и разнообразию форм человеческого рабства с тем, что происходило в мусульманском мире, в средневековой христианской Европе не существовало. Рабы в Европе были, но их количество и роль даже близко не приближались к исламским странам. Попытки приравнять средневековое европейское крепостное право к мусульманскому рабству несостоятельны по целому ряду причин, крепостные почти никогда не служили в армиях и тем более не входили в воинскую и дворянскую элиту. Крепостных (в отличие от рабов) нельзя было покупать и продавать отдельно от земли. В таких регионах, как Кастилия, крепостных вообще практически не было: как отмечал правовед Рамон Перальта, средневековая Кастилия – это в основном страна свободных собственников-крестьян и идальго, искавших приключений на дикой южной границе.⁷¹³И, конечно же, гаремы, полные сексуальных рабынь, охраняемых чернокожими и белыми евнухами, не были частью общественного устройства христианской Испании или Европы.

Некоторые западные учёные любят упоминать андалусских женщин-переписчиц или женщин-«врачей».⁷¹⁴Но, как показала Мария Луиса Авила, это почти всегда были рабыни – и чаще всего христианки, потому что мухсан муж просто не пустил бы из дома заниматься ничем подобным. Мануэла Марин (Manuela Marín) добавляет: женщины из зажиточных семей не должны были работать даже дома – всю домашнюю работу выполняли рабыни.⁷¹⁵ Логично предположить, что некоторые мусульманки умели хотя бы проводить женское обрезание (поскольку мужчинам запрещено смотреть на гениталии чужих женщин), но это не делает их «врачами» в современном смысле.

В Аль-Андалусе сохранилось множество записей об интеллектуальных способностях сексуальных рабынь. Например, в XI веке у правителя Худайля было 150 рабынь, обученных пению и танцам, но некоторые из них прославились также своими научными и литературными познаниями.⁷¹⁶ У должным образом обученной сексуальной рабыни при дворе андалузского правителя могло быть больше «свободного пространства», чем у мухсан, особенно если двор был «артистическим», «интеллектуальным» или просто «изысканным». Рабыня учёного-алима тоже могла получить образование благодаря склонностям и статусу хозяина. Бедная мусульманка низкого достатка по необходимости работала вне дома – пряла, вязала (как отмечал Аверроэс) или торговала на базаре, – что давало ей чуть больше свободы передвижения, но всегда в рамках строгих исламских норм того времени. Ни одна из этих женщин, однако, не была настоящей мухсан – та добровольно затворялась дома и закрывалась от всех, кроме мужа, близких женщин-родственниц и самых близких мужчин семьи.⁷¹⁷

Дополнительное свидетельство – рыночные правила Севильи XII века, которые дают представление об общем положении женщин. Эти правила не распространялись на женщин из высших сословий, которые должны были оставаться дома, если только их семья или муж не были готовы потерять честь или что-то похуже:

– Женщины не должны сидеть на берегу реки летом, если там появляются мужчины.

– Ни один цирюльник не может оставаться наедине с женщиной в своей лавке. Он должен работать на открытом рынке, в месте, где его видно и за ним наблюдают.

– Каждый должен заниматься только своим ремеслом и не присваивать себе умения, в которых он не признан мастером – особенно в отношении женщин, ибо среди них невежество и ошибки больше всего.

– Только хорошим и надёжным мужчинам, известным в народе, может быть позволено иметь дело с женщинами при покупке и продаже. Торговцы должны тщательно следить за этим. Женщинам, которые ткут парчу, должно быть запрещено появляться на рынке, потому что они не кто иные, как блудницы.

– В праздничные дни мужчины и женщины не должны идти по одной и той же тропе, когда переходят реку.

– Управляющий баней не должен сидеть там с женщинами, ибо это повод для распутства и прелюбодеяния. Управляющий постоялыми дворами для торговцев и путешественников не должен быть женщиной, ибо это действительно прелюбодеяние. Управляющим домами должен быть не молодой человек, а целомудренный старик с хорошей репутацией.

– Проституткам [всегда рабыням] должно быть запрещено выходить из дома с непокрытой головой. Им должно быть запрещено кокетничать и устраивать вечеринки, даже если им это разрешается [их хозяевами].… Танцующим девушкам [всегда рабыням] должно быть запрещено обнажать голову.⁷¹⁸

Не исключено, что нарушения исламских нравов каким-то числом «хуррас» или «мухсана» в исламской Испании происходили чаще во времена слабого религиозного рвения и, следовательно, слабого политического контроля, как в королевствах тайфа, которые сегодня часто восхваляют,⁷¹⁹ но которые с политической и религиозной точек зрения ознаменовали низшую точку исламского правления в Испании – как тогда отмечали улемы, так и отмечают сегодня. Эти времена ослабления исламской религии фактически побудили андалузских улемов приветствовать вторжения фундаменталистских династий, таких как Альморавиды и Альмохады.

