Меч и ятаган : Четырнадцать веков войны между исламом и Западом

Книга Раймонда Ибрагима Меч и ятаган – это интересная и необходимая летопись важных сражений между исламом и Западом. Ибрагим описывает восемь знаковых битв, проходивших на территории от Франции до Ближнего Востока и охватывающих период более тысячелетия – с 636 по 1683 год.

Это исследование в первую очередь является увлекательным рассказом о войне. В нём подробно описаны восемь сражений и даётся их подробное описание, а также излагаются намерения вождей, которыми они руководствовались при выработке свой стратегии. Такой подход, основанный на первоисточниках, требует обширной работы с непереведёнными арабскими и редкими греческими источниками, а также общих знаний в области сравнительной военной истории. Например, разбирая важную битву при Ярмуке (близ нынешних границ Сирии и Иордании), Ибрагим – ранее работавший с рукописями и языками в отделе Африки и Ближнего Востока Библиотеки Конгресса в Вашингтоне – собирает воедино множество источников, чтобы воссоздать точную картину сражения. Это позволяет понять, почему значительно превосходящие византийцы потерпели столь необъяснимое и катастрофическое поражение.

Однако ценность книги не заключается только в тщательном описании крупных (и множества второстепенных) столкновений между исламом и Западом. Автор рассматривает более широкие культурные и религиозные причины противостояния между ними.

Цель Ибрагима состоит вовсе не в том, чтобы доказать некое врождённое превосходство западной цивилизации в прогрессе или в военном деле. Поэтому, он намеренно отобрал четыре самых катастрофических поражения Запада (Ярмук, Манцикерт, Хаттин и падение Константинополя в 1453 году), но и уравновесил их четырьмя триумфальными победами (вторая оборона Константинополя 717–718 гг., Тур, Лас-Навас-де-Толоса и Вена). А главное, к чему стремится Ибрахим, это выявить определённые повторяющиеся моменты взаимодействия ислама и Запада (уже редко называемого христианским миром) которые в наши дни либо игнорируются, либо недооцениваются.

Во-первых, в большинстве случаев исламские армии считали себя мессианскими, стремились к столкновению с Западом, присоединению его территорий и обращению его населения. Когда же западные армии переходили в наступление, то делали это, исходя из идеи, что возвращают себе регионы Ближнего Востока, Северной Африки, Южной Европы и Малой Азии, которые более полутысячелетия до рождения ислама принадлежали Риму или эллинистическо-греческому миру. Ибрагим рассматривает это противостояние в контексте того времени, когда мусульмане считали, что они завоевывают христианские государства, а западные армии считали, что они возвращают земли, которые веками принадлежали римлянам или грекам.

Во-вторых, несмотря на местные, внутриплеменные и родовые распри, мусульманские армии выступали против Запада прежде всего как религиозные, а не как национальные или этнические силы, и их борьба с западными народами понималась ими как единое противостояние христианскому миру, а не отдельным европейским государствам. В свою очередь, западные армии, несмотря на раздробленность и внутренние политические распри, находили единство в общем христианском начале, чтобы противостоять исламу.

Религиозный шовинизм с обеих сторон может показаться тривиальным наблюдением, однако современная историография зачастую стремится приуменьшить саму идею религиозного «столкновения цивилизаций». В этом контексте религиозного противостояния Ибрагим часто обращается к различным эпохам и культурам, которые редко ассоциируются с традиционными очагами конфликта между исламом и христианским миром. Например, он рассказывает о затяжной обиде, которая осталась в России после так называемого татарского ига, и о препятствиях, которые османы чинили сухопутной торговле между Европой и Востоком. Это подтолкнуло португальских и испанских мореплавателей к путешествиям в Новый Свет, которые первоначально предпринимались, чтобы сжать ислам с запада и с новых форпостов в Азии.

В-третьих, Ибрагим видит преемственность между прошлым и настоящим: мусульманские религиозные лидеры и джихадисты традиционно рассматривали христианство одновременно как антитезу исламскому миру и как объект, созревший для завоевания или обращения. Западные общества, в свою очередь, на протяжении веков ощущали несовместимость ислама с христианскими ценностями и считали противостояние и войну с ним, а не примирение и мир, нормальным состоянием дел. Если сегодняшние исламисты лишь воспроизводят вековые антипатии – сравните риторику «Исламского государства», сознательно стилизованную под догматику предшественников, – то и западные реакции на них отнюдь не внезапные вспышки предрассудков и ксенофобии, а защитные механизмы, отточенные почти за 1400 лет.

Точно так же Ибрагим подробно останавливается на малоизвестных сторонах мусульманской историографии в силу либо из-за языковых трудностей, либо из-за того, что их критика считается политически некорректной. Но его усилия направлены не на то, чтобы доказать, что мусульманская историография более или менее достоверна, чем западные источники. Скорее, Ибрагим утверждает, что изучение трудов мусульманских историков напоминает нам о том, что представления исламского мира о религиозной напряженности в отношениях с Западом удивительно последовательны и отличаются от западного подхода.

В-четвёртых, – нередко мусульмане, жившие в христианских землях, пользовались равной, а то и большей защитой, чем христиане в землях ислама, причём их не облагали специальными налогами из-за их нехристианского статуса. В своих описаниях столкновений на поле боя Ибрагим показывает не просто культурную относительность, а совершенно иные представления о терпении. Он имеет в виду не то, что христиане были святыми, а мусульмане – грешниками, а то, что на протяжении веков, несмотря на относительную моральную свободу, присущую тому времени, в исламском фундаментализме было меньше терпимости, чем у христиан. Эти противоположные обычаи проявлялись до, во время и после битв, с очевидными последствиями для исхода сражений.

«Меч и ятаган» – это первоклассный военно-исторический труд, основанный на солидных научных и филологических исследованиях. В нем, что характерно, дается объективная оценка соперничеству, которое в наши дни приобрело совершенно иные формы и ведется на разных фронтах – от современной иммиграции до терроризма, – но во многом по-прежнему остается древней борьбой за существование.

Victor Davis Hanson

The Hoover Institution, Stanford University

1 мая 2018 года

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет

делаться, и нет ничего нового под солнцем (Еккл.1:9)

Эта книга изначально задумывалась как военная история противостояния ислама и Запада,¹ и описывает восемь наиболее значимых сражений и/или осад (первое произошло в 636 году, последнее – в 1683 году).² Какой бы интересной ни была эта тема сама по себе (моя магистерская диссертация, написанная почти двадцать лет назад под руководством известного военного историка Виктора Дэвиса Хэнсона, была посвящена первому и самому решающему столкновению между исламом и Западом – битве при Ярмуке), но вскоре стало очевидно, что за военной историей скрывается гораздо более масштабная, но совершенно забытая предыстория, воспоминания о которой могут в корне изменить отношение Запада к своему прошлому и повлиять на текущие отношения с исламом.

Как поясняет Бернард Льюис, один из немногих современных историков, осознающих всю полноту мусульмано-западной истории: «Мы склонны забывать, что на протяжении примерно тысячи лет, с появления ислама в седьмом веке до второй осады Вены в 1683 году, христианская Европа находилась под постоянной угрозой со стороны ислама – двойной угрозой завоевания и обращения. Большинство новых мусульманских владений были отторгнуты у христианского мира. Сирия, Палестина, Египет и Северная Африка были христианскими странами не менее, а порой и более, чем Испания и Сицилия. Всё это оставило глубокое чувство утраты и страх».³

Несмотря на всё это, единственными конфликтами, которые сегодня привлекают внимание, являются крестовые походы, европейский колониализм и прочие начинания Запада, которые можно подогнать под популярное мнение о том, что европейцы развязывали военные действия против не европейцев. Даже менее идеологизированные историки не понимают огромного значения упомянутого тысячелетия, когда «христианская Европа находилась под постоянной угрозой со стороны ислама». Они говорят об «арабских», «мавританских», «османских» или «татарских», редко об исламских, вторжениях и завоеваниях, хотя тот же самый джихад, побуждал эти столь разные народы нападать на Запад.

Однако, «большинство мусульман, в отличие от большинства американцев, обладают острым историческим сознанием и рассматривают текущие события в гораздо более глубокой и широкой перспективе, чем мы привыкли».⁴ В самом деле, слова и поступки мусульман, обращённые к Западу, часто основаны на дословных цитатах и действиях, которые мусульмане веками адресовали прошлым поколениям Европы. Когда Усама бен Ладен начинал свои послания к Западу со слов «Мир тому, кто следует верному пути», только немногие знали, что эти примирительные слова взяты прямо из посланий пророка Мухаммеда к немусульманским царям; ещё меньше людей знало, что следующее предложение Мухаммеда, которое бен Ладен предусмотрительно опустил, разъясняло, что означает «следование верному пути» – «покоритесь [исламу] и обретёте мир». Когда Ясир Арафат в 1994 году заключил мирный договор с Израилем, подвергнутый сильной критике со стороны арабов и мусульман за чрезмерные уступки, палестинский лидер оправдывал свои действия, говоря: «Я рассматриваю это соглашение не более чем договор, подписанный между нашим пророком Мухаммедом и курайшитами в Мекке» – то есть как перемирие, которое Мухаммед сразу же расторг, как только обрёл достаточно сил для наступления.⁵ Тогда как многие мусульмане улавливают эту связь и ценят преемственность слов и дел своих политически активных единоверцев, Запад остаётся в неведении.

Именно здесь проявляется самая актуальная сторона книги Ибрагима. Она даёт окончательный ответ на один из самых острых вопросов современности: действительно ли воинствующие мусульмане – которых называют «террористами», «радикалами», «экстремистами» – следуют истинному исламу, как они сами утверждают, или же они «искажают» свою религию в политических целях, как нам постоянно твердят?

Вопрос этот приобрёл особую остроту с появлением «Исламского государства», которое сознательно подражает ранним халифатам прошлого и оправдывает каждое своё злодеяние – массовые убийства, обезглавливания, распятия, отсечение конечностей, сожжения заживо, массовые изнасилования и работорговлю – прямыми ссылками на исламское право и прецеденты.

Ряд авторов и аналитиков, включая меня самого,⁶ пытались ответить на этот вопрос, показывая, что исламские писания и их общепринятые толкования нередко на самом деле поддерживают действия «Исламского государства» и других джихадистских организаций. Однако немногие подошли к этому вопросу с исторической перспективы – то есть не через ссылки на слова древних писаний, от которых Запад инстинктивно отмахивается, считая их «абстрактными», «теоретическими» и «открытыми для толкования», но через документальное подтверждение того, что мусульмане на протяжении веков реально совершали в отношении Запада. Это, безусловно, более сложная задача, требующая знакомства с множеством труднодоступных текстов, написанных на протяжении тысячелетия на разных языках, а не только ключевых стихов Корана и хадисов. Однако в рамках заявленной цели книга делает именно это: она фиксирует, как мусульмане разных эпох и в разных уголках мира вели себя точно так же, как «Исламское государство», и по тем же причинам.

Несколько слов о методологии и прочих оговорках: первые три главы, посвящённые трём сражениям между 636 и 732 годами, занимают, казалось бы, непропорционально много места. Это сделано намеренно: битвы, более близкие к нашему времени, обычно лучше задокументированы, более детализированы и кажутся более значимыми из-за их временной близости. Поэтому они и так чрезмерно представлены в современной литературе – особенно на фоне своих более ранних и скудно зафиксированных аналогов. Однако, как будет показано далее, нет никаких сомнений в том, что Ярмук (636) или вторая осада Константинополя (717–718 гг.) имели несравненно более глубокие и долговременные последствия, чем, например, широко известная и многократно воспетая битва при Лепанто (1571).

Охватить почти четырнадцать веков военной истории между исламом и Западом, не превышая отведённый объём, было непростой задачей, потребовавшей неуклонного сосредоточения на войнах, их причинах и последствиях. Поэтому книга не претендует на роль общей истории; в ней признается, что между двумя цивилизациями существовали и невоенные связи, а исламская история не ограничивается джихадом. Однако факт остаётся фактом: «На протяжении большей части истории отношения между двумя сообществами определялись нападением и контратакой, джихадом и крестовым походом, завоеванием и отвоеванием».⁷ Таким образом, хотя эта книга и не является всеобъемлющей историей отношений между Западом и исламом, она, безусловно, представляет собой историю самого общего аспекта этих отношений – войны. Этого нельзя сказать о многих научных книгах, которые выдают себя за «всеобъемлющие истории» ислама и его взаимодействия с другими цивилизациями, ставя на первый план второстепенные и случайные события и отодвигая на второй план постоянные факторы войны.

Выявить эту постоянную закономерность, внести ясность и пролить свет на современные проблемы было бы невозможно без обращения к первоисточникам, как мусульманским, так и западным (которые вышли из моды или стали слишком громоздкими в использовании), – к инструментам историка. В отличие от многих вторичных источников – книг, перегруженных субъективными интерпретациями авторов и бедных объективными доказательствами, – я предоставил мусульманам и христианам прошлого, в том числе тем, кто сражался и погиб, достаточно места, чтобы они могли рассказать свою историю. Их слова, разделенные веками и континентами, показывают удивительную преемственность, которая сама по себе имеет большое значение.⁸

Небольшое предостережение: люди прошлого – короли и летописцы, мусульмане и христиане – по сегодняшним меркам были крайне откровенны и не стеснялись в выражениях, когда речь заходила о том, что они считали источником конфликта, а именно о системе верований другой стороны. Хотя их взаимные обвинения обычно воспринимаются как излишне провокационная шумиха и поэтому не упоминаются в приличных исторических трудах, я включил их в эту книгу, полагая, что они во многом объясняют, как каждый из них воспринимал другого и, следовательно, почему они сражались и умирали.

Что касается древнейших мусульманских историй, которые служат главным источником о первых двух веках ислама, одна западная школа мысли считает их не более чем основополагающими мифами. Каковы бы ни были достоинства этой теории, она не отвратила меня от использования этих ранних арабских текстов (в основном в введении и первой главе). Ведь то, во что верят мусульмане о случившемся – а большинство мусульман относятся к этим историям с благоговением, – важнее того, что произошло на самом деле (многое из чего всё равно остаётся предметом догадок) и раскрывает, как мусульмане видят свою роль в истории. Конечно, использование этих источников для освещения мусульманских верований не означает, что я воспроизвёл их благочестивые доводы, как это часто делают западные историки, к немалому ущербу для своей аудитории. Повторяя агиографические формулировки – такие как «Мухаммед получил откровение», чтобы объяснить его последующее поведение, – такие историки редко предлагают критический анализ поведения.⁹

В заключение, Меч и ятаган наглядно показывает, что Запад и ислам были смертельными врагами с момента рождения последнего около четырнадцати веков назад. Книга рассказывает об этом через их военную историю, сосредоточив внимание на наиболее значимых столкновениях, некоторые из которых оказали глубокое влияние на формирование мира. Однако, в отличие от большинства военных историй – которые, сколь бы увлекательными ни были, остаются академическими, – эта предлагает своевременные исправления: она восстанавливает сильно искажённую историческую картину отношений между двумя цивилизациями и, тем самым, раз и навсегда демонстрирует, что враждебность мусульман к Западу – не аномалия, а продолжение исламской истории.

Раймонд Ибрагим

6 октября 2017 года

Мне велено вести войну против людей, пока они не засвидетельствуют, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед – его посланник... Если они сделают это, их кровь и имущество будут в безопасности – Мухаммед ибн Абдулла, пророк ислама¹⁰

Я одержал победу, распространяя ужас, – пророк ислама.¹¹

Если бы это не было тяжело для мусульман, я бы никогда не остался в стороне от войска, отправляющегося сражаться на пути Аллаха. Я бы желал выступить в набеге на пути Аллаха и быть убитым, снова выступить и быть убитым, и снова выступать и опять погибнуть – пророк ислама.¹²

Прежде чем приступить к истории войн между исламом и Западом, необходимо постичь их корни. Ислам начинается и заканчивается основателем и пророком Мухаммедом ибн Абдуллой (570–632). В 610 году он начал проповедовать своим многобожеским соплеменникам в Мекке, что ангел (Джибрил) призвал его стать посланником Аллаха. Послание было простым и сводилось к подчинению (исламу по-арабски) заповедям Аллаха (переданным через Мухаммеда). Тот, кто подчинялся, становился мусульманином («покорившимся»). После двенадцати лет проповедей Мухаммед обратил в свою веру лишь около ста последователей, в основном родственников. Хотя поначалу мекканская знать, курайшиты, позволяла ему проповедовать беспрепятственно, со временем они устали от его нападок на их богов, и традиций и в 622 году изгнали его. Пророк и его сторонники бежали в оазис Ясриб, позже названный Мединой, «Сияющей». Здесь Мухаммед со временем стал господином и, имея под своим началом значительный отряд, начал совершать набеги повсюду.

Был лишь один способ избежать ятагана Мухаммеда, выраженный в его наставлении последователям: «Сражайтесь с ними [немусульманами], пока они не засвидетельствуют, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед – его посланник; если они сделают это, их кровь [жизни] и имущество неприкосновенны для вас».¹³ Число его сторонников росло по мере обильных побед с богатой добычей, и сторонники делились на две группы: те, кого Мухаммед победил и кто выбрал ислам (подчинение) вместо рабства или смерти; и те, кого впечатлила мощь Мухаммеда и кто принял ислам, чтобы присоединиться к его движению и пожинать плоды. Всё, что требовалось от обеих групп, – произнести шахаду, первый столп ислама и исповедание веры: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – посланник Аллаха». Искренность их веры была второстепенной. Произнеся эти слова, они подчинялись (=ислам) политической власти Мухаммеда и становились добрыми мусульманами.

Как покажут исламские хроники далее, главными побудительными мотивами для обращения в ислам были желание получить выгоду или страх перед ним, и то и другое воспринимались как подтверждение и возвышение его силы. То, что Мухаммед за десятилетие мирных проповедей в Мекке обратил лишь около ста человек, но за десятилетие успешных набегов, совершая «в среднем не менее девяти походов ежегодно»,¹⁴ подчинил почти всю Аравию, говорит само за себя. Как заметил Эдвард Гиббон, Мухаммед «использовал даже пороки человечества как орудия их спасения», а «применение обмана и вероломства, жестокости и несправедливости нередко служило распространению веры».¹⁵

К 630 году число сторонников Мухаммеда так возросло, что он смог повести 10 тысяч вооружённых мусульман на Мекку, откуда его восемь лет назад позорно изгнали. Многолетним насмешникам и противникам послали ультиматум: «Примите ислам, и вы будете в безопасности. Вы окружены со всех сторон. Вы столкнулись с силой, которой не можете противостоять». Когда вождь курайшитов Мекки – тот, кто в течение двух десятилетий, с начала проповедей Мухаммеда, лишь высмеивал и преследовал его как лжепророка, – явился для переговоров, Мухаммед провозгласил: «Горе тебе, Абу Суфьян; не пора ли признать, что я – посланник Аллаха?» «Что до этого, – ответил павший духом язычник, – у меня всё ещё есть сомнения». Один из воинов Мухаммеда тут же приказал: «Покорись и засвидетельствуй, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед – посланник Аллаха, прежде чем лишишься головы!»¹⁶ Абу Суфьян, а за ним и мекканцы, произнесли шахаду под громогласные возгласы «Аллаху Акбар!»

Такова краткая, лишённая агиографических прикрас история возвышения Мухаммеда от безвестности к власти.

Притягательность послания Мухаммеда заключалась в соответствии племенным нравам его общества, особенно трём: верности своему племени, вражде к другим племенам и набегам на последних ради обогащения и усиления своего племени. Для арабов VII века, а позже и для других племенных народов, в основном турок и татар, также находивших в исламе естественную притягательность, – племя было тем, чем для современных людей является человечество: быть частью племени означало быть достойным гуманного обращения; быть вне его – значило подвергаться бесчеловечному обращению. Это не преувеличение: мусульманский философ Ибн Халдун (ум. 1406) описывал арабов своего времени (не говоря уже о тех, кто жил на восемь веков раньше, в более примитивную эпоху Мухаммеда) как «самых диких из людей. По сравнению с оседлыми народами они находятся на одном уровне с неукротимыми животными и тупыми хищниками. Вот такие люди – арабы».¹⁷

Мухаммед поддерживал дихотомию племенного мышления [деление мира на свой – чужой], но поставил верность единоверцам-мусульманам выше кровного родства. Так родилась умма – исламское «сверх племя»,¹⁸ преодолевающее расовые, национальные и языковые барьеры; а её естественным врагом оставались все, кто находился вне её. Исламская доктрина al-wala’ wa al-bara’ («верность и вражда»), которую проповедовал Мухаммед и предписывает Коран, воплощает эту идею.¹⁹ Коран заходит так далеко, что велит всем мусульманам «отрекаться» и «отвергать» своих немусульманских родственников – «будь то их отцы, сыновья, братья или ближайшая родня» – и испытывать к ним лишь «вражду и ненависть», пока те не «уверуют в одного Аллаха»²⁰ (Коран 58:22 и 60:4).²¹ Как отмечает один исследователь, немусульмане описаны в Коране как «мерзкие твари и звери, худшие из созданий и демоны; извращённые преступники и сообщники сатаны, которых следует обезглавливать, устрашать, уничтожать, распинать, наказывать, изгонять и обманом строить против них козни».²²

Так родился джихад. Поскольку существовало лишь два племени – исламская умма в одном шатре и обезличенные племена мира в другом, – мусульман призывали нападать и подчинять всех этих «неверных», чтобы возвысить своё сверх племя. Это дихотомическое мировоззрение закреплено в законах шариата, которые предписывают, что Дар аль-Ислам («Обитель ислама») должна вечно сражаться с Дар аль-Куфр («Обителью неверия»), пока первая не поглотит вторую.²³ Отсюда можно утверждать, что наиболее долговечный вклад Мухаммеда в мировую историю заключается в том, что, переосмыслив племенные нравы Аравии VII века через теологическую призму, он обожествил трайбализм, позволив ему пережить свою эпоху и проникнуть в современность. В то время как большинство мировых цивилизаций сумели преодолеть исторический трайбализм и вступить в эпоху модерна, для мусульман разрыв с трайбализмом означает разрыв с Мухаммедом и его законами – с основополагающими учениями ислама.

Многочисленные аяты Корана и достоверные (сахих) хадисы изображают джихад как наивысшее деяние. «Выстраивание в боевой порядок на пути Аллаха, – говорил Мухаммед, – достойнее шестидесяти лет поклонения».²⁴ Соответственно, если награды доисламского племенного набега ограничивались земной добычей и несли риск смерти, то обожествлённый набег (джихад) сулил награды как в этом мире, так и в загробном – то есть был, по сути, беспроигрышным, – что породило всплеск фанатизма и решимости. Как сообщал мекканский разведчик, тайно наблюдавший за зарождающейся мединской армией Мухаммеда: «Да, их гораздо меньше, чем нас. Но смерть скачет на их верблюдах. Их единственное убежище – меч; они немы, как могила, а их языки поражают с меткостью змеиного жала».²⁵

Выживший в успешном набеге на неверных, получал привычную военную добычу – трофеи и рабов, включая наложниц;²⁶ тот, кто погибал в этом джихаде, тот гарантированно вознаграждался подобными, но гораздо более щедрыми дарами в загробной жизни. В любом случае они побеждали: «Я обещаю ему либо вход в рай, – говорил Мухаммед, – либо возвращение туда, откуда он вышел, с наградой или добычей».²⁷ Что до «мученика» – шахида, он «особо мил Аллаху», сказал пророк.²⁸ «Ему прощаются грехи с первой пролитой им каплей крови. Он увидит свой трон в раю... На его голову возложат венец чести, рубин которого ценнее мира и всего, что в нём есть. И он будет совокупляться с семьюдесятью двумя гуриями».²⁹ Гурии – это сверхъестественные, небесные женщины, «широкоглазые» и «пышногрудые», как сказано в Коране, созданные Аллахом исключительно для услаждения его избранников в вечности. То, что исламские писания изображают рай в откровенно плотских образах – еда, напитки, золото и «вечно юные отроки», что «обходят» верующих, и также ждут мученика, – не должно удивлять, учитывая упомянутую примитивность общества Мухаммеда.³⁰

К слову, к мусульманам, не желающим сражаться за обещанные земные или вечные награды, Мухаммед/Аллах применял иной подход: они «будут мучимы, как ни один грешник»,³¹ угрожал Мухаммед, подтверждая это словами Аллаха (например, Коран 8:16). В любом случае, двойная выгода джихада вдохновляла ранних мусульман, что широко засвидетельствовано и независимо подтверждено как прошлыми, так и современными немусульманскими источниками.³² «Кажется, будто их движут сами демоны», – восклицал ошеломлённый византийский чиновник, узнав о быстром продвижении арабов. «Их нисколько не прельщают удобства или безопасность. Напротив, осмелюсь сказать, они наслаждаются пылом битвы и приветствуют ужасы смерти».³³ Согласно китайскому источнику X века, «каждый седьмой день царь [арабов] восседает на высоком престоле и обращается к стоящим внизу, говоря: “Те, кто погибнет от руки врага, будут вознесены на небеса; те, кто убьют врага, обретут счастье”. Потому они обычно отважные бойцы».³⁴

Кроме того, и это очень важно, те, кто совершал джихад, не обязаны были иметь искренние или благочестивые намерения.³⁵ Об этом ясно говорится в Коране, написанном сухим деловым языком. Тот, кто совершает джихад, делает «благородный заем Аллаху», который тот обязуется вернуть «многократно», всегда соразмерно его усилиям (например, Коран 2:245, 4:95). Проще говоря, «Поистине, Аллах купил у верующих их души и их достояние за то, что им – рай! Они сражаются на пути Аллаха, убивают и бывают убиты… Радуйтесь же своей торговле, которую вы заключили с Ним! Это ведь – великий успех!» (Коран 9:111).³⁶

Мгновенное прощение грехов, дарованное верующим, естественно, стало индульгенцией для менее верующих мусульман. Достаточно произнести шахаду и присягнуть на верность Мухаммеду/Аллаху/умме, чтобы присоединиться к джихаду и пожинать его плоды без лишних вопросов. Сражение во имя ислама с риском умереть – само по себе служило доказательством благочестия. Более того, иногда сражение ставилось выше набожности: участникам джихада предоставлялись многочисленные послабления, включая освобождение от молитв и поста. Османским султанам даже запрещалось совершать паломничество в Мекку – обязательное для мусульман, – поскольку это могло помешать ежегодному джихаду.³⁷ Подобным образом, согласно известному суннитскому правоведу Ибн Кудаме (ум. 1223), «следует сражаться под началом любого вождя, будь он праведным [то есть благочестивым] или порочным».³⁸

Это важно помнить, поскольку многие из величайших джихадистов,³⁹ о которых пойдёт речь далее, вели жизнь, далёкую от исламских нравственных норм (например, употребляли спиртное или были гомосексуалистами). Этот факт побуждал западных историков отстранять таких мусульман – и их зачастую садистское обращение с неверными – от ислама. Между тем исламская историография почитает их как добрых мусульман именно за их успешные джихады против неверных. Другие, вроде Халида ибн аль-Валида, который долгое время насмехался над Мухаммедом и воевал против него, а шахаду произнёс лишь после взятия Мекки, были по сути своей массовыми убийцами и насильниками. Тем не менее в исламском предании они остаются «мечами Аллаха»,⁴⁰ чьи чудовищные преступления против неверных полностью искупаются (и даже возвеличиваются) одним-единственным критерием – эффективностью джихада.

Теперь, когда у нас есть базовое представление о джихаде, необходимо рассмотреть на отношение Мухаммеда к «Западу». Но поскольку этот термин сопряжен с проблемами и анахронизмами – какая ещё цивилизация называется по направлению? – следует внести некоторые уточнения.

Как и в случае с исламом, то, что сейчас называют Западом, на протяжении веков определялось границами своей религии (отсюда более старый и целостный термин «христианский мир»). В него входили земли бывшей Римской империи – часть Европы, вся Северная Африка, Египет, Сирия и Малая Азия, – которые стали христианскими за много веков до появления ислама и были частью единой цивилизации.

Иными словами, Запад – это то, что осталось от христианского мира после того, как ислам завоевал около трёх четвертей его изначальной территории. Как выразился историк Franco Cardini: «Если мы... задумаемся, как и когда зародилось современное представление о Европе и европейской идентичности, мы осознаём, в какой степени ислам был фактором (хотя и негативным) их создания. Неоднократные нападения мусульман на Европу ... стали “суровой акушеркой” Европы».⁴¹Сопротивление исламу определило Европу как единое христианское пространство. Подобным образом, подводя итог столетиям исламских вторжений, Bernard Lewis пишет: «И так, на восточных и юго-западных рубежах Европы её границы и, в каком-то смысле, её идентичность были установлены сначала через наступление, а затем через отступление ислама».⁴²Соответственно, самоидентификация Европы никогда не определялась этносом или языком – вот почему в таком малом уголке Евразии (Европе) до сих пор сосуществуют десятки различных народов, порой весьма отличных, – но зависела от религии; это был последний и самый грозный бастион христианского мира, не покорённый исламом. Проще говоря, Запад – это западный остаток некогда гораздо более обширного цивилизационного пространства, навсегда разделённого исламом.

Это важно: поскольку Ближний Восток и Северная Африка сегодня культурно далеки от Европы, но, если бы ислам не прервал органическую преемственность и территориальную целостность христианского мира, классическое Средиземноморье, скорее всего, осталось бы частью той же цивилизации, которую Платон задолго до появления христианства называл «лягушками вокруг пруда».⁴³Хотя термин «Запад» точен в других отношениях,⁴⁴ он искажает собственную историю и преуменьшает значение ислама. Кроме того, он подразумевает, что все «восточные» земли, завоёванные исламом, никогда не были частью «западной цивилизации», хотя на самом деле они были изначальными наследниками её греко-римского и христианского наследия.

Действительно, поскольку всё значимое – богатство, учёность, цивилизация – находилось на Востоке, в 330 году римский император Константин Великий основал новую столицу империи, названную Новым Римом, хотя позже в его честь город назвали Константинополем, на землях, ныне входящих в состав современной Турции. Хотя этот город быстро стал роскошным центром и столицей растущей христианской империи; хотя он был прямым наследником Старого Рима и пережил его падение на тысячу лет; хотя все, друзья и враги, называли его «Римским»; и хотя он веками служил восточным бастионом христианского мира против ислама, но 1857 года его и контролируемую им империю стали называть Византией⁴⁵ – ещё один неологизм, разрывающий преемственность и целостность истории Римской империи (а значит, и Запада) и её наследия.⁴⁶ (Тем не менее из-за краткости – «Византия» вместо «Восточная Римская империя» – в дальнейшем тексте используются оба слова).

Достаточно сказать, что, когда на сцене появился Мухаммед, Запад состоял из христианского мира, существовавшего на территории бывших владений Рима, а символическим представителем христианского мира был римский император, правивший из Константинополя. Таким образом, чтобы понять историю Мухаммеда и его отношение к войне на Западе, нужно понять его отношение к христианству и его историю.

Хотя отношение исламского пророка к христианам и иудеям (именуемыми в Коране «людьми Писания») менялись на протяжении его жизни, окончательное слово Аллаха заключалось в том, что оба народа – неверные чужаки (например, Коран 5:51) и, следовательно, враги. Главной причиной осуждения Мухаммедом христианства был Христос. Хотя он соглашался, что Иисус родился от девы, творил чудеса и был безгрешен, но он отвергал утверждения о распятии и воскресении Христа.

Аллаху особенно не нравилось утверждение, что Иисус был Сыном Божьим, – это равнялось величайшему преступлению ислама, ширку, идолопоклонническому поклонению другим богам, кроме Аллаха, или многобожию.⁴⁷ Поскольку крест олицетворял все те доктрины, которые Мухаммед отвергал, он «испытывал такое отвращение к форме креста, что разбивал все, что приносили в дом с изображением креста»,⁴⁸ и заявлял, что одной из главных миссий Иисуса, когда он вернется в Судный день, будет «сломать крест» (фраза, которая пронизывает последующую историю и сохраняется доныне).⁴⁹

Примерно в то время, когда Мухаммед становился господином Мекки, он отправил письмо⁵⁰ императору Восточной Римской империи Ираклию, который в том же году одержал победу над Персидской империей после десятилетий войн. Суть послания пророка заключалась в двух арабских словах: aslam taslam – то есть «покорись [исламу] и обрети мир».⁵¹ Оно было отвергнуто. В ответ на это в 629 году Мухаммед отправил на христианскую территорию экспедиционный корпус из примерно трёх тысяч арабов, кричавших: «Победа или смерть!»⁵² Римляне, которые на протяжении веков считали своих южных соседей «зверями, жаждущими крови»,⁵³ встретили и разбили их при Му’те (к востоку от Иордана, близ Карака).

Затем, в 630 году, когда Ираклий торжественно вернул в Иерусалим захваченный персами Истинный Крест, реликвию, найденную за века до того при Константине и считавшуюся фрагментами креста Христа, – Мухаммед объявил вечную войну христианскому миру, что выражено в Коране 9:29: «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и в последний день, не запрещает того, что запретил Аллах и его посланник, и не подчиняется религии истинной – из тех, которым ниспослано писание, пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными».⁵⁴ Иными словами, ислам предложил евреям и христианам три выбора: либо принять ислам, либо умереть в бою, либо сохранить свою религию, выплачивая выкуп и принимая подчинённое положение зимми в мусульманском обществе.⁵⁵

Затем, заявив, что христиане планируют вторжение в Аравию, чтобы уничтожить ислам, Мухаммед «упреждающе» повёл около 30 тысяч мусульман в Табук, вдоль римско-арабской границы. Они пробыли там около трёх недель; римляне не явились, и мусульмане вернулись в Медину.⁵⁶ Два года спустя, в 632 году, Мухаммед умер. За свою жизнь он сумел сплотить арабов под знаменем ислама. После его смерти некоторые племена попытались отделиться, в том числе оставаясь мусульманами, но отказываясь платить закят (налог) Абу Бакру, тестю Мухаммеда и его преемнику, или халифу. Объявив их всех отступниками, что в исламе часто карается смертью, халиф начал войны Ридда («отступничества»), в ходе которых десятки тысяч арабов были обезглавлены, распяты или сожжены заживо. К 633 году эти войны (а в 634 году и жизнь Абу Бакра закончились) разрозненные некогда арабские племена были раз и навсегда объединены под знаменем Аллаха. Второму халифу, Омару ибн аль-Хаттабу (прав. 634–644), предстояло направить всю мощь некогда враждовавших арабов – ныне единого племени, единой уммы под исламом – против «другого».

«Того же года, – записал спустя полтора века Феофан Исповедник, – произошло землетрясение в Палестине;⁵⁷ и явилось знамение на небесах с юга, подобное лучу, предвещавшему нашествие арабов. Тридцать дней оно сияло – от юга к северу. И было оно в форме меча».⁵⁸ Тем временем, как писал другой летописец, императора Ираклия начали мучить кошмары, в которых «его безжалостно терзали крысы из пустыни».⁵⁹

И пока Церковь страдала от притеснений императоров и нечестивых священников, в пустыне восстал Амалик, который поражал нас, народ Христов, и там произошло первое ужасное поражение римской армии, я имею в виду кровопролитие при Аджанахе и Ярмуке – Феофан Исповедник⁶⁰

Не голод и не нищета изгнали нас с нашей земли [Аравии]. Мы, арабы, пьём кровь, и знаем, что нет крови вкуснее, чем греческая. Вот почему мы пришли, чтобы пролить вашу кровь и испить её – Халид ибн аль-Валид, «Меч Аллаха»⁶¹

Когда арабы вторглись в римскую Сирию в 634 году, она была гораздо обширнее, чем сегодня, и включала современные Израиль, Иорданию и палестинские территории. Она также была глубоко христианской. Два из пяти первоначальных апостольских престолов – Антиохия, где последователи Иисуса впервые были названы «христианами», и Иерусалим, где зародилось христианство, – находились в Сирии. Однако из-за спора о природе Христа, начавшегося на Халкидонском соборе (451) и полного теологических тонкостей, непонятных среднему христианину сегодня, империя разделилась, хотя некоторые ведущие клирики с обеих сторон теперь говорят, что спор касался семантики, а не сути.

По началу вторжения арабов воспринимались как типичные набеги кочевников, которые в конечном счёте должны были вернуться в пустыню.⁶² Однако, этого не произошло. К 634 году арабы – кто-то верхом на коне или на устрашающем верблюде,⁶³ а кто-то пешком – вторглись в римскую Сирию, убивая и грабя. И снова уставший Ираклий, только что переживший десятилетнюю священную войну с персами,⁶⁴ собрал свои легионы в Сирии, чтобы дать отпор новоявленным выскочкам. Тем временем с каждым незначительным успехом захватчиков, в Сирию из Аравии прибывали тысячи новых добровольцев. Среди них был Халид бин аль-Валид.

Халид занимает видное место в арабских хрониках ранних мусульманских завоеваний и по сей день считается образцовым джихадистом. Мекканский многобожник, прославленный своим воинским мастерством, Халид годами отвергал Мухаммеда как лжепророка. Но после того, как последний захватил Мекку, Халид признал его и вошёл в лоно ислама. Пророк вручил ему своё «орлиное» знамя – чёрный флаг с белой надписью шахады (флаг «Исламского государства» – его копия). С развёрнутым знаменем Халид стал бичом неверных. Он был среди трёх тысяч джихадистов, посланных в 629 году наказать христиан при Му’те после того, как Ираклий отверг предложение Мухаммеда «покориться». Говорили, что он сломал девять ятаганов о врагов-неверных, что побудило восхищённого Мухаммеда наречь его «Мечом Аллаха» – прозвище, известное даже ранним христианским летописцам, таким как Феофан (род. 758).

Современные мусульмане нередко восхваляют только приверженность Халида джихаду.⁶⁵ Но у него была и тёмная сторона. Во время войн Ридда, Халид обвинил Малика ибн Нувайру, уважаемого арабского вождя, в отступничестве от ислама. Меч Аллаха зарубил его и в ту же ночь изнасиловал – исламские хроники называют это «женился» – его жену Лейлу. Не удовлетворившись этим, он обезглавил Малика, поставил его голову между двух камней, поджег ее и приготовил себе ужин в котле, стоявшим над головой. «И Халид ел из него в ту ночь, чтобы устрашить отступников-арабов и других», – пишет мусульманский историк Ибн аль-Касир. «Говорили, что волосы Малика так сильно горели, что мясо хорошо прожарилось».⁶⁶

Несколько влиятельных арабов утверждали, что Малик был истинным мусульманином, а Халид обвинил его в отступничестве лишь ради его жены, чья красота была широко известна. Даже Омар ибн аль-Хаттаб доверительно сообщил тогдашнему халифу Абу Бакру, что «в мече Халида действительно есть запретное поведение», ибо он «преступил против мусульманина, убив его и затем набросился на его жену». Абу Бакр вызвал Халида обратно в Медину. Там Меч Аллаха, видимо, пытаясь изобразить себя благочестивым приверженцем джихада – и тем самым вызвать сочувствие или уважение у обвинителей, – вошёл в мечеть в запятнанном кровью боевом одеянии и «с головой, обёрнутой тюрбаном, в который вонзились стрелы», как добавляет мусульманский летописец. Однако Омар не впечатлился, подошёл к нему, выдернул стрелы из тюрбана и сломал их. Затем он сказал: «Какое лицемерие – убить мусульманина и наброситься на его жену! Клянусь Аллахом, я бы забросал тебя камнями». Халид ибн аль-Валид не ответил ему, опасаясь, что Абу Бакр разделит мнение Омара. К его радости, «Абу Бакр помиловал его и простил без наказания за всё содеянное в недавнем походе».⁶⁷

Когда Омар продолжал донимать Абу Бакра, предостерегая, что «в его мече действительно есть запретное поведение», раздражённый халиф положил конец спору: «О Омар, я не вложу в ножны меч, который Аллах извлёк против неверных!»⁶⁸ Целесообразность победила. Лучше направить меч против неверных, чем убрать его из-за моральных недостатков. Халида отправили вести джихад в христианскую Сирию, где его популярность делала его «командующим мусульманами в каждой битве».⁶⁹

К концу лета 634 года император Ираклий собрал и отправил крупную сухопутную армию для отражения захватчиков. Мусульмане ответили сбором войск при Аджнадайне (на территории современного Израиля). Численность противоборствующих сил составляла от десяти до двадцати тысяч бойцов. «Против этой армии мусульмане сражались отчаянно, и Халид ибн аль-Валид особенно отличился», – пишет мусульманский летописец аль-Балазури (ум. 892). «В конце концов, с помощью Аллаха враги Аллаха были разбиты и рассеяны, а многие зарублены».⁷⁰ Несколько ближайших сподвижников покойного пророка пали в тот день, тогда как большая часть разбитой христианской армии сумела отступить за стены северных городов, чтобы сражаться дальше.

Ираклий надеялся, что арабские захватчики, разорив и разграбив, в итоге вернутся в пустыню, откуда пришли, как обычно. Вместо этого они продолжали продвигаться на север, что привело к новым битвам и поражениям римских сил. Битва при Мардж ас-Саффаре, южнее Дамаска, «была столь ожесточённой, что кровь текла вместе с водой и вращала колёса мельницы».⁷¹ К февралю 635 года стены Дамаска были пробиты меченосцами-мусульманами, выкрикивавшими торжествующие исламские лозунги.⁷² Там, в древнем городе, где Савл Тарсянин стал апостолом Павлом, произошло новое кровопролитие христиан.

Ираклий не собирался отдавать Сирию, которую только недавно отвоевал у персов, ещё более презираемым сарацинам. В конце 635 года император «писал всем, кто носит крест», и «ожидал войска и полки из самых дальних уголков Римской империи», сообщает мусульманский летописец аль-Вакиди (747–823), автор самого раннего и подробного описания арабского завоевания Сирии.⁷³ Христианские воины со всех сторон – армяне, грузины, греки, христианские арабы, предположительно даже славяне и франки –собирались в Антиохию «в духе христианского крестового похода».⁷⁴ Император призывал их сражаться, чтобы «защитить себя, свою веру и своих женщин».⁷⁵

Современные историографии часто упускают глубоко религиозный характер этих ранних столкновений. Если арабы, как сообщают все мусульманские летописцы, читали Коран и выкрикивали исламские лозунги, то римский лагерь напоминал христианскую процессию. В конце концов, «Византия была христианской империей, и это определяло её моральный дух». Тщательная религиозная подготовка предшествовала сражению, включавшая в себя чтение священниками молитв над воинами и пронос реликвий и крестов перед войсками. Всё это «оказывало глубокое воздействие на умы людей».⁷⁶

Римских солдат часто описывают поднимающими над головой распятия и дерзко отвечающим на вопли «Аллаху Акбар» захватчиков. Это действительно были священные войны, ещё за века до крестовых походов.

Поздней весной 636 года многонациональная армия Ираклия, насчитывающая около 30 тысяч человек, двинулась на юг. По совету Халида мусульманские силы, количеством около 24 тысяч, с женщинами, рабами, детьми, верблюдами и шатрами на буксире, отступили с недавно завоёванных территорий и собрались у берегов реки Ярмук в Сирии. Они с изумлением наблюдали, как римская армия, описанная одним арабом как «многочисленная, как муравьи»,⁷⁷ медленно приближалась. Когда христиане наконец разбили лагерь, его протяжённость составила семнадцать миль.

Главнокомандующий мусульман, Абу Убайда, отправил спешное послание халифу Омару, жалуясь, что «пёс римлян, Ираклий, призвал против нас всех, кто носит крест, и они обрушились на нас, как стая саранчи».⁷⁸ Учитывая, что, согласно мусульманским источникам, «он [Омар] радовался падению христианского мира», что «его пищей было их унижение» и «само его дыхание было их погибелью», ожидалось прибытие подкрепления.⁷⁹

Позиции обеих сторон были стратегически выверены. Арабы, используя верблюдов как препятствия по периметру лагерей, могли, если нужно, по обычаю быстро отступить в пустыни за спиной. Византийцы находились в полутора днях марша от недавно отвоёванного Дамаска. Два ущелья вдоль Вади-Руккада и реки Ярмук доминировали в ландшафте; каждое имело отвесные склоны высотой от ста до двухсот футов – смертельная угроза для тех, кто бежал бы в спешке.

Ираклий назначил армянина Вахана, героя Персидских войн, главнокомандующим объединёнными силами. Хотя верховным главнокомандующим арабов был Абу Убайда, но Халид, командовавший тысячами всадников и погонщиков верблюдов, сопровождавших пехоту, продолжал влиять на принятие военных решений. Римляне были лучше вооружены и облачены в доспехи. Их пехота и кавалерия в основном полагались на мечи (которые к тому времени стали значительно длиннее древних гладиусов), на копья для колющих ударов, а также на дротики и стрелы для метания. С павших римлян арабы снимали доспехи. Оружием они имели меч, копьё и лук.

Итак подготовившись к битве, мусульмане и христиане несколько недель стояли друг против друга, почти без действий, изредка совершая редких стычек. Первые выжидали, дожидаясь подкреплений из Аравии, тогда как Вахан, следуя рекомендациям Стратегикона – военного устава, написанного императором Маврикием (ум. 602), который советовал «бесконечное терпение, притворство и ложные переговоры, расчёт, хитрость и, казалось бы, бесконечные манёвры»,⁸⁰ – пытался подкупить, запугать и посеять раздор среди арабов. Поскольку «огромное число арабов исповедовало христианство» в то время и «сражалось до последнего за империю и крест»,⁸¹ Вахан особенно надеялся, что его арабские всадники из племени гассанидов, давно служившие вспомогательными силами империи на аравийской границе, лучше всех справятся со своими южными сородичами. Он отправил их вождя Джаблу на переговоры, полагая, что «сталь может быть сломлена только сталью».⁸²

Оказавшись в мусульманском лагере, Джабла предостерег от бессмысленной борьбы с объединенными силами Римской империи. Он предложил своим южным соплеменникам оставить себе всю добычу при условии, что они вернутся в Аравию. Но это не сработало: «Мы вкусили крови, и нет ничего слаще крови римлян», – сообщил ему Убада ибн аль-Самат, один из сподвижников пророка. Что касается огромного количества христиан, то «наши воины и герои считают смерть благом, а жизнь – бременем». Затем Убада предложил Джабле и его христианскому племени принять ислам как братьям-арабам, «ибо это принесёт вам честь в этом мире и следующем». Джабла отказался: «Я никогда не отрекусь от своей религии». Убада предупредил, что «между нами никогда не будет мира, если ты не заплатишь джизью или не примешь ислам». Джабла снова решительно отказался. «Клянусь Аллахом! – воскликнул Убада, – если бы предательство не было столь отвратительным [Джабла вошёл в мусульманский лагерь под флагом перемирия], я бы зарубил тебя здесь своим ятаганом!»⁸³

Если Вахан надеялся, что Джабла станет христианским мечом, способным сокрушить мусульманский, то и мусульмане надеялись сыграть на этническом родстве Джаблы, а потому более тактичная делегация отправилась, чтобы польстить вождю Гассанидов. Они сказали ему, что как араб благородного происхождения он будет удостоен великой чести со стороны мусульман, если только примет ислам. Джабла снова отверг это предложение: «Мне не по душе [ислам] или любая другая [религия], ибо я привязан к своей собственной». Затем он обратился к ним дружелюбно, как к родичам: «Вы довольны одним [исламом], а мы довольны другим [христианством]. У вас своя вера, у нас – своя». Неумолимые посланники затем попросили его просто воздержаться от сражения на стороне римлян и принять решение об обращении в зависимости от исхода битвы. Он снова отказался, и вновь мусульманское увещевание обернулось угрозами: делегация пообещала размозжить ему череп и зарубить его. Не менее разгневанный, Джабла заявил: «Клянусь Христом и Крестом, я непременно буду сражаться за Рим, даже против всех моих ближайших родичей!»⁸⁴

Мусульманские источники описывают схожий обмен репликами во время переговоров между Халидом ибн аль-Валидом и верховным полководцем Ваханом. Встретившись в открытом поле на конях, армянский командир дипломатично обвинил суровые условия жизни Аравии, которые не оставили арабам иного выбора, кроме как совершать набеги на римские земли. А потому, империя была готова дать им пищу и деньги при условии возвращения домой. «Не голод привёл нас сюда, холодно ответил Халид, но мы, арабы, привыкли пить кровь, и нам сказали, что кровь римлян – самая сладкая из всех, поэтому мы пришли пролить вашу кровь и испить её».⁸⁵

Дипломатичная маска Вахана мгновенно спала, и он обрушился с гневной тирадой на дерзкого араба: «Мы думали, что вы пришли за тем, чего всегда искали ваши собратья [добыча, вымогательство или наёмничество], но, увы, мы ошибались. Вы пришли убивать мужчин, порабощать женщин, грабить богатства, разрушать здания и вытеснять нас из наших земель». Более великие народы пытались сделать то же самое, но всегда терпели поражение, добавил Вахан, имея в виду недавние персидские войны, и продолжил:

– Что до вас, нет народа ниже и презреннее – жалкие, нищие бедуины, знающие лишь поэзию.⁸⁶ Несмотря на это, вы творите несправедливости в собственной стране и теперь в нашей... Какой хаос вы учинили! Вы ездите на чужих конях и носите чужую одежду. Вы тешите себя юными белокожими девушками Рима и порабощаете их. Вы едите чужую пищу и наполняете руки золотом, серебром и ценными вещами [не вашими]. Теперь мы видим вас с нашими богатствами и добычей, взятой у наших единоверцев, – и мы оставляем всё это вам, не требуя возврата и не упрекая вас. Всё, что мы просим, – уйти с наших земель. Но если вы откажете, мы уничтожим вас!⁸⁷

Меч Аллаха остался равнодушен: он начал читать Коран и говорить о некоем Мухаммеде. Вахан слушал в тихом раздражении. Затем, когда Халид намекнул на возможность «братского мира», генерал с готовностью спросил, как это может быть достигнуто. Халид предложил ему произнести: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – его раб и посланник, о котором пророчествовал Иисус, сын Марии». Вахан ответил без энтузиазма: «Ты призываешь меня оставить мою веру и принять твою; это невозможно для меня». «Тогда, – заключил Халид, – поскольку ты цепляешься за свою заблудшую религию, нам никогда не быть братьями».⁸⁸ Вахан продолжал пытаться вразумить его; он спросил, достаточно ли просто произнести слова (шахады) или требуются также действия. Халид ответил: «Ты должен также молиться, платить закят, совершать хадж к священному дому [в Мекке], вести джихад против тех, кто отвергает Аллаха... дружить с теми, кто дружит с Аллахом [мусульманами], и противостоять тем, кто противостоит Аллаху [немусульманам].⁸⁹ Если ты откажешься, между нами может быть только война. И ты столкнёшься с людьми, которые любят смерть так, как ты любишь жизнь». «Делай, что хочешь, – смирился Вахан. – Мы никогда не откажемся от своей веры и не заплатим вам джизью».⁹⁰ – Переговоры закончились.