Короче говоря, представление о множестве свободных мусульманок, увешанных драгоценностями, разгуливающих по Аль-Андалусу с длинными распущенными волосами и в элегантных шёлковых платьях, демонстрирующих свои пышные формы и свободно наслаждающихся жизнью в общественных местах, работающих поэтессами, лекторами, учителями, библиотекарями, переписчицами, врачами и так далее под пристальными и восхищёнными взглядами мусульманских мужчин, – это в лучшем случае принятие желаемого за действительное западной академической фантазией, а в худшем – грубое искажение исторических источников.

Как антрополог, десятилетиями проводивший исследования среди женщин в различных сообществах Ближнего Востока, я все больше беспокоюсь из-за нашей озабоченности правами мусульманских женщин. Представление о мусульманских женщинах как о жертвах насилия заставляет нас забывать о насилии и угнетении в нашем собственном обществе. Наши стереотипы о мусульманках также отвлекают нас от более сложной проблемы: наша собственная политика и действия в мире способствуют созданию (иногда суровых) условий, в которых живут другие люди. В конечном счете, стремление спасти мусульманок – это удобный способ почувствовать себя хорошими и не замечать, что мы сами во многом виноваты в их проблемах. А заодно объявить, что настоящий феминизм бывает только у нас, на Западе – Lila Abu-Lughod,⁷²⁰ Professor of Anthropology and Women and Gender Studies at Columbia University, and author of Do Muslim Women Need Saving? (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), “Do Muslim Women Need Saving?” Time, November 1, 2013

Различия между мусульманками в исламской Испании и христианками в христианской Испании в том, что касается их доступа к общественной жизни, можно заметить как на более высоких уровнях власти, так и в повседневной жизни.

Если начать с самого верха, то ни одна мусульманка в аль-Андалусе никогда не стала и не могла стать эмиром или халифом. Все попытки найти андалусских женщин у власти приводят лишь к матерям, жёнам или наложницам, которые иногда влияли на сыновей, мужей или хозяев.⁷²¹ Такое влияние, разумеется, бывает в любом обществе – исламском или нет. Более того, сами мусульманские историки винили женщин в упадке династий, а мыслители предостерегали от их влияния.⁷²²

В полной противоположности этому, как отмечает историк Генри Кеймен, «[католическая] Испания была одной из тех областей Европы, где политические и имущественные права женщин лучше всего гарантировали им реальную политическую роль, поэтому здесь совершенно не существовало предрассудков ни против женщин-правительниц, ни против наследования женщинами дворянских титулов».⁷²³ В христианских королевствах женщины высшего сословия при подходящих обстоятельствах могли обладать гораздо большей публичной властью, чем в мусульманской Испании. Ещё раньше, в вестготской Испании, те немногие сведения, что мы знаем о вестготских королевах, указывают на их «высокую активность и значимость».⁷²⁴

Некоторые испанские королевы-католички становились единоличными правителями своих земель. Даже когда они правили не единолично, а вместе с мужем, и, вероятно, чаще, чем в других западноевропейских странах, испанские королевы-католички взаимодействовали с королём в рамках «взаимодополняющей динамики… которая по сути была договорной».⁷²⁵

Самая известная – Изабелла I Католическая (1451–1504), которая победила другую претендентку на трон Хуану Безземельную и стала столь же могущественной, как и её муж Фердинанд.

Как гласит испанская пословица, «Tanto monta, monta tanto, Isabel como Fernando» (Изабелла значит столько же, сколько Фердинанд, и возвышается столько же).⁷²⁶