Ситуация накалилась – в буквальном смысле – когда восемь тысяч мусульман прошли перед римским лагерем, неся на копьях отрубленные головы четырёх тысяч христианских солдат. Это были останки пяти тысяч из тех подкреплений, которые шли из Аммана, чтобы присоединиться к основной армии в Ярмуке. Мусульмане устроили им засаду и перебили их. Затем, когда мусульманский лагерь огласился громкими криками «Аллаху Акбар» – в соответствии со стихами Корана, призывающими «вселять ужас в сердца неверных» путём обезглавливания (например, 8:12), – мусульмане, стоявшие позади оставшихся в живых христианских пленников, повалили их и принялись рубить им головы на глазах их единоверцев, которых арабские источники описывают как взирающих в «полном ошеломлении».⁹¹

Итак, война стала неизбежна. Накануне битвы арабы «говорили об адском огне и райских наслаждениях и вспоминали сражения святого пророка», пишет пакистанский генерал и военный историк A. I. Akram. «Мусульмане провели ночь в молитвах и чтении Корана, напоминая друг другу о двух благах, что ждали их: либо победа и жизнь, либо мученичество и рай».⁹² Христиан не ожидали такие соблазны; они сражались за жизнь, семью и веру. Вахан произнес речь перед битвой, пока священники с крестами в руках читали молитвы над коленопреклонёнными воинами, и добавил, что «эти арабы, стоявшие здесь, стремятся... поработить ваших детей и женщин».⁹³ Другой генерал призывал воинов сражаться упорно, иначе «они завоюют ваши земли и изнасилуют ваших женщин». Эти страхи не были беспочвенны. Пока римляне молились, Абу Суфьян – некогда один из главных врагов Мухаммеда, который, подобно Халиду, охотно принял ислам, чтобы не лишиться головы (см. Введение) – гарцевал на боевом коне, размахивая копьём перед собравшимися мусульманами, призывая их к «джихаду на пути Аллаха», чтобы «захватить их [христиан] земли и города, поработить их детей и женщин».⁹⁴

Битва, как сообщается, длилась шесть дней. В первый день, в конце августа 636 года, большая часть византийской армии двинулась вперёд и встретила град стрел. Хотя воины падали один за другим, неумолимая фаланга продолжала наступать и сильно ударила по мусульманскому фронту. Последовала кровавая рукопашная схватка. К закату обе стороны разошлись и вернулись в свои лагеря. Потери были не слишком велики.

Прощупав силы противника, в течение следующих двух дней Вахан наносил по арабскому центру удары ровно такой силы, чтобы сковать его, одновременно обрушиваясь всей мощью на фланги. Особенно сильно левый фланг ромеев, состоявший преимущественно из славян, громил правый фланг арабов под командованием ‘Амра ибн аль-‘Аса (ещё одного сподвижника Мухаммеда).

В оба дня христианам удавалось прорывать строй и отбрасывать воинов Аллаха обратно в лагерь, где их уже поджидали женщины. Перед сражением Абу Суфьян напомнил арабским женщинам слова пророка о том, что «женщины ущербны в разуме и религии»,⁹⁵ но всё же приказал им: если мужчины побегут в лагерь, бить их камнями и кольями по лицу, «пока они со стыдом не вернутся в бой».⁹⁶ Так и происходило: едва разбитые мусульманские отряды откатывались назад, женщины забрасывали их камнями, колотили кольями и лошадей, и верблюдов, и поносили стихами: «Да проклянёт Аллах бегущих от врага! Неужели вы хотите отдать нас христианам? …Если вы не убиваете, то вы не наши мужчины!» Жена Абу Суфьяна Хинд, по преданию, сама бросалась на наступающих ромеев с криком: «Отрежьте край плоти у необрезанных!»⁹⁷ Говорят, что, глубоко пристыжённые этими оскорблениями, мусульмане разворачивались и отбрасывали наступающих римлян на исходные позиции. За два дня никакого продвижения не было, только огромные потери с обеих сторон.

Четвёртый день битвы Вахан начал с мощного удара по ослабленному правому флангу арабов. В яростной атаке кавалерия христианских арабов Джаблы прорвалась через мусульманский центр и встретилась с конницей и верблюдами Халида, на которых восседали ветераны первых караванных набегов Мухаммеда. Жестокий бой унёс многих. Христиане в итоге отступили, а мусульмане наступали с торжествующими криками «Аллаху Акбар». Хотя у христиан не было женщин, чтобы стыдить отступающих, зато было множество лучников. Они встретили несущихся арабов тучей стрел: «Стрелы сыпались на мусульман градом. Повсюду слышалось только “Ой, мой глаз!”. В полном смятении они хватались за поводья и откатывались назад».⁹⁸ В тот день (вошедший в исламскую историографию как «День потерянных глаз» или «День ранений») около семисот мусульман лишились глаза. Пытаясь воспользоваться замешательством мусульман, Вахан приказал своим силам преследовать их. Арабы повсюду были перебиты.

Умирающие на земле мусульмане уже видели гурий – небесных дев, обещанных павшим на джихаде, – манящих их раскрытыми объятиями. Летописи полны подобных рассказов. Так, у берегов Ярмука один воин рассказывал, что нашёл лежащего товарища: «Он был поражён насмерть, но я видел, как он поднимал пальцы к небу – он ликовал, потому что уже видел гурий». Другой вождь, размахивая знаменем, кричал: «Стремительный бросок на этих христианских псов – это бросок прямо в объятия гурий!»⁹⁹

Пятый день прошёл в относительном затишье – обе стороны были измотаны.

Что касается шестого и финального дня битвы, мусульманские источники много говорят о тяжёлой пехоте христианского правого фланга, называя их «могущественнейшими» из римлян. Сообщается, что эти воины сковали себя цепями в знак решимости и поклялись «Христом и Крестом, и четырьмя церквями»¹⁰⁰ сражаться до последнего.¹⁰¹ Даже Халид выразил беспокойство при виде их решимости. Он приказал мусульманскому центру и левому флангу атаковать и сдерживать их, в то время как сам повёл тысячи всадников и верблюжьих бойцов к левому флангу римлян, который оказался отделён от своей кавалерии (возможно, во время попытки одного из сложных манёвров «смешанного строя», рекомендованных Стратегиконом). Хуже того, в это время разразилась пыльная буря – к чему арабы были привычны, а их противники меньше, – вызвавшая хаос, поскольку большое число римлян оказалось помехой в этих тесных и беспорядочных условиях. Последовала самая ожесточённая и отчаянная схватка войны; повсюду звенела сталь, кричали люди, ржали кони, ревели верблюды, и песок разлетался в вихре бури. Не имея возможности маневрировать в таких условиях, большая часть римской кавалерии, тащившая за собой упирающегося Вахана, отступила на север.

Осознав, что их покинула остальная имперская армия, христианская пехота, включая «скованных цепями», сохранив строй, отступила на запад, единственное открытое направление. Вскоре они оказались зажатыми между мусульманским молотом и наковальней: полумесяц арабов, растянувшийся с севера на юг, продолжал смыкаться с востока, тогда как полукруг отвесных ущелий Вади-Руккада лежал перед христианами на западе (Халид уже захватил единственный мост через Вади).

Когда на этот неспокойный уголок мира опустилась тьма, вечером 20 августа началась заключительная фаза войны. Арабы, чье ночное зрение было отточено жизнью в пустыне, атаковали окруженных римлян, которые, согласно мусульманским источникам, сражались доблестно. «Вскоре местность загудела от ужасающего гама мусульманских криков и боевых кличей. Тени внезапно превращались в клинки, пронзающие плоть. Ветер доносил вопли товарищей, пока враг скрытно проникал в ряды среди адского шума кимвалов, барабанов и боевых кличей. Должно быть, это было ещё страшнее, потому что они не ожидали, что мусульмане нападут ночью»,¹⁰² что было одной из стратегий Мухаммеда¹⁰³

Скованные и ослеплённые, христиане не могли должным образом маневрировать и даже не имели пространства, чтобы использовать оружие. Мусульманские кавалеристы продолжали теснить римскую пехоту, используя копыта и колени своих скакунов, чтобы сбивать измотанных бойцов. Наконец, прижатые к краю ущелья, ряд за рядом остатки имперской армии – включая всех «скованных цепями» – срывались с крутых обрывов на смерть. Несколько других воинов, включая офицеров, преклонили колени, произнесли молитву, осенили себя крестным знамением и ждали, пока наступающие мусульмане зарубят их.¹⁰⁴ В тот день пленных не брали: «Византийская армия, которую Ираклий собрал с огромными усилиями целый год, полностью исчезла.¹⁰⁵ Не было отступления, никакого арьергардного боя, никакого остатка выживших. Не осталось ничего».¹⁰⁶ Когда луна озарила ночное небо, а победители обирали убитых, только крики «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – его посланник» и «Аллаху Акбар!» раздавались по долине Ярмука.

Когда до Ираклия дошла весть о поражении, он в смятении не знал, что делать, кроме как покинуть Антиохию, которая уже в следующем году пала под натиском арабов, и отправился в Константинополь. Во время своего похода на северо-запад через Анатолию он приказал распустить все римские гарнизоны и разрушить укрепления, чтобы его преследователи нашли лишь пустынную местность. (Так началось создание той пустынной ничейной земли, которая на протяжении веков служила границей между Византией и её заклятым врагом – исламом)¹⁰⁷

Спустя несколько недель после Ярмука торжествующие мусульмане – теперь отдохнувшие, усиленные новоприбывшими рекрутами и облачённые в доспехи тысяч убитых христианских солдат – начали марш на Иерусалим. После того как патриарх Софроний узнал о катастрофе при Ярмуке, он приказал гарнизону укрыться за стенами Святого города и тайно отправил Истинный Крест, недавно возвращённый от персов, в Константинополь на хранение.¹⁰⁸ Раздумья патриарха об этих временах сохранились в его проповеди:

– Почему войска сарацин нападают на нас? Почему столько разрушений и грабежей? Почему непрестанно льётся человеческая кровь? Почему птицы небесные пожирают человеческие тела? Почему церкви разрушены? Почему крест осмеян? Почему Христос... хулится языческими устами? Мстительные и ненавидящие Бога сарацины, мерзость запустения, ясно предсказанная нам пророками, захватывают места, не дозволенные им; разграбляют города, опустошают поля, сжигают деревни, поджигают святые церкви, разрушают священные монастыри, противостоят византийским армиям, вставших против них, и в бою захватывают трофеи [войны] и прибавляют победу к победе.¹⁰⁹

Большинство описаний завоевателей, составленных современными христианами, рисуют их в том же свете, что и Софроний: не как людей – даже не как бескомпромиссных людей, выполняющих религиозную миссию, как утверждают более поздние мусульманские источники, – а как безбожных дикарей, пришедших уничтожить всё священное. Максим Исповедник (род. в 580 году), писавший примерно во время, битвы при Ярмуке, назвал захватчиков «варварским народом пустыни... дикими и необузданными зверями, в облике людей, [пришедшими], чтобы поглотить наше государство».¹¹⁰

Намеренное и повсеместное разрушение церквей, крестов и других христианских символов, и таинств¹¹¹ побуждало некоторых видеть в захватчиках одержимых дьявольской злобой. Для Анастасия Синайского (630–701), который был ещё ребёнком во время первых вторжений и прожившего почти семьдесят лет под властью мусульман, «сарацины» были «пожалуй, даже хуже демонов». В конце концов, «демоны часто боятся таинств Христа, я имею в виду его святое тело [Евхаристию], крест... и многие другие вещи. Но эти демоны плоти топчут всё это ногами, насмехаются, поджигают и уничтожают».¹¹² Интересно, что даже самые ранние мусульманские источники подтверждают, что христиане видели в «арабах демонов».¹¹³

В ноябре 636 года мусульмане осадили Иерусалим. После нескольких месяцев осады, истощённые голодом и поражённые чумой, жители города в отчаянии капитулировали весной 637 года. Завоевание Святого города было столь значительным, что халиф Омар лично прибыл из далёкой Медины. Находясь там, он заметил Церковь Гроба Господня, величественный комплекс, построенный в 330-х годах Константином над местом распятия и погребения Христа. Когда халиф-победитель вошёл в самое священное место христианского мира – одетый «в грязные одежды из верблюжьей шерсти и демонстрируя дьявольское притворство», по словам Феофана, – Софроний, наблюдая за этим, горько заметил: «Воистину, это мерзость запустения, о которой говорил пророк Даниил, стоящая в святом месте»¹¹⁴

Действительно, это были драматические, если не сказать апокалиптические, времена. На фоне землетрясения, разрушившего раннюю мечеть,¹¹⁵ построенную на Храмовой горе, и яростного сбивания мусульманами крестов с иерусалимских церквей¹¹⁶ (а порой и «с голов христиан во время крестных ходов и литаний»),¹¹⁷ почти осталось незаметной одна из самых пронзительных историй, связанная с завоеванием соседней Газы.¹¹⁸

Шестьдесят христианских воинов, находившихся в ней, доблестно «сражались день и ночь» и «непрерывно убивали многих из этих сарацин» под командованием Амра ибн аль-Аса (который после битвы при Ярмуке начал продвигаться к своей следующей цели – Египту). В конце концов все шестьдесят попали в плен. Амр, явно впечатлённый их отвагой и захотев привлечь их к джихаду, неоднократно «пытался заставить [шестьдесят] человек, приведённых к нему, отречься от исповедания Христа»¹¹⁹ и принять ислам. Каждый раз, когда они отказывались, их отправляли в ещё более суровые и грязные темницы.

В конце концов, Амр отправил их в тюрьму в Иерусалиме, где, как говорят, Софроний посещал их и призывал оставаться непреклонными. Спустя десять месяцев Амр написал Абу Убайде в Иерусалим, приказав ему «сказать им [шестидесяти пленникам], чтобы они отреклись от своей веры; и если они согласятся отречься от Христа, снять с них оковы и отпустить с великими почестями; а если они откажутся подчиниться, обезглавить их вождя вместе с девятью другими на их глазах, чтобы, увидев это, остальные, возможно, из страха отреклись бы от своей веры».

Абу Убайда исполнил распоряжение, но упрямые пленники «не подчинились его приказам, а все вместе исповедали веру в Господа нашего Христа». Разъярённый, сподвижник Мухаммеда приказал обезглавить их вождя и девятерых других, а остальных отправить в ещё более мрачную темницу. Через месяц Амр приказал вернуть оставшихся пятьдесят пленников к себе. Не понимая, почему они упорно отказываются произнести шахаду – то есть просто сказать несколько слов, – раздражённый Амр выставил перед ними их жён и детей, воскликнув:

«Как вы упрямы в своём отказе подчиниться нам в наших обрядах! Если вы подчинитесь нам, то получите своих жён и сыновей, будете как мы и будете почитаемы, как один из нас; но, если не подчинитесь, то пострадаете так же, как ваши товарищи». Тогда святые мученики вместе ответили Амбрусу [Амру], говоря: «Никто не может отлучить нас от любви Христовой – ни жёны, ни сыновья, ни всё богатство этого мира, но мы слуги Христа, Сына Бога живого, и мы готовы умереть за Того, Кто умер и воскрес за нас». Когда жестокий Амбрус услышал это, то исполнился гнева, его лицо изменилось, и он приказал окружить святых мучеников Христовых толпой сарацин, и так злодейски убил их [«различными пытками»] за их веру в Христа.¹²⁰

Этот же христианский источник утверждает, что Софронию, отрубили голову через год после завоевания Иерусалима, за то, что согласился обратить некоторых мусульман в христианство.

Несмотря на популярное мнение, что ислам запрещает принудительное обращение, мученичество ранних христиан, отказавшихся принять ислам, пронизывающее как мусульманские, так и христианские источники, очень реальное явление и сегодня, – и было одной из главных причин, почему христиане до нового времени видели в исламе лишь дух Антихриста.¹²¹

В декабре 639 года, собрав тысячи свежих бедуинов, жаждущих добычи под знаменем ислама, Амр покинул Газу и направился в Египет. Ко времени прибытия мусульман в древнюю земли фараонов, она веками была глубоко христианской;¹²² подобно Сирии, и там жили некоторые из ранних теологов и отцов церкви христианского мира, включая Климента Александрийского (род. 150), Оригена Великого (род. 184), Антония Великого, отца монашества (род. 251), и Афанасия Александрийского (род. 297), главного выразителя и защитника Никейского символа веры 325 года, до сих пор исповедуемого всеми основными христианскими конфессиями. Александрийская богословская школа – «мать первого систематического богословия и наиболее обширных экзегетических исследований Писания» – была старейшим и «первым крупным центром христианского образования во всём мире».¹²³ По некоторым данным, египетские миссионеры первыми принесли Евангелие в отдалённые регионы Европы, включая Швейцарию, Великобританию и особенно Ирландию.¹²⁴

Достигнув Египта, арабы осадили и захватили многие города, «вырезая всех на своём пути – мужчин, женщин и детей».¹²⁵ «Тогда паника охватила все города Египта», – пишет очевидец вторжений, и «все их жители бежали в Александрию».¹²⁶ Преследуя их по пятам, воины Аллаха достигли стен Александрии в марте 641 года. Мощно укреплённая – с несколькими рядами стен – и с прямым доступом к морю для поставок и подкреплений, Александрия была самым неприступным городом, с которым мусульмане когда-либо сталкивались. К тому же Ираклий, чей «разум, пострадавший от расстройства [после Ярмука], постепенно восстанавливался в уединении Халкидона», «остро осознавал важность сохранения Египта для империи».¹²⁷ Он начал собирать ещё одну армию, которую планировал лично вести в Александрию для последней, решительной попытки изгнать мусульман из владений христианской империи.

Осада длилась около шести месяцев. Со своих высоких стен христиане наносили значительный урон осаждающим метательными снарядами, но Ираклий так и не пришёл. Этот некогда доблестный и харизматичный герой, сделавший многое для защиты и славы христианского мира, по всем свидетельствам, был теперь сломленным человеком:

– Победитель персидских язычников был побеждён неверующими сарацинами... Человек, который был первым в каждом бою, где требовалась его личная отвага, и мастер каждого движения на поле битвы – человек, который шесть лет назад мог бы встретиться с Халидом, «Мечом Аллаха», на равных в поединке, и чей гений тактика сокрушил бы необузданную доблесть арабских вождей, ни разу не повёл армию в поле против них. Его рука и разум были парализованы.¹²⁸

Ираклий умер 11 февраля 641 года в возрасте шестидесяти шести лет; последние годы своего долгого и выдающегося правления он провёл, наблюдая, как его многочисленные достижения угасают под натиском арабов. Без помощи из Константинополя ворота Александрии не выдержали; в сентябре 641 года они открылись под уже привычные торжествующие крики «Аллаху Акбар».¹²⁹ Тёмная фигура, римский предводитель, именуемый в арабских источниках как аль-Мукавкас, способствовал сдачи города. Вероятно, это был Кир, византийский клирик, который в течение десяти лет управлял Египтом и преследовал «схизматичных» египтян за отказ принять Халкедонский собор. Каковы бы ни были условия капитуляции, после входа мусульман последовала кровавая бойня. Они немедленно «разрушили стены и сожгли многие церкви», отмечают коптские хроники, включая древнюю церковь, основанную и содержащую мощи святого Марка, автора одноимённого Евангелия, который принёс христианство в Египет около 50 года по РХ.¹³⁰

Согласно мусульманским и коптским историкам, арабские захватчики также сожгли Великую Александрийскую библиотеку. Амр отправил сообщение халифу Омару, спрашивая, что делать с десятками тысяч книг и свитков, найденных в этом огромном здании. Омар (печально) знаменит своим ответом: «Если они согласуются с [Кораном], они нам не нужны; если противоречат, они вредны. Сожги их». Количество исписанных чернилами папирусов – которые, если бы сохранились, возможно, переписали бы известную историю, заново, – было, по сообщениям, столь велико, что, ими топили многочисленные бани Александрии, где теперь плескались завоеватели, целых шесть месяцев, о чем сообщает багдадский летописец Абдул Латиф.¹³¹ Хотя большинство западных историков приписывают разрушение великой библиотеки не мусульманам, но важно, отметить, что об этом говорится в мусульманских исторических источниках, – а значит, мусульмане верят в случившееся, и тем самым создают прецедент, как следует обращаться с книгами неверных.

Потеря Египта была «источником великого горя для римлян» в большей степени, чем потеря Сирии.¹³²Это стало не только началом конца почти тысячелетнего присутствия греческого языка и культуры в Александрии (основанной её македонским тёзкой в 332 году до РХ), но, и утрата центра эллинизма, «даже в седьмом веке [Александрия была] лучшим городом мира» и одним из богатейших.¹³³ Преемники Ираклия неоднократно пытались отвоевать город у мусульман: в 645 году им это ненадолго удалось, но в 646 году они снова потеряли его; большой флот вторжения, посланный в Египет в 654 году, также потерпел неудачу.

Вскоре Египет перестал быть не только потерянной для восточного христианства территорией, но и превратился в плацдарм для операций против него. В 649 году арабские флотилии из Александрии вторглись в Констанцию, столицу Кипра. «Они обнаружили, что город переполнен людьми. Они установили свою власть над этим городом, устроив массовую резню», – пишет Михаил Сириец. «Они собрали со всего острова золото, богатства и рабов и поделили добычу. Когда они внезапно вернулись, и без того напуганные жители были «охвачены ужасом».¹³⁴ Вскоре после этого «сарацины, которые уже распространились по Александрии и Египту… внезапно приплыли на множестве кораблей, вторглись на Сицилию, вошли в Сиракузы и устроили массовую резню. Лишь немногим удалось спастись, бежав в самые сильные крепости и на горные хребты. Они также унесли с собой огромную добычу… и затем вернулись в Александрию», – пишет Павел Диакон (род. в 720 году).¹³⁵ С этого момента мусульмане «обрушили на Средиземноморье¹³⁶ волну разбоя и беззакония, которой, возможно, не было равных в его истории» (тема, которой будет посвящена отдельная глава 3).

А что же стало с коренными христианскими жителями Египта – потомками фараонов, принявшими христианство за века до исламского вторжения, – известными сегодня как копты?¹³⁷ Краткий взгляд на их хорошо документированную судьбу под властью ислама проливает свет на участь всех христианских народов, завоёванных после Ярмука. Хотя мусульманские истории, написанные спустя два и более столетия после завоевания Египта, нередко изображают арабских вождей милостиво оставляющими коптов в покое при условии уплаты джизьи, но «то, что они ненавидели ислам, доказывает каждая страница их истории».¹³⁸ Записи вроде следующей, принадлежащей коптскому летописцу X века Севиру ибн аль-Мукаффе, типичны: нередки: «Арабы в земле Египта разорили страну... Они сожгли крепости и разграбили провинции, убили множество святых монахов, живших там, и изнасиловали множество девственных монахинь, а некоторых убили мечом».¹³⁹

Самая древняя и ценная хроника была написана около 650 года Иоанном Никиусским (John of Nikiû), епископом дельты Нила и очевидцем вторжений. По его словам, «все, кто сдался мусульманам [которых также называли «измаильтянами»], были убиты, и не было пощады ни старикам, ни женщинам, ни детям… мусульмане [затем] разграбили имущество бежавших христиан, считая слуг Христа врагами Аллаха».¹⁴⁰Его хроника настолько пропитана кровью, что Иоанн часто заканчивает свои записи словами: «Но не будем больше об этом говорить, ибо невозможно описать те ужасы, которые творили мусульмане».¹⁴¹

Вскоре началось многовековое «доение» богатств Египта халифатом, начавшееся при халифе Омаре, который, по словам испанской хроники от 754 года, «наложил на Александрию, этот самый древний и процветающий столичный город Египта, тяжёлое бремя дани».¹⁴² По словам мусульманского юриста VIII века Абу Юсуфу, второй «праведный» халиф¹⁴³ говорил, что «мусульмане питаются ими [коптскими христианами], пока они живут; а когда мы умрём, дети наших детей будут питаться их детьми».¹⁴⁴ Даже Амр, которого мусульманские историки описывают как умеренного человека, милостиво обращавшегося с покоренным населением, ибо он оставил церкви в покое после первоначальных поджогов, выглядит совсем по другому в хрониках коптского патриархата и Иоанна Никиусского: «Он любил деньги»; «удвоил налоги на крестьян»; «совершил бесчисленные акты насилия»; «не щадил египтян и не соблюдал договор, заключённый с ними, ибо был из варварской расы»; и «угрожал смертью любому копту, утаившему сокровища».¹⁴⁵

Однако, возможно, Амр не был виноват. После убийства Омара в 644 году Осман, третий халиф, отозвал Амра – «этого своевольного, жадного, алчного человека!» по словам современного араба¹⁴⁶ – за то, что тот не отправлял достаточно богатств из Египта. Замена Амра сразу удвоила казну халифата, что побудило Османа хвалиться, как он заставил «дойных верблюдов» – отсылка к коренному христианскому населению Египта – «давать больше молока».¹⁴⁷ Апокалиптические сцены наполняют современные описания тех времён повального вымогательства, за которым следовал голод: «Мёртвых выбрасывали на улицы и рыночные площади, как рыбу, которую вода выбрасывает на сушу, потому что не находилось никого, кто мог бы их похоронить; а некоторые люди пожирали человеческую плоть».¹⁴⁸

И вот, «Египет стал порабощённым сатане», заключает Иоанн Никиусский: «Ярмо, наложенное [арабами] на египтян, было тяжелее ярма, которое фараон наложил на Израиль... Когда суд Божий падёт на мусульман, да поступит Он с ними так, как некогда с фараоном!»¹⁴⁹ Но, увы, такого суда не последовало. Коптам суждено было вести жизнь, переполненную преследований. Именно они вынесли основную тяжесть великих римских гонений при императоре Диоклетиане в начале 300-х годов; затем они страдали под персами (619–629); затем под римлянином Кириллом (630–640); затем под мусульманами – и страдают доныне.

Египет также показывает, как и почему преимущественно христианские земли стали исламскими. Ранние мусульманские хроники ясно говорят, что из-за многовековых преследований и налогового давления всё больше коптов принимали шахаду, что и привело к тому, что сегодня в Египте преобладает мусульманское население. Так, в своей многотомной истории Египта мусульманский историк Таки ад-Дин аль-Макризи (Taqi al-Din al-Maqrizi ум. в 1442 г.) часто завершает свои многочисленные записи о том, как мусульмане сжигали церкви, убивали и сжигали заживо христиан, а также обращали в рабство их женщин и детей, словами: «При таких обстоятельствах многие христиане становились мусульманами».¹⁵⁰ Не все могли устоять, как шестьдесят мучеников Газы.¹⁵¹

Так же, как и Египет, Северная Африка VII века была одним из богатейших регионов римского мира; древние руины, реликвии минувших дней, до сих пор можно увидеть в Ливии, Алжире и Марокко. Современный Тунис покоится на руинах древнего соперника Рима – Карфагена. Как и Египет с Сирией, когда ислам вторгся в неё, «Северная Африка была столь же уверенно христианской, как и любая другая область империи. Города и сельская местность украшались изящными церквями».¹⁵² Африка также породила своих великих христианских богословов, главным из которых был блаженный Августин из Hippo (в современном Алжире), отец западного богословия. Канон Нового Завета, каким мы его знаем, был утверждён на Карфагенском соборе в 397 году.

Мусульманский поход на запад – идея «предначертанной судьбы» намного старше европейской колонизации Америки – продолжался с небольшими перерывами и после завоевания Египта. За пределами культурных прибрежных городов жили берберы (от греческого barbaros, или «варвары»). Этот племенной, полуцивилизованный народ исповедовал синкретическую религию с языческими, иудейскими и христианскими элементами. Мусульмане впервые вступили с ними в бой в 642 году в Барке (современный Мардж, Ливия). Был заключён договор при условии уплаты джизьи, с примечательной оговоркой, что «люди могли продавать своих сыновей и дочерей в рабство, чтобы собрать деньги».¹⁵³ Вскоре после этого Укба ибн Нафи, племянник Амра ибн аль-Аса, отправился подчинять остальную Северную Африку исламу. Около 666 года, во главе десяти тысяч человек, он «захватил южные тунисские города, вырезая всех христиан, живущих там».¹⁵⁴ Мусульманские источники изображают этого героя раннего ислама ведущим бесчисленные набеги, часто завершающиеся полным разграблением и массовым порабощением городов.¹⁵⁵ Даже «археологические свидетельства из Северной Африки... указывают на разрушение церквей по пути, которым следовали исламские завоеватели в конце седьмого века».¹⁵⁶ Но, в отличие от своего опыта общения с христианским населением, Укба и другие джихадисты никогда не знали, когда следует прекратить резню берберов, поскольку последние легко «обращались» в ислам, то есть произносили несколько слов о каком-то Мухаммеде. Как объясняет один средневековый мусульманский историк:

– Он [Укба] отправился в Ифрикию [Африку] и осаждал её города, захватывая их силой и предавая жителей мечу. Ряд берберов приняли ислам от его руки, и ислам распространился среди них, пока не достиг земель Судана [буквально «чёрных земель» на арабском]. Тогда Укба собрал своих сподвижников и обратился к ним, сказав: «Народ этой страны – никчёмная толпа; если ударить по ним мечом, они становятся мусульманами, но стоит отвернуться, как они возвращаются к своим старым привычкам и религии».¹⁵⁷

Неутомимый Укба продолжал совершать набеги по всему средиземноморскому побережью, пока не достиг Атлантического океана, после чего в ярости въехал на коне в воду, выкрикивая «Аллаху Акбар»; рубя волны, он сокрушался: «Если бы мой путь не остановило это море, я бы и далее скакал в неизвестные королевства запада, проповедуя единство Аллаха [таухид] и предавая мечу мятежные народы, поклоняющиеся любому богу, кроме него!»¹⁵⁸ Этот джихадист, ранее заявивший, что «продал себя Аллаху всевышнему» в соответствии с Кораном 9:111, наконец погиб, или стал «мучеником», в бою в 683 году. В исламской историографии Укба для завоевания Северной Африки то же, что Халид для завоевания Сирии. И, подобно Мечу Аллаха, этот почитаемый мусульманский воин также имел тёмную сторону: он любил порабощать себе и продавать другим бесчисленных берберских девушек, «подобных которым никто в мире не видел».¹⁵⁹

Он был не одинок. Хасан, другой мусульманский вождь, сделал карьеру на похищении «молодых берберских рабынь непревзойдённой красоты, некоторые из них стоили тысячу динаров».¹⁶⁰ Последующие мусульманские правители Северной Африки продолжали атаковать и порабощать берберов в массовом порядке, так что один современный историк справедливо замечает, что «исламский джихад выглядит пугающе похожим на гигантскую работорговлю».¹⁶¹ Арабские хроники фиксируют астрономическое число рабов, особенно в рассказах о Мусе ибн Нусайре, йеменском вожде, ставшем губернатором Африки в 698 году, который «был жесток и беспощаден к любому племени, противостоявшему принципам мусульманской веры, но великодушен и снисходителен к тем, кто обращался».¹⁶² Он вёл «битвы на истребление» – «геноцид» в современном понимании – «убил мириады из них и захватил поразительное число пленных».¹⁶³ Согласно историку Ахмаду ибн Мухаммеду аль-Маккари (ок. 1578–1632), одному из самых подробных описателей мусульманского завоевания Северной Африки:

– Едва Муса прибыл в собственно Африку, как, узнав, что некоторые народы... сбросили ярмо ислама [как они имели обыкновение после поверхностного произнесения шахады], тотчас отправил против них своего сына Абдуллу, который вскоре вернулся со ста тысячами пленных. Он отправил Мервана, другого своего сына, против врага в другом направлении, и тот также вернулся со ста тысячами пленных.¹⁶⁴

Короче говоря, число порабощённых берберов «было таким огромным, о котором до этого не слышали ни в одной из стран, находившихся под властью ислама» Как результат «большинство африканских городов обезлюдело, [а] поля остались невозделанными». Тем не менее Муса «не переставал вести завоевание, пока не достиг Танжера, цитадели их [берберской] страны и матери их городов, который он также осадил и взял, обязав жителей принять ислам».¹⁶⁵

После того как мусульмане сломили упорное сопротивление Кахины – харизматичной берберской царицы – и обезглавили её, африканцы во главе с сыновьями Кахины решили, что если они не могут победить ислам, то лучше присоединиться к нему. «Когда народы, населяющие унылые равнины Африки, увидели, что случилось с берберами, – дипломатично объясняет аль-Маккари, – они поспешили просить мира и подчиниться Мусе, которого умоляли принять в ряды своей армии». Муса согласился и оставил арабских учителей, чтобы те обучили их тонкостям джихада.¹⁶⁶

Так берберы, десятилетиями сопротивлявшиеся мусульманам – иногда (хотя и номинально) обращаясь в ислам, когда это было выгодно, – наконец полностью подчинились исламу. В награду бывшие рабы стали будущими рабовладельцами. Хотя многие из них оставались равнодушными к аравийской религии, это не имело значения; они формально приняли мусульманскую власть и вскоре вторглись в Европу, терроризируя Средиземноморье более тысячелетия во имя Аллаха. Те, кого раньше массово убивали и обращали в рабство, после обращения в веру, которая десятилетиями лишала их человечности, научились лишать человечности других, неверных, и таким образом они сами стали теми, кто убивал, обращал в рабство и грабил – и всё это под эгидой праведности.

Что до последних оплотов христианской власти, в 698 году Карфаген пал под натиском ислама, положив конец столетиям римского правления в Северной Африке. Муса «жестоко опустошил его и сровнял [огнём] с землёй», пишет Павел Диакон.¹⁶⁷ Некогда жемчужина Северной Африки, Карфаген оставался в запустении два века, пока Тунис не стал новым центром притяжения. К 709 году вся Северная Африка была под мусульманским контролем. Оставалось лишь вторгнуться и разграбить Европу, где правили последние свободные христиане. Их время выбирать между обращением, джизьей или смертью приближалось.

К этому времени классический эллинистический мир – некогда римская, затем христианская империя – превратился в тень своего былого величия. Археология подтверждает это: «Приход ислама на арену истории сопровождался потоком насилия и разрушений по всему Средиземноморью. Великие римские и византийские города, чьи руины до сих пор усеивают ландшафты Северной Африки и Ближнего Востока, были стремительно уничтожены в седьмом веке. Везде археологи находят свидетельства массовых разрушений; и это точно соответствует тому, что мы знаем об исламе как об идеологии».¹⁶⁸

Это также полностью согласуется с тем, что мы знаем из первоисточников, как описано в этой главе. Цитируя христианский манускрипт конца седьмого века, который глубоко повлиял на последующие столетия европейской мысли, уместно названный Апокалипсисом и долгое время считавшийся пророческим: «Все деревья на склонах холмов будут вырублены, красота гор исчезнет, города опустеют, земли станут непроходимыми из-за уменьшения числа людей, земля осквернится кровью, и они [арабы] завладеют её плодами. Ибо эти варвары, побеждающие тиранической силой, – не люди, но сыны пустыни, которые придут к запустению, сами будут разрушены и примут ненависть».¹⁶⁹

И всё же исламский ятаган не оказался бы в тысячах миль от своей аравийской родины, готовый вторгнуться в Европу через её восточные и западные ворота (главы 2 и 3 соответственно), если бы был разбит при Ярмуке. Этот факт заставлял поколения историков, прошлого и настоящего, христиан и мусульман, задаваться вопросом: как и почему мусульмане победили, особенно учитывая, что римская армия превосходила их практически во всех отношениях?

Самые ранние христианские и мусульманские ответы были одновременно схожи и различны. Оба лагеря соглашались, что Бог был на стороне мусульман – но по совершенно разным причинам. Христиане разделяли мнение патриарха Софрония: как Бог часто наказывал древних евреев, когда они сбивались с пути, поднимая против них безжалостных языческих завоевателей, так и эти новые захватчики были бичом Божьим, чтобы наказать христиан за их отступления,¹⁷⁰ особенно, если верить Апокалипсису седьмого века, за повсеместные акты сексуальной безнравственности, включая переодевание в одежду противоположного пола:

– Не потому Господь Бог дал власть мусульманам захватить земли христиан, что возлюбил их, – ничего подобного никогда не случалось и не случится во всех поколениях на земле, – но из-за беззакония христиан. Ибо почему мужчины надевали одежду прелюбодеек и проституток, наряжались женщинами и открыто стояли на площадях и рынках городов, заменяя свои естественные привычки противоестественными? Подобно этому и женщины делали то же, что делали мужчины. Отец, сын и брат вступали в связь с одной женщиной, касавшейся каждого родственника... По этой причине Бог предал их в руки варваров, то есть из-за их греха и зловония. Женщины будут осквернять себя через мужчин, уже осквернённых, и сыны Измаила будут бросать жребий [о них].¹⁷¹

Многие вспоминали и отвергнутого старшего сына Авраама, которого арабы считали своим праотцем, а доказывая врождённую враждебность арабов, приводили и библейские пророчества: об Исмаиле, что «он будет между людьми, как дикий осёл; руки его на всех, и руки всех на него; жить будет он пред лицом всех братьев своих» (Быт. 16:12).

Что касается мусульман, то они верили, что Аллах наделил их силой против христиан, потому что гневался на последних, его гнев был вызван тем, что они были христианами: ибо верили в Троицу, то есть совершали худший из всех грехов – ширк, многобожие – приравнивая других к Аллаху. Кроме того, и тогда, и теперь для мусульман завоевания были, как сказал один мусульманин монаху-зимми в VII–VIII веках, «знаком того, что Аллах любит нас и доволен нашей религией: он дал нам власть над всеми религиями и всеми народами; они рабы, подчинённые нам».¹⁷²

Менее склонные толковать события с помощью Божественного влияния, приписывают первоначальные исламские завоевания их хитрости и жестокости.

Хроника 754 года гласит, что «сарацины, под влиянием своего вождя Мухаммеда, завоевали и опустошили Сирию, Аравию и Месопотамию скорее хитростью, чем мужеством, и не столько открытыми вторжениями, сколько упорными тайными набегами. Таким образом, с помощью хитрости и обмана, а не мужества, они захватили все соседние города империи».¹⁷³ (Другая версия Хроники упоминает арабскую «хитрость... коварство и обман, а не силу»).¹⁷⁴ Точно так же Ибн Халдун, комментируя известное изречение Мухаммеда «я стал победителем через ужас», пишет: «Ужас в сердцах их врагов – вот почему во время мусульманских завоеваний происходило столько разгромов».¹⁷⁵

Наконец, придерживаясь срединного пути, сочетающего благочестие и свирепость, традиционная мусульманская историография, объясняя причины победы мусульман, утверждает, что их беспроигрышная сделка с Аллахом, по условиям которой мусульманин вознаграждается раем либо в этой, либо в будущей жизни, бесконечно воодушевляла боевой дух арабов. «Мусульманские проповедники не переставали подбадривать сражающихся [при Ярмуке]: готовьтесь к встрече с гуриями с большими чёрными глазами», – объясняет более поздний персидский учёный. «И, конечно же, никогда ещё не было такого дня, когда пало бы больше голов, чем в день битвы при Ярмуке».¹⁷⁶ Или, как сказал сподвижник Мухаммеда византийскому чиновнику перед вторжением в Египет: «Не обманывайте себя. Мы не боимся вашего числа. Наше величайшее желание – встретить римлян в бою. Если мы победим их, это хорошо; если нет, то мы получим блага мира грядущего».¹⁷⁷

Мысль о том, что причиной побед арабов был мусульманский фанатизм, подхвачена и европейскими писателями. Ещё в 1963 году генерал-лейтенант сэр John Bagot Glubb утверждал, что «именно религиозный энтузиазм послужил толчком к арабским завоеваниям». Очевидно, он знал, о чём говорил: «Я тридцать лет командовал солдатами, набранными из тех самых племён, которые совершили Великие арабские завоевания и которые не изменились за тринадцать сотен лет».¹⁷⁸

В более поздние времена, когда серьёзными причинами считаются только материальные или экономические объяснения, западные учёные отвергали идею о том, что мусульмане одерживали победы благодаря фанатизму и готовности к мученической смерти в бою, называя это литературным приёмом. Вместо этого появилось несколько теорий – некоторые из них правдоподобны, другие натянуты, но ни одна из них не может объяснить победы при Ярмуке и после него: мусульмане победили, потому что римляне и персы были слишком заняты внутренними распрями; из-за христологического раскола; из-за междоусобиц между различными этническими группами, входившими в состав римской армии; и из-за засухи в Аравии, вынудившей арабов расселяться.¹⁷⁹

Однако, независимо от причин победы мусульман, факт остаётся: «Такого изменения мира никогда не было. Ни одно предыдущее нападение не было столь внезапным, столь яростным или столь постоянно успешным. За два десятка лет с первого нападения в 634 году [Аджнадайн] христианский Левант исчез: Сирия, колыбель веры, и Египет с Александрией, могущественным христианским престолом».¹⁸⁰ Всего через семьдесят три года после Ярмука все древние христианские земли от Великой Сирии на востоке до Марокко на западе – примерно 3.700 миль – были навсегда завоёваны исламом. Другими словами, две трети (или 66%) изначальной территории христианского мира¹⁸¹ – включая три из пяти важнейших центров христианства – Иерусалим, Антиохию и Александрию¹⁸² – были навсегда поглощены исламом и полностью арабизированы. В отличие от германских варваров, которые в предыдущие века вторгались и завоёвывали Европу – только чтобы ассимилироваться в христианскую культуру, цивилизацию и язык (латынь и греческий), – арабы навязали свою веру и язык покорённым народам, так что, если раньше «арабы» процветали только на Аравийском полуострове, сегодня «арабский мир» состоит из примерно двадцати двух наций, раскинувшихся по Ближнему Востоку и Северной Африке.

Этого не произошло бы, и мир развивался бы совершенно иначе, и вероятно, не было бы дальнейших глав этой книги, если бы изначальные шлюзы на берегах Ярмука не были затоплены мусульманскими захватчиками.

Даже без знания о прошлом, которое уже есть у историков, живших более чем через тысячу лет после описываемых событий, Анастасий Синаит, бывший ещё юношей, когда мусульмане вторглись на его родину в Египте, свидетельствовал о решающем значении битвы, называя её «первым ужасным и неизлечимым поражением римской армии. Я говорю о кровопролитии при Ярмуке, после которого были захвачены и сожжены города Палестины, даже Кесария и Иерусалим». После разрушения Египта последовало порабощение и неизлечимое опустошение средиземноморских земель и островов. Но те, кто правил и господствовал в Римской империи, не понимали этого».¹⁸³

Иными словами, из-за того, что Восточная Римская империя не смогла нанести решительный удар захватчикам и отправить их обратно в Аравию, единство древнего Средиземноморья разрушилось, и ход мировой истории навсегда изменился. Неудивительно, что некоторые историки считают, что «битва при Ярмуке, без сомнения, имела более значительные последствия, чем почти любая другая во всей мировой истории».¹⁸⁴

Воистину, Константинополь будет завоёван [моей общиной]; как благословенен будет командир, который завоюет его, и как благословенна его армия! – Мухаммед, пророк ислама.¹⁸⁵

Он обманывает. Разве пророки приходят с мечами и на колесницах? Воистину, сегодняшние события – это дело рук шайтана.… Вы не найдёте ничего истинного у этого пророка, кроме пролития человеческой крови – Еврейский писец, около 634 года¹⁸⁶

Несмотря на многочисленные территориальные завоевания халифата, главная цель оставалась недостижимой. Константинополь – «Новый Рим», христианская столица Восточной Римской империи, или Византии, – всё ещё стоял, не смотря на то, что все остальные пали под натиском ислама. Завоевание города «рабов креста» и «римской собаки» – императора стало навязчивой идеей. «Для [мусульман] было досадной помехой то, что крест сохранял своё господство, соперничая с Аллахом, – пишет учёный Julius Wellhausen. По их мнению, война против византийского императора была предпочтительнее всех остальных, и они постоянно стремились к этой войне».¹⁸⁷

Эта навязчивая идея восходит к Мухаммеду. Начав кампании против римлян в Табуке, пророк объявил бесконечную войну христианам, как сказано в Коране 9:29 «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и в последний день». Его желание увидеть, как Константинополь падёт под натиском ислама, было настолько сильным, что Мухаммед обещал и пророчествовал, великие почести, награды и прощение всех грехов любому мусульманину, участвовавшему в его захвате.¹⁸⁸

Муавия ибн Абу Суфьян (род. 602), генерал в битве при Ярмуке, чья джихадистская родословная была безупречной, стремился к этой почести.¹⁸⁹ Став губернатором Сирии через три года после той судьбоносной битвы, он регулярно посматривал на дорогу к Константинополю. В 650 году он отправил своих людей на север, вплоть до Эвхаиты (армянского христианского города); они разграбили его и взяли в плен всё население. Михаил Сирийский описывает, что произошло дальше:

– Когда прибыл Муавия, то приказал предать всех жителей мечу; он расставил стражу, чтобы никто не сбежал. Собрав всё богатство города, они принялись пытать вождей, чтобы узнать куда те спрятали [сокровища]. Тайяйе [арабы] увели всех в рабство – мужчин и женщин, мальчиков и девочек – и совершили много разврата в этом несчастном городе: они гнусно творили безнравственность внутри церквей. Они вернулись в свою страну, радуясь.¹⁹⁰

Вскоре после этого Муавия отправил другой отряд, который «принялся за опустошение и грабёж» в армянских регионах вокруг озера Ван и в Грузии. Снова «они взяли в плен население, подожгли деревни и вернулись в свою страну с радостью».¹⁹¹

В 661 году Муавия стал халифом¹⁹² и основателем династии Омейядов. Как верховный лидер мусульманской уммы, он перенёс столицу халифата из Медины в Дамаск – ближе к обещанной цели, Константинополю – и продолжил набеги глубоко на римскую территорию. В возрасте семидесяти двух лет Муавия начал серию массовых экспедиций, крупнейших на тот момент, желая, наконец, в последней, решительной попытке взять Новый Рим. Хотя последующие битвы и осады были долгими и жестокими – они начались в 674 году и закончились в 678 году и ныне вместе именуются Первой осадой Константинополя – деталей сохранилось мало.

Феофан просто пишет, что «отвергающие Христа снарядили огромный флот», насчитывавший около ста тысяч воинов.¹⁹³ «Узнав о столь масштабном походе врагов Божьих на Константинополь», император Константин IV, правнук Ираклия, «построил большие биремы¹⁹⁴ с котлами, наполненными огнём; и дромоны,¹⁹⁵ оснащённые сифонами», чтобы дать отпор. Это первое упоминание о применении «греческого огня», или, как его называли сами византийцы, «морского огня» – легковоспламеняющейся смеси, которая продолжала гореть, даже находясь на поверхности воды. Это был первый в истории огнемёт, изобретённый, по всей видимости, сирийским беженцем, спасавшимся от арабского нашествия.

После того, как огромный мусульманский флот прибыл «во Фракию» рядом с Константинополем, «каждый день происходили военные столкновения с утра до вечера... с ударами и контратаками. Враг совершал вылазки с апреля по сентябрь. Затем, повернув назад, они отправились в Кизик [на западной оконечности Малой Азии, напротив Константинополя], захватив его и зазимовали там. А весной опять выступили и, подобным образом, вели войну на море против христиан». Через примерно пять лет, потеряв «много воинов и получив множество раненых, они отступили с великой скорбью».¹⁹⁶

Об этой первой значительной христианской победе над доселе непобедимыми воинами Аллаха выдающийся византийский учёный Георгий Острогорский пишет: «Арабское нападение, которое тогда испытал Константинополь, было самым яростным из всех, что когда-либо обрушивались неверными на христианскую твердыню, и византийская столица была последней оставшейся плотиной, способной сдержать нарастающий мусульманский прилив. То, что она устояла, спасло не только Византийскую империю, но и всю европейскую цивилизацию».¹⁹⁷

Два года спустя, в 680 году, Муавия умер в возрасте 78 лет, а вместе с ним умерла и его мечта завоевать Константинополь – тот самый, о котором он слышал от пророка, когда был ещё юношей. Но не только почести и богатство побуждали его к действию. Мусульманские хроники отмечают его ключевую роль в первом расколе ислама, Первой Фитне, в результате которой Муавия взошёл на престол халифата по пирамиде из тел убитых мусульман, что с возрастом породило в нём мрачный страх перед ожидающим его адским пламенем. Отсюда и одержимая идея первого халифа Омейядов завоевать Константинополя, что могло бы умилостивить Аллаха и закрыть его глаза на преступления юности Муавии.¹⁹⁸

Как бы то ни было, под пророчеством и благочестием скрывались более плотские мотивы для вожделения великого города. Новый Рим был, безусловно, самым богатым городом во всём Дар аль-Куфр, или Обители Неверия. За его высокими стенами, как говорили, скрывались невероятные великолепия и сказочные сокровища. Но не только красивые неодушевлённые объекты ожидали, когда их заберут; но и красивые одушевлённые объекты – потенциальные рабы, особенно женщины, – также ждали захвата.