Но до Изабеллы были и другие. Тода Азнарес (около 895) правила Наваррой вместе со своим мужем Санчо Гарсесом Эль Гранде, а после его смерти правила совместно со своим сыном, составляла заговоры, заключала и расторгала союзы и, по слухам, ездила в Кордову, чтобы поговорить с Абд ар-Рахманом III.⁷²⁷ Мэр Санчес (ум. в 1066), последняя графиня Кастилии, пережившая засаду, в результате которой погиб ее муж Санчо Гарсес III, приказала отомстить за его смерть и построила ряд общественных сооружений. Уррака Кастильская (правил единолично 1109–1126) лично водила войска в бой, имела множество любовников и осталась в истории как сильная (хоть и не всеми любимая) королева. Королева Арагона Петронилла (1136–1173) правила вместе с мужем до его смерти, после чего отреклась от престола в пользу сына. Мария де Луна (1357–1406) из числа арагонских правителей показала, что способна справляться с придворными интригами, вторжениями, восстаниями и финансовыми проблемами и даже защищать «своих» евреев. Хайме I Арагонский признавался, что полагался на советы и помощь своей королевы Виоланты (1235–1251). Дочь Констанции Кастильской, Каталина Ланкастерская (1374–1418), правила Кастилией и Леоном в течение десяти лет после смерти мужа и в период несовершеннолетия своего сына. Считается, что она ела и пила не меньше своих придворных. Одной из её доверенных советниц была Леонор Лопес де Кордова (1352 – ок. 1427), дочь Мартина Лопеса де Кордовы, придворного и солдата Педро I Жестокого, короля Кастилии, которая написала увлекательные, хотя и неполные мемуары о своей жизни. В Арагонском королевстве королевы правили вместе с королями или в их отсутствие. Точно так же Мария Кастильская (правила в 1421–1423 и 1432–1453 годах) и Хуана Энрикес (правила в 1461–1477 годах) были фактическими королевами в отсутствие своих мужей.

Что касается женщин, занимавших более низкое положение в обществе, чем королевы, то сохранившиеся записи о отвоёванных приграничных городах в католических королевствах свидетельствуют о том, что они обладали схожей свободой действий. Доступ этих католических женщин к общественной сфере и их влияние в ней не могут быть воспроизведены или даже приближены к тому, что имели свободные замужние мусульманки в любом мусульманском городе в Средние века.⁷²⁸

Такие христианки, многие из которых были родом из Кастилии, пользовались большей свободой, чем мужчины, благодаря уникальной судебной системе этого католического королевства. Эта система возникла и развивалась в среде, состоявшей в основном из независимых и самостоятельных крестьян-воинов и идальго, находившихся в постоянной боевой готовности на приграничной территории.⁷²⁹ Эта правовая система Кастилии с её динамичным политическим, языковым и социальным сопровождением может найти свою единственную аналогию в Европе в развитии английского общего права.

Женщина-аристократка из католической семьи, унаследовавшая власть над городом, получала от короля титул сеньоры де вилья (госпожи города). Такая женщина была бы правителем-наместником, который мог бы назначать местных чиновников и военных для управления городом и сбора налогов.⁷³⁰

Женщина-собственница, исповедовавшая католицизм, могла участвовать и участвовала в политической жизни местных собраний. По словам Хита Дилларда (Heath Dillard), «она могла иногда высказывать своё мнение на еженедельных собраниях собственников, где обсуждались вопросы, касающиеся всего сообщества, и делались важные заявления. Сохранилось несколько свидетельств X и XI веков о женщинах, которые принимали активное участие в защите привилегий своих общин от чужаков». В небольшом наваррском поселении Ла-Новенера женщин оштрафовали за нападение на других женщин как во время собрания, так и после него».⁷³¹

Замужние католички работали на всевозможных городских предприятиях, таких как пекарни, где жена пекаря, форнера (хорнера), должна была обслуживать покупательниц.⁷³² Диллард пишет: “Печи и пекарни, как река или источник, были повседневным местом для самых разных женщин в городе, но жены и дочери надежных владельцев недвижимости часто были единственными свидетелями, к которым суд прислушивался, о мошеннических методах продажи, толкотне или любых других нарушениях, возникавших в этом месте”.⁷³³

Замужние женщины могли работать официантками в таверне своего мужа, хотя профессия барменши считалась менее престижной, чем работа в пекарне, хорнерой.⁷³⁴ Они могли работать продавцами в магазинах и на рынках, где торговали различными товарами.⁷³⁵ Они также могли работать в поле:

– Горожанки управляли собственным имуществом и следили за выращиванием сельскохозяйственных культур и выпасом скота за пределами городских стен, в поле. Другие находили работу в сельском хозяйстве или, как в городских ремеслах, помогали своим мужьям. Хотя некоторые из этих работниц могли жить в городе, многие из них были деревенскими женщинами, которые приезжали в обнесённый стеной муниципальный центр своего сообщества по разным делам: чтобы укрыться от опасности, решить юридические вопросы в суде, отпраздновать фиесту или посетить церковь, если в деревне её не было, или, возможно, завершить день, проведённый за продажей продуктов, посещением бань. Некоторые деревенские женщины были арендаторами у горожан, для которых они, очевидно, выполняли рутинную работу на ферме. Однако в городах был распространён наёмный сельскохозяйственный труд, и в Куэнке наёмному пахарю, который управлял фермой и выращивал зерновые культуры, во время сбора урожая помогали его жена и ещё одна женщина, которую он нанял для сбора колосков.⁷³⁶