Поскольку этот неприглядный мусульманский мотив будет часто повторяться и определять ход истории, необходимо рассмотреть его истоки, развившиеся как раз в это время. Как довольно деликатно объясняет один западный учёный мусульманского происхождения:

– Византийцы как народ считались людьми прекрасной физической красоты, и юные рабы и рабыни византийского происхождения высоко ценились... Арабское восхищение византийскими женщинами имеет долгую историю. Для исламского периода самым ранним литературным свидетельством является хадис (изречение пророка). Говорят, что Мухаммед обратился к новообращённому арабу: «Хотел бы ты девушек Бану аль-Асфар¹⁹⁹ [светловолосых и бледнолицых]?»²⁰⁰

Этим вопросом Мухаммеда пытался побудить человека присоединиться к кампании в Табуке против римлян и пожать её плоды – в данном случае сексуальное порабощение привлекательных женщин. Другими словами, «белокожие блондинки с прямыми волосами и голубыми глазами», цитируя другого учёного, византийские женщины не столько «ценились» или «высоко уважались», сколько были объектом вожделения и похоти.²⁰¹

Но упоминание красивой внешности было единственным комплиментом. Мусульмане обычно изображали европейских христианок, начиная с тех, с кем они впервые столкнулись в соседней Византии, как сексуально распущенных по своей природе, презирая их и считая развращенными неверными, – или просто поддерживая свою фантазию о том, что они жаждут сексуального рабства. Таким образом, для Абу Османа аль-Джахиза (род. в 776 г.), плодовитого придворного учёного, жительницы Константинополя были «самыми бесстыдными женщинами во всём мире»; «они находят секс более приятным» и «склонны к прелюбодеянию». Абд аль-Джаббар (р. 935), другой выдающийся ученый, утверждал, что «прелюбодеяние стало обычным явлением в городах и на рынках Византии» – настолько, что даже «монахини из монастырей отправлялись в крепости, чтобы предложить себя монахам».²⁰²

По этим и многим другим причинам европейские христианки, которых олицетворяли соседствующие с ними восточно-римские женщины, стали для ислама «прекрасными роковыми женщинами, из-за которых мужчины теряют самообладание», как объясняет Nadia Maria el-Cheikh, автор книги «Византия глазами арабов» (Byzantium Viewed by the Arabs):

– В наших [арабских/мусульманских] источниках представлены не византийские женщины, а образы этих женщин, созданные писателями. Эти женщины служили символами вечного женского начала – постоянной потенциальной угрозы, особенно из-за явного преувеличения их сексуальной распущенности. В наших текстах византийские женщины прочно ассоциируются с сексуальной безнравственностью.… Хотя наши [мусульманские] источники никогда не отрицают красоту византийских женщин, образ, который они создают, описывая этих женщин, далёк от идеала. Их изображения порой чрезмерны, карикатурны, и в основном негативны.²⁰³Подобные лихорадочные фантазии, «явно далёкие от византийской реальности», существовали только в воображении мусульманских мужчин и «должны быть признаны тем, чем они и являются: попытками очернить и опорочить конкурирующую культуру… На самом деле в Византии от женщин ожидалось, что они будут сдержанными, застенчивыми, скромными и преданными своим семьям и религиозным обрядам… Поведение большинства женщин в Византии сильно отличалось от описаний в арабских источниках»²⁰⁴

Хотя джихад и не смог пробить стены Константинополя и подчинить этих воображаемых распутных красавиц, но он нашёл альтернативный путь. Так началась многовековая работорговля халифата со скандинавскими язычниками-пиратами, разделявшими враждебность ислама к христианам. Начиная с середины 600-х годов и почти три столетия после этого «набеги викингов были вызваны спросом мусульман на белокожих европейских рабов».²⁰⁵ По словам M. A. Khan, бывшего мусульманина из Индии, «невозможно отделить ислам от работорговли викингов», потому что «поставки направлялись исключительно на удовлетворение [постоянно растущего] спроса исламского мира на ценных белых рабов» и «белых секс-рабынь».²⁰⁶ Эммет Скотт заходит так далеко, что утверждает, что «именно спрос халифата на европейских рабов в первую очередь вызвал феномен викингов».²⁰⁷

Широко распространено ошибочное мнение, что негативные западные взгляды на ислам зародились во времена крестовых походов – когда имперские папы и алчные рыцари стремились демонизировать мусульман и их пророка, чтобы оправдать свои «колониальные» устремления на Востоке, – здесь необходим ещё один экскурс, чтобы установить подоплеку для предстоящих веков войн. Если мусульмане видели в Константинополе последний бастион, где христианские «собаки» всё ещё осмеливались бросать вызов Аллаху – и, следовательно, царство, наиболее достойное завоевания и разграбления его богатств и женщин, то, интересно, как христиане видели ислам? Как было показано в главе 1, вторгшиеся арабы изначально воспринимались как безбожные разбойники, посвятившие себя лишь разрушению и грабежу, иногда с ненавистью к христианским символам. Это неудивительно, учитывая, что всего лишь несколько лет назад они все были язычниками; даже во время первых вторжений многие, если не большинство, арабы и бедуины присоединялись к мусульманскому каравану исключительно ради грабежа.

Однако даже среди самых ранних христианских записей встречаются разрозненные упоминания о пророке и вере. Так, около 650 года Иоанн Никиу писал, что «мусульмане» (возможно этот копт одним из первых немусульман, зафиксировал это слово) – были не просто «врагами Бога», но приверженцами «отвратительного учения зверя, именуемого Мухаммедом».²⁰⁸ Самый древний пергамент, где упоминается воинственный пророк, был написан в 634 году, всего через два года после смерти Мухаммеда. В нём человек спрашивает учёного еврейского писца, что тому известно о «пророке, явившемся среди сарацин». Пожилой еврей «с великим стоном» отвечает: «Он лжёт. Разве пророки приходят с мечами и на колесницах? Воистину, сегодняшние события – это наваждение.… От упомянутого пророка вы не услышите ничего правдивого, кроме кровопролития».²⁰⁹ Другие подтвердили, что «в так называемом пророке не было ничего правдивого, кроме кровопролития. Он также говорит, что у него есть ключи от рая, что немыслимо».²¹⁰

Мухаммед впервые упоминается по имени в сирийском фрагменте, также написанном около 634 года; сохранились лишь разрозненные фразы: «многие деревни [в Хомсе] были опустошены убийствами [последователей] Мухаммеда, и многие люди убиты и взяты в плен от Галилеи до Бет», и «около десяти тысяч» других христиан зарублены «в окрестностях Дамаска». Около 640 года пресвитер Фома пишет, что «была битва [вероятно, Аджнадайн] между римлянами и арабами Мухаммеда в Палестине в двенадцати милях к востоку от Газы. Римляне бежали... Около 4 тысяч бедных жителей Палестины убиты там же... Арабы опустошили весь регион»; они даже «взобрались на гору Мардин и убили на ней многих монахов в монастырях Кедар и Бната». Коптская проповедь, также написанная примерно в 640-х годах, по-видимому, является самым ранним источником, в котором захватчики ассоциируются с (пусть и лицемерным) благочестием. В ней христианам рекомендуется поститься, но не «как сарацины, которые угнетают, предаются блуду, убивают людей и уводят в плен сыновей человеческих, но при этом говорят: “Мы и постимся, и молимся”».²¹¹

Но только к концу седьмого и началу восьмого веков учёные христиане начали знакомиться с теологическими претензиями ислама и подвергать их критическому анализу. Образ мусульман стал ещё хуже. Коран, «эта жалкая и неумелая книжица араба Мухаммеда», считался «полным богохульств против Всевышнего, со всей его уродливой и вульгарной грязью», особенно из-за утверждения, что рай представляет собой «блудилище», писал Никита Византийский в VIII веке, который имел и внимательно изучил копию Корана. Аллах был заклеймён как самозванное божество, а именно сатана: «Я проклинаю бога Мухаммеда», – гласил один византийский канонический обряд.²¹²

Но именно Мухаммед, создатель ислама, особенно возмущал христиан: «Характер и жизнь пророка действительно шокировали их; они возмущались его почитанием», – пишет Norman Daniel, специалист по христианским взглядам на ислам.²¹³ Тогда, как и сейчас ничто так не очерняло Мухаммеда в глазах христиан, как его собственная биография, написанная и почитаемая мусульманами.²¹⁴ Например, после того как он заявил, что Аллах разрешил мусульманам иметь четырех жен и неограниченное количество наложниц (Коран 4:3), он позже объявил, что Аллах дал ему новое откровение (Коран 33:50–52), дающее ему исключительное право спать и жениться на стольких женщинах, сколько он пожелает, – что побудило его юную жену Айшу съязвить: «Я чувствую, что твой Господь спешит исполнять твои желания и пожелания».²¹⁵

Итак, на основании мусульманских источников ранние христианские авторы семитского происхождения – в первую очередь святой Иоанн Дамаскин (род. 676) – сформулировали ряд аргументов против Мухаммеда, которые лежат в основе всех христианских полемик против ислама и сегодня.²¹⁶ Единственное чудо, которое совершил Мухаммед, утверждали они, – это войны, грабежи, убийство и порабощение тех, кто отказывался подчиниться ему, – «чудо, которое могут совершить даже обычные разбойники и дорожные бандиты». Пророк вкладывал в уста Бога любые слова, которые лучше всего служили ему, таким образом «имитируя откровение, чтобы оправдать свои сексуальные потворства»;²¹⁷ он сделал свою религию привлекательной и оправдал собственное поведение, смягчив сексуальные и моральные нормы арабов и объединив идею послушания Богу с войной ради наживы и рабовладения.²¹⁸

Пожалуй, самым важным было то, что Мухаммед отрицал всё, что было связано с христианством, – Троицу, воскресение и «крест, который они ненавидят», – и боролся с этим. Это доказывало, что он был орудием сатаны. Таким образом, «лжепророк», «лицемер», «лжец», «прелюбодей», «предтеча Антихриста» и «Зверь» стали основными эпитетами Мухаммеда среди христиан на протяжении более тысячи лет, начиная с конца VII века.²¹⁹ Действительно, для тех, кто считает любую критику ислама «исламофобией», количество и язвительность более чем тысячелетних западных текстов о Мухаммеде могут показаться невероятными.²²⁰

Теологические основы джихада также не избежали пристального внимания и последующего осмеяния. В 629–630 годах Феофан Исповедник писал:

– Он [Мухаммед] учил своих подданных, что тот, кто убивает врага или убит врагом, попадает в рай [Коран 9:111]; и он говорил, что этот рай – место плотских наслаждений с едой, питьём и совокуплением с женщинами, и что там есть река из вина, мёда и молока, и что женщины там не такие, как здесь, а иные, и что совокупление длительное, а удовольствие непрерывное; и другие вещи, полные распутства и глупости.²²¹

Подобным образом в переписке с мусульманским знакомым епископ Феодор Абу Курра (род. 750), араб-христианин, насмехался: «Поскольку вы говорите, что все, кто умирает в священной войне [джихаде] против неверных, попадают в рай, вы должны благодарить римлян за то, что они убили так много ваших братьев».²²²

Ничего из этого не помогло, и случилось это в неподходящий момент. Растущая осведомлённость христиан – и, как следствие, насмешки – над исламскими учениями совпали с унижением халифата после первой осады Константинополя. Хуже того, Византия после победы вернула себе часть утраченных территорий и, что ещё хуже, даже стала взимать дань с Омейядов. Всё это вызвало ещё более фанатичную, в частности антихристианскую, реакцию.²²³ Хотя она началась ещё при халифе Абд аль-Малике (годы правления 685–705), но именно во время правления его сына, халифа Аль-Валида (годы правления 705–715), «великого ненавистника христиан», по словам летописца, возобновился джихад и усилился дух «Антихриста».²²⁴

В первый год своего правления Аль-Валид приказал мусульманам напасть на Армению, «где они захватили всех магнатов и вождей народа, собрали их вместе и сожгли заживо».²²⁵ На следующий год он приказал разрушить почитаемую базилику, посвящённую Иоанну Крестителю в Дамаске, которую арабы изначально обещали оставить христианам, и построил на её месте Великую мечеть Дамаска (также известную как мечеть Омейядов). Так продолжалось и далее. «Хотя и лишённый божественной милости, неохотно признаёт Хроника 754 года, он сокрушил силы почти всех соседних народов, особенно ослабил Романию [Анатолию] постоянными набегами [и] почти довёл до разрушения все острова».²²⁶

Любое сопротивление исламу не терпелось в это время нового всплеска фанатизма. Так, «Валид приказал отрезать язык Петру, святейшему митрополиту Дамаска, за то, что тот публично обличал нечестие арабов», – пишет Феофан. Затем Петра сослали в Аравию, где и обезглавили и «он умер мучеником за Христа после совершения святой литургии».²²⁷ Другой случай особенно подчёркивает ненависть Аль-Валида к кресту и его последователям; он приказал Шамале, всё ещё христианину-арабу, «прекратить позорить» арабов «поклонением Кресту», Шамала отказался. Разъярённый, Аль-Валид приказал пытать его; затем он снова потребовал от него принять ислам или приготовиться «есть собственную плоть». Христианин-араб снова отказался, и приказ был выполнен: мусульманские приспешники «отрезали кусок от бедра Шамалы,²²⁸ зажарили его на огне и засунули ему в рот».²²⁹

Халиф также намеревался отомстить за ислам Константинополю и начал масштабные приготовления к ещё одной всеобщей осаде. В 715 году до императора Анастасия II дошли вести, что мусульмане вырубают целые леса в Ливане, «Земле Кедра», и строят тысячи военных кораблей для предстоящей экспедиции.²³⁰ Римские суда отправились перехватить и атаковать арабов на острове Родос. Сразу после этого сражения придворный посол, возвращавшийся из Дамаска, доложил, что «сарацины готовят морское и сухопутное вооружение такое, какого не знала ни прошлая история, ни нынешнее воображение».²³¹До 200 тысяч мусульманских бойцов направлялись к Константинополю: 120 тысяч по суше, 80 тысяч по морю.

Предвидя надвигающуюся бурю, Анастасий начал спешно восстанавливать и усиливать стены Константинополя, устанавливать на них катапульты и другие осадные орудия, создавать запасы продовольствия, задача поистине титаническая для города, в котором тогда проживало до полумиллиона человек. Жителей, не сумевших запасти еды на три года, эвакуировали. Пытаясь спасти Константинополь, император предложив халифу большую дань золотом. Это не помогло; на этот раз ничего, кроме полной капитуляции перед исламом, не устраивало.

Увы, мечте Аль-Валида о завоевании Константинополя не суждено было сбыться: в 715 году – в том же году, когда он приговорил Петра к смерти, – халиф умер в возрасте сорока семи лет. Но его брат и преемник Сулейман, ещё один сын Абд аль-Малика, разделял его амбиции и благодаря другому пророчеству²³² продолжил подготовку к войне с ещё бо́льшим рвением. Он продолжал притеснять христиан. Однажды, посетив Медину, он подарил своим местным фаворитам четыреста греческих рабов; они «не придумали ничего лучше, чем убить их», как язвительно заметил мусульманский поэт в своих стихах.²³³ Тех, кого завоевывали его войска, либо принуждали принять ислам, либо полностью раззоряли. Сулейман написал правителю Египта и приказал ему «доить верблюда [имеется в виду коренное население – копты-христиане] до тех пор, пока он не перестанет давать молоко и не начнет давать кровь».²³⁴ Его сборщик налогов Усама ибн Зайд «использовал особенно варварские методы, чтобы выжимать деньги из христиан. Раскаленными железными прутьями он наносил символ на тело каждого налогоплательщика. Если у монаха или христианина-мирянина не было этого знака, Усама сначала отрубал жертве руки, а затем обезглавливал её. Многие христиане принимали ислам, чтобы избежать наказания и освободиться от уплаты дани».²³⁵

Когда всё было готово, Сулейман призвал своего младшего брата Масламу и повелел ему возглавить объединённые силы ислама против Константинополя со словами: «Оставайся там, пока не возьмёшь город или пока я не отзову тебя».²³⁶

Молодой эмир принял эту честь: вскоре «я войду в этот город, зная, что он – столица христианства и его слава; моя единственная цель вхождения в него – возвысить ислам и унизить неверие».²³⁷ В конце 715 года Маслама, во главе 120 тысяч джихадистов, пересёк границу Восточной Римской империи и, «с мечом и огнём, положил конец Малой Азии», – писал почти современный летописец.²³⁸ Затем он расположил свои войска на зимовку…

В это время затишья Маслама встретился с византийским военачальником Кононом (род. в 685 г.). Он свободно говорил на греческом и арабском языках, был хорошо знаком с мусульманами и всю свою жизнь сражался с ними, начиная с родного города Мараш на севере Сирии.²³⁹ Впервые захваченный Халидом ибн аль-Валидом в 637 году, Мараш был укреплён мусульманскими воинами и десятилетиями использовался как база для набегов на Византию, пока не был отвоёван христианами вскоре после неудачной Первой осады, когда и родился Конон. Почти сразу же исламские набеги возобновились, пока в 694 году эмир Мухаммед ибн Марван полностью не уничтожил пограничный город и, по словам Конона, которому тогда было девять лет, «обезглавил множество христиан».²⁴⁰

Привыкший к сражениям с мусульманами, Конон вскоре прославился как «эксперт в военном искусстве», и его слава достигла Константинополя.²⁴¹ Он быстро поднялся до высших эшелонов военной иерархии и, как говорили, был любимцем императора Анастасия. Однако в ноябре 715 года Анастасий был свергнут, удалился в монастырь, а Конона отправили, а некоторые бы сказали, – сослали, в батальон в Исаурии, неподалёку от того места, где Маслама зимовал в Анатолии. После своеобразной игры в кошки-мышки с огромной мусульманской армией Конон встретился и начал переговоры с Масламой. Указав на своё происхождение как «единоверца-араба» и припомнив обиды, нанесённые ему константинопольским двором, Конон выразил готовность предать византийцев, и вскоре они заключили сделку: Маслама поможет Конону добраться до Константинополя и окажет военную поддержку, чтобы тому стать императором; а взамен византийский военачальник откроет ему городские ворота. Маслама немедленно отправил послов, чтобы сообщить жителям Константинополя, что мусульманская армия «оставит вас, вашу страну, вашу религию и ваши церкви в покое» только в том случае, если они признают его нового вассала «императором».²⁴²

В Константинополе имелись свои внутренние проблемы, и город был сильно разделён. По прибытии Конон заставил императора Феодосия – который два года назад узурпировал власть у Анастасия – отречься. Жители быстро осознали, что тридцатидвухлетний генерал, известный своей доблестью, – лучший человек для защиты от надвигающейся бури, и провозгласили его императором. В конце марта 717 года в соборе Святой Софии – или «Святой Премудрости», одной из старейших и величайших христианских церквей – Конон был коронован императором Львом III, и под этим именем вошёл в историю.

К этому времени Маслама и его армия пересекли Геллеспонт у Абидоса и находились во Фракии. Разграбив и опустошив ещё несколько городов, мусульмане наконец достигли стен Константинополя и окружили его летом 717 года. Узнав, что Лев стал императором, Маслама с нетерпением отправил посланников, чтобы узнать, когда сириец опустит городские ворота. Лев ответил: «Никогда». Потрясённые посланники спросили, действительно ли Лев собирается предать своего более могущественного союзника. «Я считаю, что в разрыве с ним заключается возвышение христианства, а защита христианства – лучшая награда», – ответил новый император.²⁴³ Более того, если Маслама немедленно не уйдёт и не перестанет нападать на христиан, «он столкнётся с настоящей войной, которая будет сильно отличаться от той, которая была раньше». Сулейман, глава мусульманской миссии, был в отчаянии: «Если эмир Маслама узнает об этом, клянусь Аллахом, он меня убьёт!» – воскликнул посланник. «Твоя смерть для меня менее значима, чем потеря моей империи», – хладнокровно ответил новый защитник христианского мира и покинул переговоры. Разумеется, когда Маслама услышал об этом «великом бедствии», его «гнев был безграничен», как отмечает мусульманский летописец, и, как и предсказывал несчастный вестник, его распяли.²⁴⁴

В то время как греческие источники подтверждают, что император «обманул» Масламу, который «ждал исполнения обещаний Льва»,²⁴⁵ мусульманские источники безжалостны к эмиру:²⁴⁶ аль-Табари заключает, что Лев обманул Масламу, словно тот «был игрушкой в руках женщины».²⁴⁷ В защиту Масламы можно сказать, что мысль, будто «родственные» арабы, номинальные христиане-семиты, могли легко встать на сторону мусульманских арабов против Рима, была логически обоснованной (как видно из больших надежд и неудачных попыток мусульман обратить христианского арабского вождя Джаблу при Ярмуке). Более того, основываясь на своём жизненном опыте общения с мусульманами, Лев, вероятно, знал, что они приветствуют такие уловки, и использовал это с большим эффектом.

15 августа 717 года Маслама начал обстрел города. Боевые тараны, катапульты и другие осадные орудия, перевезенные сюда за сотни миль на тысячах мулов и верблюдов, с огромной силой обрушились на каменные стены Константинополя, но без особого результата. Стены были построены Константином Великим, как оборонительные укрепления вокруг его Нового Рима. Последующие императоры продолжали укреплять город, возводя более высокие и толстые стены, так что к моменту прихода ислама город был окружён рядами огромнейших стен. Поскольку они выдержали бесчисленные осады за века – включая недавнюю Первую осаду (674–678), то Лев знал, что, пока морские пути остаются открытыми, город устоит. Маслама ответил блокадой. Он приказал вырыть траншеи вокруг своего лагеря, чтобы предотвратить внезапные вылазки из Константинополя, позволил своим людям разграбить всю округу и ждал, когда 1.800 судов с дополнительными 80 тысячами бойцов подойдут к Босфору и окружат город.

Мусульманский флот подошёл две недели спустя, 1 сентября, тяжело нагруженный снаряжением и крайне неповоротливый (арабы в то время ещё почти не имели морского опыта, особенно в сравнении с греками). Внезапно Лев приказал убрать массивную цепь, обычно перекрывавшую вход в Золотой Рог. «Пока [мусульманские корабли] колебались, воспользоваться ли открывшимся проходом… орудия разрушения уже двинулись в путь».²⁴⁸ Лев выслал против исламского флота «огненосные суда». По словам Феофана, они мгновенно подожгли неприятеля: «одни корабли, объятые пламенем, выбросило к морским стенам, другие пошли ко дну вместе с экипажами, третьи, ярко пылая, неслись вниз по течению».²⁴⁹

Дело приняло ещё худший оборот, когда до Масламы дошла весть, что халиф, его брат Сулейман, скончался от «несварения желудка» (якобы съев подряд две корзины яиц и инжира, а на десерт костный мозг с сахаром). Новый халиф, ‘Омар ибн ‘Абд аль-‘Азиз (двоюродный брат Сулеймана, известный строгим соблюдением шариата),²⁵⁰ казался больше озабоченным укреплением уже имеющихся границ ислама, нежели их расширением, и поначалу не уделял внимания нуждам осаждавшей армии. Это, впрочем, ничего не меняло: Сулейман ещё при жизни сказал младшему брату: «Оставайся там, пока не возьмёшь город или пока я не прикажу тебе вернуться». Первого не произошло, а второе стало и вовсе невозможно. Маслама остался, и пришла зима.

Мусульмане не в первый раз осаждали Константинополь и были хорошо подготовлены. Вторгшаяся армия изначально имела обильные припасы и пополнила запасы за счёт грабежа многочисленных городов на пути к столице. Несколько караванов также доставили пшеницу для посева и сбора урожая – мудрый шаг, поскольку к тому времени фракийская местность была так основательно разорена, что её невозможно было использовать для обеспечения питанием. Первоначальный план состоял в том, чтобы дождаться, когда Константинополь начнёт голодать. Однако уничтожение флота сделало блокаду невозможной: христиане продолжали подвозить продовольствие морем, время работало на них, а не на мусульман.

Затем, как пишет Феофан, «настала одна из самых жестоких зим, какие только помнила память людская; сто дней земля была покрыта снегом».²⁵¹ Масламе оставалось лишь уверять своих истощённых и полузамёрзших воинов: «Скоро! Скоро придёт подкрепление и провиант!».²⁵² Но подкрепления не было, как и провианта. Хуже того, воинственные кочевые племена болгар (от которых и получила имя нынешняя Болгария), привычные к местному климату и рельефу, начали нападать на любой мусульманский отряд, который отваживался выйти из голодного лагеря в поисках пищи.

К весне мусульманские подкрепления и припасы наконец прибыли по суше и морю. Но ущерб уже был нанесён; мороз и голод взяли своё с мусульман, расквартированных у стен Константинополя. «Поскольку арабы были крайне голодны, пишет Феофан, они съели всех своих мёртвых животных: лошадей, ослов и верблюдов. Некоторые даже говорят, что они клали мёртвых людей и собственный навоз в сковороды, замешивали это и ели. Сверх того, на них обрушилась болезнь, напоминающая чуму, и уничтожила бесчисленное множество».²⁵³

Тем не менее, мысль о том, что огромная армия, на сбор которой ушли годы и которая истощила ресурсы всего халифата, уже стоит под стенами главного врага ислама, оказалась для Омара II слишком соблазнительной, и он не мог отдать приказ об отступлении. Новый халиф прекрасно понимал: нет лучшего способа укрепить свой авторитет, чем завоевать это последнее неверное царство, которое вот уже почти столетие оставалось занозой в боку ислама. А потому, пока сухопутная армия залечивала раны, в портах Александрии и Ливии спешно подготовлялся новый флот из восьмисот кораблей. Он подошёл ночью и сумел перекрыть Босфор. Получив урок с греческим огнём, корабли благоразумно держались на расстоянии.

Казалось, для Константинополя наступает начало конца, но спасение пришло внезапно и оттуда, откуда его меньше всего ждали, – экипажи, нового флота халифата, состояли не из арабов-мусульман, а из египетских христиан. Поскольку боевые силы халифата были сильно растянуты, а многие погибли за время осады, халифу не оставалось ничего, кроме как полажиться на призывников-неверных (неясно, были ли они бойцами или, скорее, гребцами). К великому огорчению Омара, египетские моряки «из обоих флотов, сговорившись между собой, ночью захватили шлюпки с транспортных судов и перебрались в Город, приветствуя императора; при этом море, – пишет Феофан, – казалось усеянным древесиной».²⁵⁴

Мусульманские военные галеры не только потеряли значительную часть личного состава, но сверх того бежавшие копты предоставили Льву полезную информацию о мусульманских формированиях и планах. Получив новые сведения Лев снял заграждение и выпустил огненосные корабли. Последовавшая за тем битва, учитывая нехватку людей и хаос, воцарившийся после бегства египтян, скорее напоминала поспешное бегство охваченных пожаром мусульманских кораблей.

Стремясь закрепить победу, Лев приказал преследовать отступающий мусульманский флот. Соседние булгарские племена, которые не питали особой любви к христианской империи, но к новым захватчикам относились и того хуже. Побуждаемые щедрыми «подарками и обещаниями» Льва, они напали и уничтожили до двадцати двух тысяч голодных и измученных боями мусульман.²⁵⁵ В довершение всего был искусно распространён слух, будто «франки, неведомые народы латинского мира, движутся по морю и по суше на защиту христианского дела и скоро придут на помощь».²⁵⁶ (Франки действительно придут, но только через 380 лет; а пока мусульмане сами придут к франкам – об этом следующая глава).

И вот, наконец, халиф Омар II понял, что всё потеряно. Маслама, который, должно быть, очень радовался, получив такой приказ, начал отступление. 15 августа 718 года – ровно через год после начала осады²⁵⁷ – осада Константинополя была снята. Но беды мусульман ещё не закончились. Природа, а по мнению греков, сам Бог, вступили в битву, ужасный шторм поглотил множество кораблей в Мраморном море; а пепел от извержения вулкана на острове Санторини поджёг другие. Из 2.560 судов, уходивших обратно в Дамаск и Александрию, по преданию, уцелело лишь десять, и из них половину захватили ромеи, так что до халифа дошло только пять кораблей, чтобы поведать о катастрофе. Из 200 тысяч мусульман, отправившихся на завоевание христианской столицы, к которым весной присоединились подкрепления, домой по суше вернулось лишь около 30 тысяч человек.²⁵⁸

Неожиданное спасение Константинополя – особенно на фоне морских бурь и извержений вулканов, преследовавших и поглощавших бегущих неверных, – привело к появлению народной веры в то, что божественное провидение вступилось за христианский мир, спасая его от «ненасытных и крайне порочных арабов», как говорили современники.²⁵⁹

Мстительный Омар, не сумев подчинить себе неверных, живущих по ту сторону границы, поспешил обрушить свой гнев на неверных, находившихся под его властью, наложив коллективное наказание, которое до сих пор применяется к неверным меньшинствам в мусульманском мире.²⁶⁰ По словам летописца Bar Hebraeus: «Из-за позора, который навлекли на себя арабы, отступив от Константинополя, в сердце Омара вспыхнула великая ненависть к христианам, и он жестоко преследовал их».²⁶¹ Феофан приводит подробности:

– В том же году [когда была снята осада], после сильного землетрясения в Сирии, Омар запретил употребление вина в городах и начал принуждать христиан к обращению в ислам. Тех, кто соглашался, он освобождал от налога [джизьи], а тех, кто отказывался, он убивал, и так появилось много мучеников… Он написал письмо о вере, адресованное императору Льву, в надежде убедить его принять ислам.²⁶²

Подобные письма, отправленные новоиспечёнными халифами неверным правителям с призывом отречься от своих верований и принять ислам, были обычным делом и написаны по образцу посланий Мухаммеда Ираклию. Лев ответил собственным письмом, «первым известным византийским текстом, опровергающим ислам, и оно демонстрирует знание предмета значительно шире, чем у других современных полемистов».²⁶³ В нём Лев, «будучи столь же ревностным в своей христианской вере, сколь Омар в своей», опровергал ислам на основе христианского Евангелия, а также самого Корана.²⁶⁴

Обычное христианское удивление о том, как мусульмане могут верить в пророка Мухаммеда, «чудовищное самозванство» которого казалось очевидным, было лишь одним из многочисленных критических замечаний откровенного императора:

– Я не могу умолчать и о мерзком разрешении, которое дал вам ваш законодатель [Мухаммед], сравнивший (мне стыдно это произносить) супружеское общение с женами с пахотой поля [Коран 2:223]. Вследствие этого дозволения многие из вас приобрели привычку умножать своё «общение» с женщинами так, словно речь идёт о вспашке полей. Не могу я забыть и о целомудрии вашего пророка и о том полном хитрости способе, которым он соблазнил женщину Зайнаб.²⁶⁵ Но из всех этих мерзостей самая ужасная – приписывать Богу авторство всех этих гнусных дел; именно это и стало причиной появления у ваших соотечественников столь отвратительного закона. Есть ли большее богохульство, чем утверждать, будто Бог – причина всего этого зла?²⁶⁶

Что касается рая, писал Лев, «мы [христиане] не ожидаем найти там источники с вином, мёдом или молоком. Мы не ждём там совокупления с женщинами, остающимися вечно девственными, потому что мы не верим в такие глупые сказки, порождённые крайним невежеством и язычеством. Но для вас, предавшихся плотским порокам и никогда не знавших ограничений в них, для вас, предпочитающих свои удовольствия всему доброму, именно по этой причине небесное царство не имеет значения, если оно не населено женщинами для плотских утех, то есть гуриями.²⁶⁷

Лев, в некотором роде защитник прав человека в духе Средневековья, укорял Омара, что ему «следовало бы стыдиться того, что в наше, уже столь позднее время, когда Бог освободил человеческий род, разорвав узы закона, ты объявляешь себя поборником обрезания». Хуже того: если в древнем законе обрезание имело символическое значение только для мужчин, но «у вас не только мужчины, но и женщины, независимо от возраста, подвергаются этой постыдной практике».²⁶⁸

Наконец, для императора разница между миром Христа и джихадом Мухаммеда была подобно отличию света от тьмы:²⁶⁹ «Вы называете “Путём Бога”²⁷⁰ – эти опустошительные набеги, которые несут смерть и плен всем народам. Вот ваша религия и её воздаяние [смерть и разрушение]. Вот ваша слава, взгляните на неё – вы, притворяющиеся, что живете ангельской жизнью».²⁷¹

Несмотря на столь обстоятельный ответ, Лев не питал иллюзий: его слова не услышат. Ибо чего «можно было ожидать от тебя, когда я вижу, что даже сейчас ты, охваченный фанатизмом, достойным язычника, проявляешь такую жестокость по отношению к Божьим [христианам] верующим, стремясь заставить их отпасть от веры и предать смерти всех, кто сопротивляется твоим замыслам, так что ежедневно сбывается предсказание нашего Спасителя: «наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу» [Ин.16:2]. Ибо вы далеки от мысли о том, что, убивая всех, кто вам сопротивляется, вы обрекаете себя на вечную смерть».²⁷²

Согласно одному христианскому источнику X века, когда Омар прочитал ответ Льва, то «очень смутился». Но в конце концов «письмо произвело на него весьма благотворный эффект. С этого момента он стал относиться к христианам с большой добротой. Он улучшил их положение и был очень благосклонен к ним, так что повсюду можно было услышать слова благодарности в его адрес».²⁷³ То, что он был убит примерно через два года после переписки с Львом, придаёт этому утверждению некоторую достоверность. Согласно официальной мусульманской версии, Омар инициировал ряд реформ, которые значительно снизили налоговое бремя его подданных, сократив тем самым доходы аристократии, которые, недовольные этим, и организовали его убийство в 720 году. Естественно, если бы эти реформы были связаны со смягчением отношения к христианам, то у заговорщиков было бы ещё больше причин убить халифа-отступника. Ещё один интересный факт, над которым стоит поразмыслить: согласно арабским хроникам, в последние моменты перед смертью Омар «простил» своего убийцу, ничтожного раба, отравившего его, и даже помог ему сбежать – удивительно «христианский» поступок для главы империи, которая до этого была безжалостной военной машиной, стремившейся поработить и ограбить всех и каждого.²⁷⁴

Как бы то ни было, ущерб был нанесён, а урок усвоен. Пройдёт ещё семь столетий, прежде чем какая-либо исламская держава снова попытается разрушить каменные стены заклятого врага ислама. «Экспедиции отправлялись, как и прежде, больше не пытаясь напасть на Константинополь, то есть теперь не предпринималось никаких стратегических усилий уничтожить или победить противника. Ежегодные набеги с моря и суши стали главной особенностью этой войны». Тем не менее «завоевание Константинополя [должно было оставаться] трансцендентной, религиозной целью для мусульман, особенно после того, как в 717–718 годах им не удалось этого сделать».²⁷⁵

Действительно, масштаб этого поражения напрямую повлиял на кодификацию джихада. «Мы должны помнить, что сам исламский закон войны сформировался в этот период, во многом в ответ» на неудачную и унизительную осаду.²⁷⁶ Убеждённые в том, что халифат не выполняет свой долг перед Византией, суровые и радикально настроенные мусульманские улемы отправлялись на христианско-мусульманскую границу в Анатолии и проводили там всю свою жизнь. В конце концов граница стабилизировалась вдоль горного хребта Тавр. Мусульманская сторона стала называться рибат, или граница с неверными, а их последователи – мурабитун, то есть те, кто посвятил себя джихаду на опасных границах.²⁷⁷ Там они сопоставляли, проверяли подлинность и изучали учение Мухаммеда о джихаде, а затем применяли его на практике, совершая постоянные набеги на римлян. Эти типичные джихадисты-«одиночки» ясно давали понять как в своих трудах, так и в действиях, что отдельные мусульмане не могут ждать, пока имам объявит джихад неверным, или полагаться на него. Эта идея жива и по сей день. Мухаммед сказал: «В каждой общине есть своё монашество (рахбания), и монашество моей общины – это джихад на пути Аллаха». Таким образом, эти [мусульманские] монахи-воины на столетия опередили военные ордена крестоносцев.²⁷⁸

Даже самый древний сохранившийся арабский трактат о джихаде – «Китаб аль-Джихад» – составил один из этих пограничных бойцов, Абдаллах ибн аль-Мубарак. Он родился через десять лет после провала 717–718 гг., и посвятил всю жизнь изучению и ведению джихада на анатолийской границе до самой смерти в 797 году. Он и другие ревнители стали легендами и вдохновляют поколения джихадистов до сегодняшнего дня. Например, Али ибн Бакр, живший на арабо-византийской границе в VIII веке, был однажды ранен в бою так, что внутренности вывалились ему на седло. Он запихал их обратно, перевязал чалмой и, крича «Алла̄ху акбар», зарубил ещё тринадцать врагов.²⁷⁹ Сам Абдаллах ибн аль-Мубарак служил образцом добровольческого рвения. Его благочестие и аскетизм придавали ему огромную силу» – «во время битвы он ревел, как бык или корова, которых ведут на заклание» – и «даже после смерти его соратники продолжали черпать в нём силы».²⁸⁰ Его «Книга о джихаде» остаётся классикой среди воинствующих мусульман по всему миру.

Конечно, всё не сводилось к аскезе и рёву – были и привычные приманки. Ранние исламские апокалиптические тексты, которые жадно читали пограничные джихадисты, обещали при грядущем взятии Константинополя «золото, драгоценности и девственниц» и предрекали, что победители «будут наслаждаться 70 тысячами [христианских дев] во Дворце столько, сколько пожелают».²⁸¹

Вторая осада Константинополя готовилась долгие годы, имела полную поддержку халифата и сопровождалась пророческими предсказаниями. То, что восточно-православное христианское царство смогло дать отпор доселе непобедимым силам ислама, является одним из самых решающих моментов в истории Запада. Как мы видели в предыдущей главе, после поражения римлян в битве при Ярмуке, обширные территории открылись для ислама, и тысячи квадратных миль были навсегда утрачены. Если бы Константинополь – оплот на восточном фланге Европы – пал, то значительная часть или даже вся Европа могла бы стать северо-западным придатком халифата уже в VIII веке (что значительно сократило бы объём этой книги). Самые ранние летописцы знали об этом и называли 15 августа, день снятия осады, «вселенской датой», то есть днём, когда всем христианам надлежало радоваться.²⁸²

Не стоит забывать и того, кто обеспечил эту победу: «Своим успешным сопротивлением Лев спас не только Византийскую империю и восточный христианский мир, но и всю западную цивилизацию», – говорит историк А. А. Васильев.²⁸³Однако, в соответствии с превратностями и иронией византийской истории – не зря слово «византийский» стало означать «запутанный» – к моменту смерти Льва «в православных хрониках он изображался немногим лучше сарацина», в основном из-за его роли в споре об иконоборчестве.²⁸⁴ В то время как другие защитники христианского мира были увековечены в памяти потомков, Льву было суждено подвергнуться едва ли не анафеме – прискорбный факт, способствовавший исторической путанице вокруг этого в остальном важнейшего события.

Продвигаясь на север, в Европу, мусульмане «не оставляли без внимания ни одного места, не разорив его и не завладев его богатствами, ибо сердца неверных были поражены ужасом – Аль-Маккари, мусульманский историк²⁸⁵

…а люди Севера стояли неподвижно, словно стена, словно пояс из сплошного льда, который не растопить, и рубили арабов мечом,²⁸⁶ – Латинская хроника около 754 года.

Когда мы в последний раз оставили Мусу ибн Нусайра, был уже 709 год, и омейядский наместник уже покорил всю Северную Африку. Оглядевшись вокруг, он «не увидел больше ни врагов для нападения, ни народов для подчинения», пишет аль-Маккари. Тогда Муса «написал своему вольноотпущеннику Тарику, который был правителем Танжера, и приказал ему и его войскам приготовиться к вторжению в лежащую напротив землю аль-Андалус»²⁸⁷ – то есть в Испанию.²⁸⁸

Как и почти все земли, завоёванные исламом в предыдущих главах, Испания к моменту вторжения была христианской уже несколько столетий²⁸⁹ (при заметном еврейском меньшинстве). В начале V века вестготы²⁹⁰ – одно из многих языческих германских племён, захлестнувших Западную Римскую империю, – обосновались на Пиренейском полуострове. Хотя сначала они придерживались арианства, к 589 году они приняли ортодоксальное (в западном смысле – католическое) христианство и полностью ассимилировались в нём.

Первые разведывательные отряды Мусы в Испанию вернулись, рассказав о невиданных красотах – как одушевлённых, так и неодушевлённых, – ещё больше разжигая мусульманскую алчность.²⁹¹ Во время одного из рейдов 710 года мусульмане «совершили несколько набегов на материк, получив богатую добычу и множество пленных, столь красивых, что Муса и его спутники никогда не видели подобных».²⁹²

Чувство, однако, не было взаимным. Похоже, самые западные народы Европы смотрели на новообращённых ислама – берберов – примерно так же, как самые восточные смотрели на первых арабов-мусульман: с крайней неприязнью. По словам аль-Маккари,

– Когда какие-нибудь разрозненные берберские племена, жившие на северном побережье Африки, приближались к морю, страх и смятение греков²⁹³ возрастали, они бежали во все стороны, опасаясь вторжения, и ужас перед берберами так глубоко укоренился в их природе, что позднее стал отличительной чертой их характера. Берберы же, узнав об этой ненависти и враждебности андалусцев к ним, платили им тем же, и это в значительной степени объясняет, почему ещё долгое время после того едва ли можно было найти бербера, который не ненавидел бы андалусца всем сердцем, и наоборот.²⁹⁴

Оказавшись на испанской земле, «сердечная ненависть» исламизированных берберов проявилась в полной мере. Так, во время одного из ранних рейдов берберский вождь «поджёг их дома и поля, сжёг также церковь, особенно почитаемую ими, зарубил мечом всех встреченных жителей, взял немногих в плен и благополучно вернулся в Африку».²⁹⁵

Успешные набеги ещё больше разожгли мечты о полном завоевании. К концу апреля 711 года Тарик был готов. Во главе «семитысячного войска, состоявшего преимущественно из берберов и рабов, и лишь немногих настоящих арабов»,²⁹⁶ он совершил свой судьбоносный переход через Гибралтарский пролив и высадился на скале, которая с тех пор в честь завоевателя называется Гибралтар («Гора Тарика» по-арабски). Чтобы исключить всякую мысль об отступлении, Тарик сразу по прибытии на европейскую землю приказал сжечь все лодки: «Мы пришли сюда не для того, чтобы возвращаться. Либо мы победим и утвердимся здесь, либо погибнем».²⁹⁷

Захватчики принялись опустошать землю, стараясь посеять в сердцах неверных максимально возможный ужас. Особенно показательна одна история, сохранённая в самой древней мусульманской хронике завоевания Испании – у Ибн ‘Абд аль-Хакама (р. 803):

– Когда мусульмане обосновались на острове, они не нашли там жителей, кроме виноградарей. Они взяли их в плен, а затем зарезали одного из них, разрезали на куски и варили, пока остальные его товарищи смотрели. Затем они подменили мясо человека на съедобное и ели подмененное, на глазах у виноградарей, которые были уверены, что мусульмане поедают их товарища.²⁹⁸

Когда их отпустили, перепуганные христиане бежали и «сообщили жителям Андалуса, что мусульмане питаются человеческой плотью», вызвав панику по всей округе.²⁹⁹

Королю Родриго в Толедо, столице вестготской Испании, быстро отправили послание: «На нашу землю вторглись люди, чьё имя, страна и происхождение неизвестны». Мы даже не знаем, откуда они пришли – упали ли они с небес или возникли из-под земли!»³⁰⁰ Возглавив армию вооружённых дворян, Родерик отправился навстречу мусульманской армии, которая к тому времени пополнилась ещё пятью тысячами воинов из Африки, и в общей сложности насчитывала двенадцать тысяч бойцов, собравшихся у водоёма на юге Испании, предположительно у реки Гвадалете.

Тарик, увидев приближающуюся христианскую армию, собрал своих людей и воодушевил их: «Вам не куда бежать – враг перед вами, море за вами. Клянусь Аллахом! Для вас нет спасения, кроме как в вашем мужестве и упорстве».³⁰¹ Однако и в этот раз за благочестивыми речами скрывались плотские побуждения. Тарику удалось объединить две самые заманчивые награды – несметные богатства и красивых женщин – и использовать стереотип о европейских женщинах, жаждущих, быть изнасилованными, в одном кратком предложении: «Вы, должно быть, слышали множество рассказов об этом острове, вы должны знать, как греческие девы, прекрасные, как гурии [сексуальные, небесные женщины], с шеями, сверкающими бесчисленными жемчугами и драгоценностями, с телами, одетыми в туники из дорогого шёлка, усыпанного золотом, ждут вашего прибытия, возлежа на мягких ложах в роскошных дворцах коронованных особ и принцев». А затем, Тарик напомнил о беспроигрышной сделке с Аллахом: если какой-нибудь мусульманин «бросится в бой, подобно храбрецу» и погибнет в сражении, то «знайте, что награды Аллаха ждут вас» в раю.³⁰²

Когда два войска столкнулись, Тарик заметил Родерика и закричал: «Это король христиан!» – после чего мусульмане бросились в яростную атаку на вестготов.³⁰³ Сведения о том, что произошло дальше, отрывочны и противоречивы, но ясно, что среди испанской знати возникли разногласия и что один или несколько отрядов покинули Родерика в разгар битвы. В любом случае мусульмане одержали решительную победу над западными готами. «Аллах убил Родерика и тех, кто с ним», – говорит аль-Хакам, – «и открыл³⁰⁴ путь для мусульман; и никогда на Западе не было более кровавой битвы, чем эта – ибо мусульмане не убирали свои ятаганы три дня».³⁰⁵ Король либо пал в бою, либо погиб вскоре, а остатки войск отступили. Другим не так повезло: «Так велико было число готов, погибших в битве, что ещё долгое время после победы кости павших покрывали поле сражения».³⁰⁶ Так закончилось «почти триста пятьдесят лет правления готов в Испании», – заключает Хроника 754 года.³⁰⁷ Меченосец Родерика, Пелагий, более известный как Пелайо, отступил на север полуострова, в суровые горы Астурии, откуда вскоре начнётся новая и долгая глава (см. главу 6) мусульмано-христианских сражений.

«Аллах наполнил сердца мушриков [политеистов, или христиан] ужасом и тревогой, и их смятение значительно усилилось, когда они увидели, как далеко Тарик проник в их страну», – пишет аль-Маккари.³⁰⁸ Вождь мусульман снова встретился и снова победил остатки сил Родерика при Эсихе, после чего всё организованное сопротивление рухнуло. Чем больше падали, тем больше слеталось стервятников, и «когда люди по ту сторону пролива [в Африке] услышали об успехе Тарика и о богатой захваченной добыче, они стекались к нему со всех сторон и пересекали море на всех судах или лодках, которые могли захватить. Армия Тарика, значительно усиленная, вынудила христиан запереться в своих замках и крепостях и, покинув равнины, укрыться в горах».

Так продолжалось и далее; Тарик продвигался далее на север, в Испанию, «не пропустив ни одного места, чтобы не разрушить его, и завладеть богатствами, ибо Аллах Всемогущий вселял ужас в сердца неверных».³⁰⁹ Подобно своим восточным единоверцам предыдущего века, первые христиане Иберии видели в мусульманских захватчиках только безбожных головорезов, движимых исключительно грабежом и насилием, и не думали, что они стремятся завоевать страну навсегда, и уж точно не во имя какой-то новой религии;³¹⁰ «им казалось, что целью [Тарика] было лишь добыть трофеи и затем вернуться в свою страну».³¹¹

Это не вовсе не означало, как предполагают некоторые современные западные историки, что Испания добровольно сдалась мусульманами, считая их правление не более суровым и, возможно, даже более мягким, чем у вестготов. Мусульманские летописцы часто пишут о том, как «христиане защищались с величайшей энергией и решимостью, и велик был урон, который они наносили в рядах верных». Так, в Кордове ряд знатных вестготов и их люди укрылись в церкви. Хотя «осаждённые не надеялись на спасение, они были настолько упрямы, что, когда им предложили жизнь при условии либо принятия ислама, либо уплаты джизьи, они отказались, и подожжённая церковь поглотила всех в пламени». Руины этой церкви стали местом «великого почитания» для последующих поколений испанцев, добавляет мусульманский летописец, из-за «мужества и стойкости, проявленных в борьбе за свою религию погибшими здесь людьми».³¹²

Но в Африке Муса «впал в великую злобу и зависть», услышав о продолжающихся подвигах Тарика; «и, опасаясь, что Тарик, продолжая завоевание, заберёт себе всю добычу и славу и ничего не оставит ему, отправил Тарику суровый выговор… вместе с приказом не двигаться с места, пока он не присоединится к нему».³¹³ Хотя Муса и восхищался доблестью берберов, но по-прежнему с недоверием относился к Тарику и его народу. «Берберы больше всего похожи на арабов своей активностью, силой, храбростью, выносливостью, любовью к войне и гостеприимством, – сказал он однажды, – но они самые вероломные из людей». У них нет веры, и они не держат слова».³¹⁴ Когда они встретились, арабский губернатор отчитал своего берберского подчинённого за то, что тот, по сути, затмил его; он публично выпорол его и даже рассматривал возможность казни. Когда Муса наконец спросил: «Почему ты ослушался меня?» – Тарик мудро ответил: «Чтобы служить исламу».³¹⁵ Они помирились, хотя бразды правления джихадом теперь были в руках Мусы, а на юго-западную оконечность Европы стекалось всё больше африканцев. И вот «сарацины основали своё дикое королевство в Испании, а именно в Кордове», – сокрушался анонимный летописец VIII века. Оттуда они продолжали продвигаться вглубь полуострова, пока даже «Толедо, победитель всех народов, не пал, захваченный измаильтянами».³¹⁶

Как и в случае с завоеванием арабами Сирии и Египта в предыдущем столетии, некоторые ранние мусульманские и христианские источники объясняют победу мусульман хитростью и террором. По словам аль-Хакама, «когда мусульмане завоевали Испанию, они разграбили её и совершили множество преступлений».³¹⁷ «Хроника 754 года» уточняет: «Пока он [Муса] таким образом наводил ужас на всех, некоторые оставшиеся города вынужденно просили мира; сарацины, обольстив их и посмеявшись над ними и проявив определённую хитрость, немедленно удовлетворили их просьбы.³¹⁸ Когда же впоследствии горожане отвергли то, что приняли из страха и ужаса, они пытались бежать в горы, где их ждали голод и разные виды смерти».³¹⁹

Как бы то ни было, Муса со своим войском продолжал пробивать себе путь к самым северным областям Испании, «разрушая по пути все церкви и разбивая все колокола», отмечает тот же мусульманский историк.³²⁰ К 715 году он стоял у подножия Пиренеев – ворот между Пиренейским полуостровом и собственно Европой. Точно так же, как он присматривался к Испании после полного покорения в 709 году Северной Африки, так и теперь, завоевав Испанию, амбициозный мусульманский военачальник и «большинство» мусульман «жаждали проникнуть в земли франков», то есть на север от Пиренеев, в Галлию.³²¹

Но этим планы не ограничивались. По мусульманской версии, «считается, с высокой уверенностью, что, опьянённый успехом, Муса задумал вернуться на Восток через Константинополь; с этой целью он намеревался выступить из аль-Андалуса во главе своих храбрых войск, пройти через бесчисленные христианские народы, населяющие великий континент [Европу], и прибыть ко двору восточных халифов» в Дамаск.³²² Иными словами, в 715 году, в самый разгар подготовки к осаде Константинополя (предыдущая глава), Муса, по-видимому, надеялся первым добраться до великого города и, возможно, даже взять его – но уже с запада, захватив по пути всё, что лежит между Испанией и Византией.