В одном из величайших литературных произведений испанского Средневековья, «Книге о доброй любви» Хуана Руиса (Juan Ruiz), протоиерея Хита (ок. 1283–1350), описываются деревенские христианки, которые работали в горах Испании и зарабатывали на жизнь тем, что перевозили мужчин через реки.

Женщины могли владеть сельскохозяйственными угодьями и работать пастухами и фермерами. И снова говорит Диллард:

– Преимущественно аграрный характер экономики многих городов означал, что горожанки часто занимались сельским хозяйством, но еще чаще управляли своей собственностью, сдавая её в аренду или обрабатывали сами. Женщины Толедо XIII века владели не только виноградниками, садами, пашнями и редкими оливковыми рощами, но и домами, мельницами, загонами для скота, соляными промыслами и другими производственными активами на огромной территории города. Женщины здесь занимались различными видами сельского хозяйства и зарабатывали на жизнь сельским трудом, хотя и жили в Толедо… Многие женщины работали вместе с мужьями, занимаясь отловом кроликов, мукомольным производством и садоводством, но особенно выращиванием и сбором винограда и других культур. Здесь многие замужние горожанки и вдовы, которым города часто гарантировали небольшой участок на жизнь из общего имущества, нажитого в браке, занимались сельскохозяйственными работами, но не в качестве наёмных работников или предпринимателей, а как производители продуктов питания для собственных погребов и муниципальных заказчиков… Женщины участвовали в животноводстве преимущественно будучи собственницами, а не просто обслугой скота – по крайней мере, когда речь шла о крупных, имевших коммерческую ценность стадах и отарах, которые выпасались главным образом на городских выгонах и в горных угодьях альфоса (т.е. на территории сельского округа, подчинённого данному городу). Женщины, наравне с мужчинами, заключали договоры с пастухами и погонщиками скота, по условиям которых нередко получали в качестве платы долю шкур, сыра или шерсти. А деревенские женщины занимались сельскохозяйственными работами, и многие из них, должно быть, выросли в суровых условиях, как горные девушки Хуана Руиса (Juan Ruiz), которые пасли коров и лошадей.⁷³⁷

Христианские женщины выступают в роли пастушек и в стихах знаменитой серранильи⁷³⁸ другого великого поэта испанского Средневековья – Иньиго Лопеса де Мендосы (Íñigo López de Mendoza), маркиза де Сантильяна (1398–1458): «Moza más fermosa no vi en la frontera / que aquesta vaquera de la Finojosa» («Девушки прекраснее не видывал я на границе, / чем эта пастушка из Финохосы»).

Такая жизнь была немыслима для хурры или мухсаны из-за их более высокого уровня скромности в повседневной жизни. Католические женщины могли присутствовать в приходской церкви после субботней вечерни или воскресной мессы, чтобы стать свидетельницами «обвинения соседа, объявления о продаже земли, уведомления об изменениях в брачном договоре и других важных для местных жителей событий, требующих огласки».⁷³⁹

Горожанки-христианки безраздельно господствовали в некоторых общественных пространствах: «Городские женщины собирались в местах, служивших средоточием большей части их труда, общественной жизни и женского общения. Любой мужчина, появившийся там, оказывался в большей или меньшей степени персоной non grata, порой совершенно недопустимой, и, без сомнения, чувствовал себя крайне неловко. В совокупности эти места составляли женское “пространство” или “территорию” внутри средневекового муниципалитета. Такие точки сбора горожанок можно распознать по обычаям, определявшим, в каких именно ситуациях женщины должны были выступать свидетельницами в спорах, доходивших до муниципальных судов конца XII–XIII веков».⁷⁴⁰

Их показания юридически не приравнивались к половине мужских, как это было в маликитской правовой школе, а обладали равной силой, хотя в отдельных городах существовали местные нормы, несколько снижавшие вес женского свидетельства. Более того, в торговых и земельных делах, требовавших специфически женской компетенции – например, в спорах, касавшихся родников, пекарен, прядения и тому подобных мест и занятий, – предпочтение отдавалось именно показаниям женщин. Как отмечает Диллард, имеющиеся свидетельства позволяют заключить, что «слову надёжной женщины в любом случае отдавалось предпочтение перед словом какого-нибудь скользкого, безответственного и ненадёжного мужчины».⁷⁴¹

Как и в мусульманских городах, для католичек отводились особые дни для посещения общественных бань; такие же дни полагались еврейкам и мусульманкам.⁷⁴² Однако у христианок отсутствовали религиозные запреты на «осквернение» от контакта с иноверками и на выход из дома ради бани, поэтому в принципе они могли пользоваться одними и теми же банями с теми еврейками или мусульманками, которые осмеливались туда являться.