Его амбиции не остались незамеченными. Та же зависть, которую он испытывал к Тарику, действовала и против него. В 715 году Мусу отозвали в Дамаск. Он и его подчинённый-бербер проделали долгий путь через Северную Африку, привезя с собой тысячи верблюдов, нагруженных несметными сокровищами, и тридцать тысяч пленников в качестве дани Омейядам. К несчастью для Мусы, он прибыл как раз в тот момент, когда умер халиф Аль-Валид, благоволивший к нему. Новый халиф Сулейман, явно завидовавший успехам мусульманского завоевателя в Испании, отобрал всю добычу Мусы, «вывел его на площадь с верёвкой на шее» и бросил в тюрьму.³²³

В том же году, чуть позже Абдул Азиз, сын Мусы, оставшийся управлять Испанией вместо отца, был убит своими единоверцами по обвинению в отступничестве от ислама. Он славился тем, что брал в жены вестготских «дочерей королей и принцев, и обращался с ними как с наложницами, а затем безрассудно расставался»,³²⁴ но в конце концов женился на вдове короля Родерика. Завистливые мусульманские вожди обвинили её в том, что она оказывала влияние на эмира и пыталась обратить его в христианство. Поэтому однажды, когда Абдул находился в монастыре Санта-Руфина, превращенный к тому времени в мечеть, туда ворвались убийцы и расправились с ним. Они отправили его голову в Дамаск; после публично показа халиф Сулейман швырнул ею в опозоренного и сломленного теперь Мусу. Вскоре после этого, в 716 или 717 году, тот умер, возможно, в тюрьме. Таков был конец человека, который недавно лелеял надежды завоевать весь христианский мир для ислама.

О судьбе Тарика ничего не известно, но считается, что бербер, вызвавший не только зависть, но и презрение Сулеймана, умер в полной безвестности, возможно выпрашивая милостыню на Ближнем Востоке.

Завоеватели Испании были не первыми, кого постигла такая участь; многие из ранних героев ислама закончили бесславно, и не от рук неверных врагов, а от завистливых халифов. Это относится и к великому Халиду ибн аль-Валиду: после разграбления Ма‘раша в 637 году и триумфального возвращения с великолепной добычей (хотя позднее Ма‘раш отомстил, породив императора Льва III), – Халид стал так популярен, что тогдашний халиф Омар предпочёл убрать его с военной службы. А потому, на пике своей карьеры Меч Аллаха отправился на покой в Эмесу (Хомс), где и умер четыре года спустя в безвестности. На похоронах смущённый халиф сказал, что «я отстранил его не из подозрения, а потому, что народ слишком сильно чтил его, и я опасался, что люди будут полагаться на него (а не на меня)».³²⁵ Омар добавил, что даже назначил бы Халида своим преемником, если бы тот не умер раньше времени. Точно так же Амр ибн аль-Ас – ещё один герой Ярмука и завоеватель Египта – был дважды с позором отстранён от управления Египтом из-за прихотей халифов при совершенно неясных обстоятельствах.

Но Аллах не взирает на лица, и личности ничего не значат, когда речь идёт о джихаде, который продолжался без перерыва в Галлии, известной тогда как королевство франков. Изначально франки были германским племенем, переселившимся в римскую Галлию в V веке. С 500 года воинственные франки стали доминирующей силой в Европе. Для них «быть франком означало быть воином». Война, храбрость в бою и успех на поле боя были важнейшими составляющими королевского правления... Читая важнейших летописцев того времени, нельзя не заметить, что превосходство правителя основывалось на том, сколько противников он убил в бою лицом к лицу».³²⁶ Но в отличие от других варваров – например, остготов и лангобардов – франки перемешались с латинским христианским миром более чем за два столетия до этого и собирались стать «защитниками веры».

В 719 году мусульманский правитель Испании аль-Самх бин Малик аль-Хавлани захватил Нарбонну и «притеснял народ франков частыми битвами», как говорится в «Хронике 754 года»:

– Собрав свои силы… [аль-Самх] напал на Тулузу и осадил её, пытаясь взять город с помощью пращей и других орудий. Узнав об таком ходе событий, франки собрались под командованием Эда [герцога Аквитанского, также известного как Одо Великий], своего военачальника. Там, в Тулузе, пока боевые линии обеих армий вели ожесточённые бои, франки убили ас-Самха, предводителя сарацинских войск, вместе с частью его армии и преследовали оставшуюся часть, обратившуюся в бегство.³²⁷

После мусульманского поражения у стен Константинополя в 718 году разгром при Тулузе стал ещё одним сокрушительным ударом по престижу Омейядов; мусульмане Испании позднее веками оплакивали это ужасное поражение в стихах. Но папа в Риме праздновал победу и провозгласил Эда защитником христианства.

Осмелев, герцог Аквитанский провозгласил независимость от Франкского королевства, где с 717 года правил закалённый в боях Карл Мартелл, «человек, с юных лет показавший себя воином и знатоком военного дела»,³²⁸ и занятый в то время борьбой с язычниками-саксами, тевтонами и швабами на северных и восточных границах своего королевства. Чтобы предотвратить дальнейшие нападения мусульман и закрепить независимость от Карла, Эда заключил союз с неким Османом, вождём соседнего берберского племени, жившего к северу от Пиренеев. «Чтобы удовлетворить его желания», Эда выдал за Османа свою дочь, и, возможно, бербер впервые принял крещение.³²⁹

Что точно известно, так это то, что Османа возмущали сообщения о продолжающемся угнетении арабами берберов в Испании и Африке (хотя оба этих народа были мусульманами, но арабы по-прежнему смотрели на берберов свысока и плохо с ними обращались).³³⁰ Он охладел к джихаду против неверных – разве его народ не был мусульманами, но с ним по-прежнему обращались как с неверными? – и, подобно Эду, вступил в союз с целью освободиться от своих правителей в Кордове

Это было недопустимо. В 731 году новым наместником Испании стал Абдул Рахман аль-Гафики – «воинственный человек», выживший после битвы в Тулузе и затаивший особую злобу на королевство франков.³³¹ Он узнал, что Осман не только прекратил набеги, но и вступил в союз с неверными. Объявив его отступником, Абдул «в гневе снарядил войско для битвы и яростно преследовал» Османа в горах, где отступник, зная, что его ждёт в случае пленения, бросился в пропасть и разбился насмерть.³³² Христианскую жену бербера, дочь Эда Лампагию, «девушку необычайной красоты», схватили и вместе с отрубленной головой ее бывшего супруга отправили в Дамаск, чтобы она украшала гаремы халифа.³³³

Затем Абдул Рахман, «увидев, что земля заполнена его огромным войском, начал путь через скалистые горы басков, чтобы, пересечь равнины и вторгнуться в земли франков» Эда. Эд отправил срочное послание и просил помощи у человека, от которого недавно пытался отделиться, – Карла. Франкский вождь – он же мажордом дворца – посоветовал набраться терпения: «Если ты последуешь моему совету, ты не станешь прерывать их марш и не бросишься в поспешную атаку. Они подобны бурному потоку, который опасно сдерживать на пути. Жажда богатства и сознание успехов удваивают их доблесть, а доблесть значит больше, чем оружие или численность. Терпи, пока они не обременят себя тяжестью добычи.³³⁴ Обладание богатством внесёт раскол в их советы и обеспечит тебе победу».³³⁵

Не в силах спокойно смотреть, как опустошают его земли, Эд попытался дать бой под Бордо, но был разбит, а город разграблен; он попытался дать ещё одно сражение на реке Гаронне и вновь потерпел поражение – «настолько полное, что один лишь Бог ведал число павших и раненых».³³⁶ Отступив с позором, Эд бежал в Париж к Карлу. Теперь, когда некому было остановить захватчиков, в королевстве франков открылась новая глава бедствий; её лаконично описал анонимный, по-видимому, арабский, летописец:

– Люди Абдул Рахмана исполнились гордыни от многих побед и полностью полагались на доблесть и воинский опыт своего эмира. Итак, мусульмане сокрушили своих врагов, перешли реку Гаронну, опустошили страну и взяли бесчисленное множество пленных. И это войско пронеслось по всем землям, как опустошительная буря. Богатство сделало этих воинов ненасытными… Ибо всё уступало их ятаганам, пожиравших жизни [франков]. Все народы франков содрогнулись, видя эту ужасную армию, и обратились к своему королю Калдусу [Карлу], рассказав ему о разрушениях, причинённых мусульманскими всадниками, и о том, как они беспрепятственно скакали по всей Нарбонне, Тулузе и Бордо.³³⁷

Разрушения были огромными: «Память об этих опустошениях надолго сохранялась в преданиях, ибо Абдул-Рахман не щадил ни страну, ни людей», – пишет Edward Gibbon. «Самая богатая добыча нашлась в церквях и монастырях, разграбленных ими и преданных огню». «Увы, какое несчастье!» – ответили франки. «Какое унижение! Мы давно слышали об арабах и их завоеваниях; мы опасались их нападения с востока [если бы они смогли преодолеть стены Константинополя во время осады в 717–718 годах]: но теперь они завоевали Испанию и вторгаются в нашу страну с запада».³³⁸

К началу 730-х годов мусульмане уже захватили все крупные города франкского средиземноморского побережья между Пиренеями и Роной; они правили железной рукой. «В назидание другим [они] сожгли живьём епископа» в соседней Серданье в 730 году.³³⁹ Не довольствуясь этим, Абдул Рахман и его орды двигались всё глубже на север королевства франков, разоряя сельскую местность и грабя «каждую церковь и каждый монастырь на своём пути».³⁴⁰ Ближайшей целью стал Тур, где, по слухам, в базилике Святого Мартина – одном из самых священных мест западного христианства – хранились неисчислимые сокровища. «Чтобы посеять как можно больше ужаса и собрать как можно больше добычи, Абдул Рахман разделил своё войско, насчитывавшее, вероятно, около 80 тысяч человек,³⁴¹ на несколько колонн и послал их грабить».³⁴² Города падали один за другим, а халиф в Дамаске потирал руки от радости, получив, среди прочего, «рабов и рабынь, семьсот отборных девушек, а также евнухов, коней, лекарства, золото, серебро и драгоценные сосуды», сообщает аль-Хакам.³⁴³

Пока мусульмане сеяли хаос по всему королевству франков, Карл, обеспечив безопасность северных и восточных границ, начал собирать в Париже своих вассалов. С тридцатью тысячами закалённых в боях франков он выступил навстречу вражескому войску. Тем временем Абдул Рахман «разрушал дворцы, сжигал церкви и уже представлял, как разграбит базилику Святого Мартина Турского» по пути на север, сокрушается христианский летописец. «И вот тогда-то он оказался лицом к лицу с владыкой Австразии Карлом, могучим воином, с юных лет обученным всем премудростям военного дела».³⁴⁴

Так случилось, что в 732 году – ровно через сто лет после смерти исламского пророка Мухаммеда, через столетие, в течении которого мусульмане захватили тысяч миль христианских земель, – меч ислама оказался в самом сердце Европы, столкнувшись с главной военной силой континента – франками. Вторгшиеся орды состояли в основном из берберов, которые «сражались верхом, полагаясь на храбрость и религиозный пыл, которым компенсировали отсутствие у них доспехов и луков. У мавров были ятаганы и копья. Их обычным методом боя были массированные кавалерийские атаки, в которых они полагались на численное превосходство и храбрость, пытаясь одолеть врага. Эта проверенная тактика позволила им пройти тысячи миль и победить десятки противников. Их слабостью было то, что они умели только атаковать; но не умели и даже не имели понятия о защите».³⁴⁵

За исключением немногих конных дворян, таких как Карл, войско франков, перенявших римскую военную тактику, состояло в основном из пехоты. Опираясь на глубокие фаланговые построения и тяжелую броню – типичный пехотинец имел при себе около семидесяти фунтов железа³⁴⁶ – франки были столь же непоколебимы, сколь мусульмане подвижны. Помимо щитов, которые франки получали по достижении совершеннолетия, их вооружение состояло из мечей, кинжалов, копий и двух видов топоров: один для рубки, другой для метания – пресловутая франциска, которая настолько прочно связалась с франками, что непонятно, что первично – франки названы в её честь или наоборот?³⁴⁷

Прибыв в район между Пуатье и Туром, куда направлялись мусульмане, франки воспользовались преимуществами знакомой местности, густо поросшей лесом. Они заняли возвышенность, которая не только служила укрытием и позволяла скрыть их малочисленность, но и могла помешать ожидаемой атаке мусульманской кавалерии. Когда захватчики прибыли, две противоборствующие армии стояли друг напротив друга шесть или семь дней, не желая делать первый шаг. Абдул не был глупцом и понимал, что под кроной густого леса скрывается множество лучших воинов королевства франков. Хуже того, и как предсказал Карл, добыча мусульман теперь стала их проклятием: разграбив множество городов и церквей на своём северном пути, они были перегружены трофеями. Ни один отряд или племя не доверял другому охрану своей доли. Абдул использовал это время простоя, чтобы начать перевозку добычи на юг для сохранности. А Карл ждал, пока к нему прибудут дополнительные силы из самых дальних уголков его владений. Затем, 10 октября – европейский климат становился слишком холодным для африканцев и арабов, а их запасы и места, где они набирали себе пищу, истощились – Абдул начал битву. Атака за следовала за атакой, сопровождаемые громкими криками «Аллаху Акбар!».³⁴⁸Анонимный средневековый арабский летописец описывает битву в довольно эпических тонах:

– У реки Овар [Луара] сошлись два великих войска, говорящие на двух языках [арабском и латинском] и исповедующие две религии [ислам и христианство]. Сердца Абд ар-Рахмана, его военачальников и воинов переполнялись гневом и гордостью,³⁴⁹ и они первыми вступили в бой. Мусульманские всадники яростно и часто бросались на отряды мужественно сопротивляющихся франков. Многие пали смертью храбрых с обеих сторон ещё до захода солнца.³⁵⁰

Атака мусульман, состоявшая исключительно из диких и яростных натисков, оказалась неэффективной, поскольку «люди севера стояли неподвижно, как стена, они были подобны скованному льдом поясу, который невозможно было растопить, и убивали арабов мечами. Австразийцы [восточные франки], рослые и сильные, храбро сражались в гуще боя», – продолжает другой летописец.³⁵¹ Франки удержали строй и не пропустили всадников в тыл, на чём основывалась тактика кочевой кавалерии. Вместо этого они сомкнули ряды и, «выстроившись вокруг своего предводителя [Карла], повели за собой австразийцев. Их неутомимые руки опускали мечи в грудь [врагов]».³⁵²

Военный историк Victor Davis Hanson предлагает более практичный подход: «Когда источники говорят о „стене“, „ледяной глыбе“ и „непреодолимых рядах“ пехотинцев, следует представить живой вал из бронированных тел, прикрытых сомкнутыми щитами, почти неуязвимый, с направленным вперед оружием, способным поразить в живот любого исламского всадника, которому хватит глупости налететь на франков галопом». Как и ожидалось, битва превратилась в сущий кошмар: «Мусульмане наступали большими отрядами, рубили неуклюжих франков, стреляли из луков, а затем отступали, когда линия фронта противника продвигалась вперёд». Но в ответ «каждый франкский воин, подняв щит, вонзал копьё либо в ноги всадника, либо в морду и в бока его коня, а затем рубил и колол мечом, чтобы сбить всадника с седла, и всё это время бил щитом – тяжёлый железный умбон³⁵³ в центре щита сам по себе был грозным оружием – по открытым частям тела». Постепенно продвигаясь вперёд, франки продолжали топтать и добивать упавших всадников, стараясь при этом не терять друг друга из виду».³⁵⁴

В какой-то момент воины Аллаха окружили и отрезали Карла, но «он сражался так же яростно, как голодный волк, набросившийся на оленя. По милости Господа нашего он учинил великое избиение врагов христианской веры», – восхваляет летописец Denis. «Тогда впервые его нарекли „Мартелл“, ибо подобно молоту из железа, стали и всякого иного металла он сокрушал и поражал в битве всех врагов своих».³⁵⁵

Когда ночь опустилась на поле брани, две окровавленные армии разошлись и отступили в свои лагеря. На рассвете франки приготовились возобновить бой, но обнаружили, что мусульмане бежали под покровом тьмы. Их господин, Абдул, был убит в бою накануне, и берберы – освобождённые от его кнута и познавшие силу франков – очевидно предпочли жизнь и часть добычи мученичеству. Все они бежали на юг, по пути продолжая грабить, жечь и уводить в рабство всё, что попадалось. Зная, что сила его – в «стене изо льда», Карл не стал преследовать.

«Как и во всех кавалерийских сражениях, [поле боя] было усеяно тысячами раненых или умирающих лошадей, брошенной добычей, а также убитыми и ранеными арабами. Лишь немногих из раненых взяли в плен – из-за их склонности к убийствам и грабежам»³⁵⁶ В самых древних источниках приводятся астрономические цифры убитых мусульман – сотни тысяч, против совсем немногих убитых франков. Какими бы ни были истинные цифры, франков погибло значительно меньше, чем мусульман. Даже в арабских хрониках это сражение называют «мостовой из мучеников», подразумевая, что земля была усеяна трупами мусульман.

«Радостная весть вскоре разнеслась по всему католическому миру»,³⁵⁷ и сохранившиеся хроники того времени – включая упомянутую анонимную арабскую – изображают эту победу в эпических, если не апокалиптических тонах. Даже в далёкой Англии за две недели до того две недели подряд в небе появлялись огненные кометы, «внушая ужас всем, кто их видел», писал Достопочтенный Беда; «предвещая страшные бедствия как Востоку, так и Западу», эти падающие звёзды «указывали, что человечеству угрожают беды… В то самое время орда сарацин опустошала Галлию ужасным избиением; но вскоре в той же стране они понесли кару за своё нечестие», – заключил «отец английской истории», скончавшийся всего через три года после битвы при Туре.³⁵⁸

Хотя победа была решительной, мусульманская угроза не исчезла в одночасье. Отдельные отряды разбойников всё ещё бродили к северу от Пиренеев и вдоль средиземноморского побережья. «Почти каждый год правления Карла вплоть до его смерти в 741 году он проводил в войнах за объединение Галлии или за избавление Европы от ислама».³⁵⁹ Два года спустя после Тура новый губернатор Испании Укба ибн аль-Хаджадж вторгся в королевство франков «дабы отомстить за поражение при Пуатье и распространить ислам». Его крупные сухопутные силы оставались в Галлии почти четыре года, совершая набеги вплоть до Лиона, Бургундии и Пьемонта и принудив около двух тысяч христиан принять ислам под страхом смерти.³⁶⁰Молот вновь пришёл на выручку: «Карл низложил тиранов, претендовавших на власть над всей королевством франков, и так сильно разгромил сарацин, пытавшихся захватить Галлию, в двух великих битвах – одной в Аквитании при городе Пуатье [или Туре, 732] и второй близ Нарбонна у реки Берр [737], – что заставил их вернуться в Испанию», – пишет летописец Einhard (ок. 770–840).³⁶¹ Благодаря последующим победам Карла, в том числе значительной в 739 году, мусульмане окончательно выдохлись и в конце концов были отброшены обратно в мусульманскую Испанию за Пиренеи.

Хотя Пиренеи и стали плотиной, сдерживающей натиск ислама, но вскоре джихад распространился на весь Средиземноморский бассейн, и всё побережье Европы и её острова подверглись непрерывным набегам. Именно из-за этих нападений мусульман, которые усугублялись одновременными вторжениями соседних языческих народов – викингов, саксов и мадьяр, оставлявших за собой невероятные разрушения, – папа римский и стремился объединить Западную Европу, где с 476 года не было императора.

Им стал другой франкский вождь, другой Карл – внук и тёзка Карла Мартелла. В Рождество 800 года в базилике Святого Петра в Риме папа Лев III короновал Карла Великого, более известного как Шарлеман (742–814), первым императором Священной Римской империи. Крики ликования, раздавшиеся в соборе Святого Петра, «возвестили о союзе, столь долго подготавливавшемся и столь грандиозном по своим последствиям, – союзе римского и тевтонского, союзе воспоминаний о цивилизации Юга со свежими силами Севера», – писал британский юрист и историк James Bryce (ум. 1922). «С этого момента начинается новая история».³⁶² И всё же всё это стало ответом на более чем столетие непрерывного джихада. Как верно заметил выдающийся историк Henri Pirenne: «Без ислама Франкская империя, вероятно, никогда бы не возникла, и Шарлемань без Мухаммеда немыслим».³⁶³

Потомки будут прославлять Карла Великого за многое – от объединения Запада до его любви к схоластическому образованию, но нам важны его отношения с исламом. Будучи защитником христианского мира, он стал типичным христианским воином, прообразом крестоносца. Он не ограничился тем, что не пускал мусульман в свои владения. Его подвиги – и подвиги его потомков, в том числе его сына и преемника Людовика Благочестивого, который вторгся в мусульманскую Испанию и создал буферное государство в Каталонии, – воспевались в героических эпосах и поэмах (chansons de geste) и вдохновляли поколения будущих крестоносцев.

Шарлеман был ещё ребёнком, когда халифат Омейядов (661–750) окончательно пал. «Неудача [осады Константинополя в 717–718 годах] не только уронила авторитет халифата, но и стала серьёзным ударом для власти Омейядов», – объясняет Bernard Lewis. «Финансовые трудности, связанные с оснащением и содержанием экспедиции, привели к усилению налогового и финансового гнёта, что уже вызывало опасное сопротивление». Уничтожение флота и армии Сирии у морских стен Константинополя лишило режим главной материальной основы его могущества».³⁶⁴Для военной машины, легитимность которой была неразрывно связана с её способностью завоевывать и расширять свои владения,³⁶⁵ последующие неудачи – в том числе в Туре менее чем через два десятилетия и окончательное изгнание ислама из королевства франков – не могли не сказаться. И так, в 750 году, когда Карлу было восемь лет, новая мусульманская династия Аббасидов захватила власть и истребила всех Омейядов в кровавой резне – за исключением одного эмира, который бежал и восстановил дом Омейядов в Испании.

А потому Карл Великий поддерживал сердечные отношения с аббасидским халифом Харуном ар-Рашидом: их объединяли общие враги – остатки Омейядов в мусульманской Испании. Более того, Карл Великий активно поддерживал дружбу с мусульманскими правителями, чтобы помочь христианским зимми, как объясняет Einhard, лично знавший Карла:

– Он с большим пылом поддерживал бедных и проявлял ту спонтанную щедрость, которую греки называют милостыней. Он считал своим долгом помогать не только в своей стране и своём королевстве, но и за границей, когда узнавал, что в Сирии, Египте и Африке есть христиане, живущие в бедности. Он сострадал их нуждам и отправлял им деньги в Иерусалим, Александрию и Карфаген. Причина, по которой он ревностно стремился подружиться с [мусульманскими] королями за морем, заключалась в том, чтобы дать помощь и облегчение бедным христианам, живущим под их властью.³⁶⁶

Сам Карл Великий совершил паломничество в Иерусалим, где приобрёл странноприимный дом для христианских паломников – большинство из которых были «набожными мужчинами и женщинами из Египта и других земель, к тому времени находившихся под мусульманским владычеством»³⁶⁷ – и построил церковь и библиотеку для их нужд.