Первые дошедшие до нас лирические стихотворения на одном из романских диалектов средневековой Испании – харджи (jarchas) – по всей вероятности были созданы женщинами-зимми под властью ислама, то есть мозарабками, и представляют собой проявление народной испанской песни, известной под именем виллансико.⁷⁴³ Харджи – короткие стихотворения, чаще всего выражающие любовь к возлюбленному. Они написаны на андалусском арабском, на классическом арабском и на мозарабском романском языке (последние записаны арабскими или еврейскими буквами).⁷⁴⁴ Харджи всегда помещаются в конце особого вида арабоязычной поэмы – мууашшахи (muwassaha). Для достижения определённого эстетического эффекта авторы мууашшах включали в свои арабские стихи эти народные средневековые песенки-харджи – точно так же, как многие западные поэты XX века (Эзра Паунд, Т. С. Элиот – Ezra Pound и T. S. Eliot) вставляли в свои произведения строки на иностранных языках. Не исключено, однако, что и сама мууашшаха не арабского происхождения, а восходит к испанскому виллансико и, следовательно, в конечном счёте тоже имеет христианские корни. Действительно, по свидетельству великого историка Ибн Халдуна, изобретателем мууашшахи (а возможно, и близкого ей арабского жанра зеджель – zejel) был Мукаддам (Muccadam) из Кабры – поэт-зимми (мозараб) X века.⁷⁴⁵

Наконец, не следует забывать, что в монастырях христианских земель многие женщины достигали вершин творчества: греческая святая Касия (Kassia) (805/810 – ок. 865), немецкая Хильдегарда Бингенская – Hildegard von Bingen (1098–1179), испанская святая Тереса Авильская (1515–1582).⁷⁴⁶ В области музыки христианская Испания не дала нам известных композиторш уровня Касии или Хильдегарды. Тем не менее мы знаем, что в Испании, как и в Германии или Греции, настоятельницы монастырей избирались сестрами обители, владели каноническим правом и управляли монастырём подобно современным генеральным директорам крупных организаций. Настоятельницы больших средневековых аббатств Испании, как и их коллеги в других странах христианской Европы, принадлежали к числу самых влиятельных женщин своего времени, обладали властью и влиянием, сравнимыми с властью аббатов-мужчин, а некоторые из них даже участвовали в работе церковных соборов.⁷⁴⁷

Завершить обзор доступа женщин к общественной сфере в средневековой Испании уместно ещё одним замечанием.

Для современников женщина, обладавшая верховной властью, отнюдь не казалась чем-то из ряда вон выходящим, как отметила Тереза Иренфайт (Theresa Earenfight), и католические женщины правительницы были вполне обычным явлением: Мария Кастильская, королева Арагонской короны, «более двух десятилетий – с 1420 по 1423 и вновь с 1432 по 1453 год – управляла Каталонией в чине генерал-лейтенанта (Lloctinent general), пока её супруг, король Альфонсо V (1416–1458), завоёвывал и правил Неаполитанским королевством. Для нас её карьера может показаться исключительной, но для современников она была вполне обыденной».⁷⁴⁸ Джозеф Ф. О’Каллаган (Joseph F. O’Callaghan) указал, что для кастильского короля Альфонсо X Мудрого монархия, согласно его своду «Семь партид» (Las Siete Partidas) и другим кастильским правовым трактатам, мыслилась как совместное служение короля и королевы.⁷⁴⁹ Политическая роль женщин-монархинь в христианской Испании, как мы уже видели, имела прецеденты ещё у вестготских королев.⁷⁵⁰

Историческое признание более широкого общественного статуса женщины в христианской Испании в конечном счёте может быть возведено к вестготской культуре и праву, а также к сравнительно большей публичной значимости женщины в средневековом христианстве в целом – не только на Западе с его многочисленными королевами, но и в землях греческих и русских христиан с их множеством императриц и цариц.⁷⁵¹