Излишне говорить, что золотой век Карла Великого не мог продолжаться вечно, в отличие от вечного джихада. В 846 году мусульманские флотилии высадились на побережье Остии, недалеко от Рима. Не сумев пробить брешь в стенах Вечного города, они разграбили и опустошили окрестности, в том числе, и к ужасу западного христианского мира, почитаемые базилики Святого Петра, где был коронован Карл Великий, и Святого Павла, построенные Константином в IV веке. Захватчики осквернили две святые обители, надругались над могилами двух самых почитаемых апостолов христианского мира и похитили их сокровища, в том числе большой золотой крест, серебряный стол, ранее подаренный Карлом Великим, а также множество литургических сосудов и украшенные драгоценностями священных предметов.

Такое кощунство побудило папу Льва IV (ум. 855) возвести крепкие стены и укрепления вдоль правого берега Тибра, чтобы защитить базилики и другие церкви от дальнейших мусульманских набегов.³⁶⁸ Предвосхищая крестовые походы более чем на два века – и по тем же причинам – он также постановил, что любой христианин, погибший в бою с мусульманскими мародёрами, заслужит рай, настолько велики были разрушения.³⁶⁹ Но мусульмане, не склонные отступать, «в 849 году попытались вновь высадиться в Остии; затем, примерно с 857 года, они угрожали римскому побережью», – объясняет французский медиевист C. E. Dufourcq:

– Чтобы избавиться от них, папа Иоанн VIII [который также обещал отпущение грехов христианам, погибшим в борьбе с захватчиками] в 878 году пообещал им ежегодную выплату [или джизью] в размере нескольких тысяч золотых монет. Но эта дань Святого Престола исламу, по-видимому, выплачивалась всего два года. Время от времени вплоть до начала X века мусульмане вновь появлялись в устье Тибра или на близлежащем побережье.³⁷⁰

Ибо это был первый великий век начала мусульманского пиратства. Достигнув предела на суше, мусульмане из Испании и всего североафриканского побережья направили свою энергию на вторжение на средиземноморские острова. Хотя некоторые из них уже подвергались набегам в предыдущие века, но Балеарские острова, Корсика, Крит, Кипр, Мальта, Сардиния и Сицилия были полностью опустошены и захвачены в X веке.³⁷¹Массовые убийства и/или обращение в рабство, введение джизьи и разрушение церквей привели к тому, что эти крошечные христианские острова практически обезлюдели. Например, во время вторжения на Крит в 826 году мусульмане заставили христиан принять ислам, а столица острова Кандия превратилась в один из самых оживлённых невольничьих рынков.³⁷²

Религиозная вражда всегда сопровождала набеги, поскольку «сарацинам доставляло удовольствие осквернять, а также грабить монастыри и церкви. Во время осады Салерно мусульманский вождь расстелил свой плащ на столе для причастия и на этом алтаре каждую ночь приносил в жертву девственность христианской монахини».³⁷³ Подобная бессмысленная жестокость была в порядке вещей: «Набеги – неотъемлемая часть [джихада], они всегда считались похвальными и даже необходимыми. Это особенность до современных исламских государств, которую мы не можем не заметить. Помимо завоеваний, мы видим грабежи; помимо политических проектов и государственного строительства, мы имеем дело с разрушением и опустошением».³⁷⁴

Неудивительно, что к десятому веку некогда оживлённое Средиземное море – веками бывшее величайшей экономической артерией, соединявшей Восток и Запад, сначала в классической цивилизации Рима, а затем в христианском мире – стало «мусульманским озером», охотничьим угодьем для пиратов и работорговцев.³⁷⁵ Таким образом, «мусульмане контролировали Средиземное море со всех сторон», – пишет Ибн Халдун. «Их сила и мощь были значительны. Нигде на этом море христианские нации не могли ничего противопоставить мусульманским флотам. Они непрестанно бороздили эти моря как завоеватели и добивались там успехов, отмеченных завоеваниями и добычей».³⁷⁶

Поскольку большая часть существовавшего богатства уже была разграблена в предыдущие века, эти набеги на прибрежную Европу окупались и процветали за счёт захвата и продажи «белых рабов, которые являлись особенно желанным товаром».³⁷⁷ Действительно, «Дом ислама в десятом веке мало нуждался в каких-либо продуктах или природных ресурсах Европы, кроме одного: тел самих европейцев. Предпочитались молодые женщины и мальчики, но в течение десятого века европейцы почти любого возраста и класса и почти в любой части континента могли оказаться в цепях и на корабле, направляющемся в Северную Африку или на Ближний Восток».³⁷⁸ Мусульмане даже сумели осесть и на десятилетия проводить набеги из Вале, Швейцария.

Викинги, «замотивированные арабским золотом», продолжали совершать набеги на северную Европу в поисках потенциальных рабов.³⁷⁹ Последствия этих непрекращающихся набегов хорошо известны, хотя их причина часто забывается: всё более обнищавшие и неграмотные европейцы покидали побережья и бежали в крепости и замки на возвышенностях, где присягали на верность любому лорду или рыцарю, способному их защитить. Так начались «тёмные века» Европы.³⁸⁰

Из всех сражений, описанных в этой книге, битва при Пуатье, начиная с хроник того времени и вплоть до наших дней, считалась одной из самых знаменитых на Западе, если не самой знаменитой. Несмотря на то, что Средиземноморье было потеряно и набеги на побережье стали постоянным явлением, ислам был ограничен Пиренейским полуостровом, что позволило Западной Европе развиваться естественным образом. Таким образом, даже в двадцатом веке многие западные историки, такие как Godefroid Kurth (умер в 1916 году), по-прежнему рассматривали Тур как «одно из величайших событий в мировой истории, поскольку от его исхода зависело, продолжится ли христианская цивилизация или ислам восторжествует по всей Европе».³⁸¹На самом деле победа франков связана с более значимой победой Восточной Римской империи, одержанной четырнадцатью годами ранее, и дополняет её. Во-первых, осада Константинополя была снята в 718 году – в том же году, когда Карл Мартелл стал правителем королевства франков, – а они с Львом III были современниками. Что ещё более важно, в то время как «Молот» разгромил многочисленную и опасную армию, «Лев» одолел всё, что мог противопоставить ему халифат, в ходе длительной осады мусульманами, целью которой было завоевание заклятого врага ислама – Константинополя. Таким образом, если мусульмане бежали из Тура всего лишь через один день ожесточённых боёв, то те, кто стоял у стен Константинополя, продержались целый год, несмотря ни на что, – ни на морозы, ни на набеги булгар, и, вынужденные есть трупы и фекалии. Но самое главное: если бы Лев не оказал сопротивления, и если бы мусульмане вторглись в Европу с востока, Карл вполне мог бы оказаться втянутым в борьбу с исламом на два фронта, что привело бы к совершенно иному результату.

Но ни в коем случае не следует умалять относительного значения битвы при Туре. Что бы ни происходило в это время на Востоке, победа Карла возвестила окончание продвижения ислама в Западную Европу. Не следует также недооценивать её вдохновляющего значения для последующих поколений. Тем не менее современные академические круги решительно принижают значимость Тура. Объявив, что «старый подход с фанфарами и трубами более не годится», авторы «The Reader’s Companion to Military History» утверждают, что «экономические факторы» и «изменение отношения [к самой идее „столкновения цивилизаций“ и евроцентричности истории]… поменяли наше представление о том, что когда-то казалось наиболее важным… Столкновение мусульман и христиан при Пуатье-Туре в 732 году, некогда считавшееся переломным событием, теперь считается обычным набегом».³⁸²

Они утверждают, что мусульмане вторглись во Францию, Францию исключительно ради грабежа, а не ради завоевания. И хотя европейские летописцы подчёркивают важность битвы при Туре, современные скептики утверждают, что большинство их арабских коллег почти не упоминали об этом сражении, что якобы свидетельствует о её незначительности в глазах мусульман.

Эти доводы неубедительны. Во-первых, они опровергают ясно заявленную цель первого мусульманского правителя Испании Мусы ибн Нусайра: завоевать всю Европу, от Пиренеев на западе до Константинополя на востоке, и таким образом завершить джихад, начавшийся столетием ранее. И такая задача не была невыполнимой. Если мусульмане смогли завоевать все южные владения Рима – Сирию, Египет, Северную Африку и Испанию, – почему бы им не вернуться и не завоевать все северные владения Рима, то есть всю континентальную Европу, и не получить главный приз – сам Константинополь? То, что огромные орды Абдула «вышли из Испании со всеми своими жёнами и детьми… в таком количестве, что никто не мог их сосчитать или оценить», дополнительно указывает на планы колонизации.³⁸³

Более того, как уже отмечалось во Введении, все, кто сражались под знаменем джихада – от первых арабских новообращённых времён Мухаммеда до бедуинов, всегда охотно присоединявшихся к походу, и до берберских масс, впервые ступивших в Европу, – неизменно вдохновлялись обещанием добычи. Такие мотивы никогда не вступали в противоречие с исламом, божество которого побуждает своих последователей к войне обещанием добычи как одушевлённой, так и неодушевлённой – до такой степени, что целая сура Корана, «аль-Анфаль» [сура 8, Добыча], названа по имени и посвящена военным трофеям. Короче говоря, приобретение добычи и территориальные завоевания всегда шли рука об руку и составляли естественное завершение джихада. Как поясняет французский медиевист C. E. Dufourcq:

– В принципе, арабы никогда не пытались сразу захватить земли в первом нападении. Они всегда начинали с разведывательной операции – ночного набега или высадки. Таким образом они захватывали добычу, изучали регион, определяли, стоит ли возвращаться туда, чтобы установить свою власть, а затем рассчитывали необходимые силы для будущего завоевания, в зависимости от степени сопротивления, с которым сталкивались.³⁸⁴

Именно так происходили первые вторжения арабов в римскую Сирию. Завоевание Испании также началось со вторжения Тарика в 711 году, которое было не более чем набегом для захвата добычи и рабов. Как отмечал аль-Маккари, христиане «верили, что целью его нападения был лишь грабеж, после чего он должен вернуться в свою страну».³⁸⁵ Однако из-за того, что эти грабительские набеги не прекращались и только разжигали аппетит, в Испанию прибывало всё больше африканцев, так что к 718 году она стала самым западным придатком Омейядского халифата. Если бы люди Абдул-Рахмана не были остановлены силой оружия в Туре – если бы они вместо этого убили Карла и продолжили захватывать Францию, – они бы остались и там.

Что касается мусульманских историков, которые хранят красноречивое молчание, то это отчасти правда.³⁸⁶ В самых ранних и подробных арабских исторических трудах, посвящённых описанию исламских завоеваний, – у аль-Баладхури, аль-Табари и аль-Вакиди – о Туре даже не упоминается. Те немногие мусульманские источники, где о нём сказано, очень кратки. Всё, что смог записать летописцу IX века аль-Хакаму, – это то, что «Абд ар-Рахман был праведным человеком и совершал набеги на франков, самых дальних врагов Аль-Андалуса. Он захватил много добычи и одержал над ними победу… [Позже] он снова отправился в набег и погиб вместе с большинством своих товарищей».³⁸⁷

Такая краткость в конечном счёте напоминает наблюдение Edward Gibbon о нехватке византийских источников о ранних мусульманских завоеваниях: «Греки, столь многословные в спорах, не стремились прославлять триумфы победы врагов».³⁸⁸ То же можно сказать о мусульманах.

[Сказал мусульманский юноша:] «посланник Аллаха, я много путешествовал... но из всех мест, которые я видел, я никогда не видел места, подобного земле Рум [Византийская Анатолия, современная Турция]. Его города близки друг к другу, его реки полны воды, его источники бьют ключом, и его люди чрезвычайно дружелюбны – за исключением того, что они все неверные». И он описал это с такой подробностью, что благословенный ум посланника чрезвычайно привязался к Рум. [И Аллах провозгласил:] «Мой благословенный посланник полюбил Рум, так что я, со своей стороны, должен даровать эту провинцию его умме. Пусть они разрушат его монастыри и воздвигнут вместо них мечети и медресе – Battalnama, ранний турецкий эпос³⁸⁹

С падением омейядского халифата (в 750 году) превосходство арабов начало угасать. Не только новый аббасидский халифат (750–1258) переместился в Багдад и управлялся персидской бюрократией, но и его воинство всё больше состояло из немусульманских рабов. Халиф аль-Му‘тасим (833–842), которого считают человеком, доведшим до совершенства институт военного рабства, сумел использовать его с огромным успехом. В 838 году, после десятилетий позиционного тупика, халиф во главе восьмидесятитысячной армии рабов ворвался в Аморий – один из крупнейших и важнейших городов Восточной Римской империи. Город был сожжён и сравнен с землёй, жителей вырезали без числа; повсюду лежали «трупы, нагромождённые грудами», пишет Михаил Сириец. Захватчики запирали в церквях тех, кто искал там убежища, и поджигали храмы; изнутри доносились отчаянные крики «Kyrie eleison!» («Господи, помилуй!»), в то время пока люди сгорали заживо. Обезумевшие женщины «прикрывали детей собой, как наседки цыплят, чтобы их не разлучили – ни мечом, ни рабством».³⁹⁰

Из семидесяти тысяч жителей города примерно половина была перебита, остальных увели в цепях.³⁹¹ Людей оказалось столь много, что, когда халиф наткнулся на четыре тысячи пленных мужчин, он приказал тут же их казнить. Поскольку в этом густонаселённом христианском городе было «великое множество женских монастырей и обителей», «более тысячи девственниц увели в плен, не считая тех, что были убиты. Их отдали мавританским и тюркским рабам, дабы те утолили свою похоть», – сокрушается летописец.³⁹²(Можно предположить, что Му‘тасим заранее разжигал своих рабов, рассказывая им, как это делали видные аббасидские деятели, будто византийские женщины, в том числе монахини, особенно искусны и охотно предаются плотским утехам. Среди множества пленных, которых халиф увёл с собой, были сорок два знатных человека, преимущественно из военного и духовного сословия. В течение долгого иракского плена их неоднократно понуждали принять ислам, но они отказывались; в 845 году, после семи лет пыток и соблазнов, не сумев заставить их отречься от Христа ради Мухаммеда, их обезглавили и сбросили тела в Евфрат. (Православная Церковь до сих пор чтит их мученическую кончину 6 марта).

По всем свидетельствам, разорение Амория произвело на Восточную Римскую империю травмирующее воздействие, начиная с самого императора Феофила (829–842): ведь Аморий был его родным городом, и халиф нарочно выбрал именно его, чтобы удар был особенно болезненным. И действительно, когда молодой император узнал о совершённых там зверствах и о полном разрушении города, он внезапно занемог. Феофил так и не оправился и умер три года спустя в возрасте двадцати восьми лет – как сообщают, от горя. Для многих других, однако, Аморий вызвал не столько скорбь, сколько ярость. В воздухе витало «никогда больше», и христианская империя вскоре вступила на путь мстительной войны против халифата.

Так, в конце 850-х годов, впервые со времён катастрофы при Ярмуке, миновавшей два века назад, полководец Варда (ум. 866 г.) повёл громадное войско за Евфрат, в самую глубь владений мусульман, и обрушил набег на египетские берега, истребив там нескольких эмиров. Позднее император Восточной Римской державы Василий I (прав. 867–886 гг.) в союзе со святым римским императором Людовиком II очистил Адриатику от пиратов-мусульман. Он освободил Крит и Кипр, а в Месопотамии сокрушил арабское ополчение. Прежде чем развить успех, Василию пришлось обратить внимание на растущую мощь булгар (языческого народа, который император Лев III «уговаривал дарами и обещаниями» помочь снять Вторую осаду Константинополя в 718 году); их империя достигла своего расцвета в период с 893 по 927 год. Василий и его преемники около семидесяти лет вели с булгарами войну на истощение. Но «хотя правительству в Константинополе приходилось иметь с ними дело, [в очередной раз] разумное использование подкупа, дипломатии или угрозы применения силы позволило сохранить спокойствие на этом фронте, и дало возможность правительство сосредоточиться на мусульманах».³⁹³

Наконец, с приходом к власти Никифора II Фоки (912–969) – сначала в качестве полководца, а позднее он стал императором – был организован первый крестовый поход против ислама. Его сравнивали с «легендарным Гераклом в храбрости и силе», но больше всего друзья и враги отмечали его суровое благочестие и монашескую аскезу. Ещё будучи военачальником, «Никифор сам заявлял, что хочет вести привычный умеренный образ жизни, не вступая в брак и воздерживаясь от употребления мяса», – пишет Лев Диакон (род. в 950 году). Но монахи, которых он «чрезвычайно почитал», убедили его жениться на «отличавшейся красотой»³⁹⁴жене покойного императора Романа. Матфей Эдесский (умер в 1144 году), армянский летописец, писавший в то время, когда Армения не питала особой любви к Константинополю, соглашается: «Он был добрым, святым и благочестивым человеком, исполненным всех добродетелей и прямоты, победоносным и храбрым во всех битвах, сострадательным ко всем верующим христианам, навещавшим вдов и пленников и защитником сирот и стариков».³⁹⁵

Говорят, что всякий раз, когда Никифор – его имя означает «несущий победу» – выходил на тропу войны, он устраивал «мусульманам ужасную и кровавую бойню».³⁹⁶ Как и император Лев III до него, Никифор был родом из того края на анатолийской границе (Каппадокии), который постоянно подвергался набегам мусульман;³⁹⁷ он затаил обиду на ислам и хорошо его знал.³⁹⁸ Ниже приводится типичный рассказ о его подвигах из хроники Льва Диакона:

– Никифор опустошил окрестные [мусульманские] земли [в Анатолии в 961–963 годах], словно молния, разоряя поля и обращая в рабство целые города с тысячами жителей. Уничтожив огнём и мечом всё на своём пути, он напал на крепости, большинство из которых захватил с первого удара. Те же города, что полагались на мощь стен и множество защитников, он осаждал таранами и метательными машинами, ведя неустанную войну и призывая воинов сражаться изо всех сил. Все с готовностью подчинялись его приказам. Ибо он не только словами подбадривал и убеждал их быть храбрыми, но и делами доказывал это, поскольку всегда сражался во главе армии, готовый встретить любую опасность и доблестно отразить её. Таким образом, за очень короткое время он захватил и разрушил более шестидесяти агарянских [мусульманских] крепостей, захватил огромное количество трофеев и увенчал себя славой, затмившей всех прочих полководцев.³⁹⁹

В 961 году, после 135 лет исламской оккупации, Никифор освободил Крит; в 965 году он захватил Тарсус и Кипр.⁴⁰⁰ Он отвечал ударом на удар и стремился запугать мусульман так же, как они запугивали христиан, в том числе бросая их отрубленные головы обратно в укрепления.⁴⁰¹ Он отвергал все попытки мусульман договориться и презрительно отметал предложения о подчинении и выплате дани. «Война с силами ислама была для Никифора войной не на жизнь, а на смерть».⁴⁰² В 968 году он отправился в Сирию, где завоевал Хомс и Триполи; в 969 году Алеппо и Антиохия вернулись под власть христиан после более чем трёхсотлетней исламской оккупации. «Его завоевания, вплоть до окраин Священного города и Дамаска, привели к тому, что византийское владычество распространилось на арабские территории так далеко, как никогда не распространялось с тех пор, как три столетия назад мусульманские знамена впервые появились над Аравией».⁴⁰³

Мусульмане называли Никифора «Бледной Смертью». В арабских источниках говорится о «чудовище-человеке», который был «неумолим в борьбе с мусульманами».⁴⁰⁴ Ибн аль-Асир пишет, что «мусульмане очень боялись его» и нередко бежали с поля боя, узнав, что он выступил в поход.⁴⁰⁵ В какой-то момент он даже захватил «меч самого проклятого и нечестивого Мухаммеда»,⁴⁰⁶ как пишет Лев Диакон, «взяв его в качестве трофея».⁴⁰⁷ Никифор не скрывал своего презрения к исламу и приказал своим людям собрать и сжечь все найденные экземпляры Корана.⁴⁰⁸ После отвоевания Тарса он приказал своему глашатаю объявить, что те мусульмане, «которые хотят сохранить свою собственность, свою жизнь и жизнь своих детей», а также «которые хотят справедливых законов и честного отношения», должны принять христианское правление. «Но те, кто хочет блуда, тиранических законов и обычаев, вымогательства [и] конфискации имущества», должны «отправиться в страну ислама». В письме к халифу император «угрожает выступить против Багдада, Египта и Иерусалима», пишет современный историк. «Он оскорбляет мусульман в лице их пророка и говорит, что его следующий поход будет направлен против Мекки, чтобы установить трон Христа».⁴⁰⁹

Победы Восточной Римской империи над исламом достигли таких масштабов, что военный трактат о борьбе с мусульманами, который, как долгое время считалось, был написан самим Никифором (хотя более вероятно, что он был написан совместно с его братом, полководцем Львом Фокой, или его братом), начинается с предисловия:

– [Сей трактат ныне] не столь уж нужен на восточных рубежах. Ибо Христос, наш истинный Бог, значительно ослабил власть и могущество потомков Измаила и отразил их натиск. Тем не менее, чтобы время, заставляющее нас забывать то, что мы когда-то знали, не стёрло полностью это полезное знание, мы считаем необходимым изложить его на бумаге. Если в будущем возникнет нужда христианам в этом знании, оно окажется под рукой.⁴¹⁰

Однако даже в эти триумфальные времена византийские придворные интриги и заговоры не прекращались. Наряду с постоянными войнами, которые истощали казну империи и приводили к непопулярным налогам, суровое благочестие Никифора всегда было обоюдоострым мечом: оно располагало к нему простолюдинов и облегчало жизнь зимми, но вызывало презрение у расточительных придворных. Некоторые аристократы не скрывали своей неприязни к «смуглому» императору.⁴¹¹ Как поясняет Иоанн Диакон:

– [Никифор] был строг и непреклонен в молитвах и ночных бдениях перед Богом и не отвлекался во время пения гимнов, не позволяя себе погружаться в мирские мысли. Большинство людей считали слабостью его желание, чтобы все сохраняли добродетель и не поступались справедливостью. Поэтому он неустанно преследовал их и казался непреклонным и суровым для злодеев, и раздражал тех, кто жаждал беззаконной жизни.⁴¹²

Но гибель ему принесла его юная супруга – «Ты покорил всех, кроме жены», – гласят слова на его усыпальнице. Не нашедши нежности в муже-воине-монахе, императрица Феофано влюбилась в его племянника, харизматичного и атлетичного полководца Иоанна Цимисхия (говорят, он мог перепрыгнуть через трёх коней, и приземлиться в седле четвертого). Белокожий, светловолосый, с «мужественными и ясными» голубыми очами, но несколько ниже ростом, он был полной противоположностью императора.⁴¹³Иоанн недавно пал в немилость у дяди и был сослан, но императрица умоляла мужа вернуть его, и тот проявил великодушие. Вскоре влюбленные составили заговор.

Холодной снежной ночью 10 декабря 969 года, далеко за полночь, Иоанн и несколько его сообщников проникли во дворец через окно, спустившись в корзинах. С обнажёнными мечами они прокрались в покои Никифора, но обнаружили, что его кровать пуста. Строгий император, по своему обыкновению, спал на полу. Его грубо разбудили ударом меча по лицу и пинками. Потрясённый и «весь в крови, залитый красным», Никифор мог лишь молить Небеса о помощи. «Иоанн, сидя на императорском ложе, приказал [им] подтащить императора к нему. Когда его подтащили по полу (он не мог даже подняться на колени, так как сильно ослабел от удара меча), то Иоанн начал ругать его, утверждая, что неблагодарный дядя изгнал его из зависти.⁴¹⁴ Остальное рассказывает Лев Диакон:

– Император, который уже терял сознание и не мог никого позвать на помощь, продолжал взывать к Богородице. Но Иоанн схватил его за бороду и безжалостно дёрнул, в то время как его сообщники жестоко и бесчеловечно били его по рту рукоятками мечей, пытаясь выбить зубы. Когда они вдоволь поиздевались над ним, Иоанн пнул его в грудь, замахнулся мечом и вонзил его прямо в середину его лба, приказав остальным тоже ударить его.⁴¹⁵

Отрубленную голову убитого императора выбросили в окно, а изуродованное тело швырнули в снег. Таков был бесславный конец этого бича ислама, Бледной Смерти сарацин, в возрасте пятидесяти семи лет. Двор быстро забыл о нём, но другие не забыли: церковь причислила его к лику блаженных, приграничные поэты воспевали его подвиги, а монахи Афона до сих пор почитают его как своего основателя.

Императрицу поспешно отправили в монастырь за участие в убийстве. Что касается её сообщника Иоанна Цимисхия, считавшегося самым способным к управлению человеком – и, возможно, в награду за избавление от пуританина Никифора, – то прагматичный двор провозгласил императором. Что бы ни говорили об Иоанне, он с жаром продолжил крестовый поход дяди. Хоть он часто отвлекался на булгар и их союзников, но «победоносный и яростный [Иоанн] вёл войну против мусульман и залил всю их землю кровью». Один мусульманский город за другим – Мосул, Бейрут, Дамаск, Тивериада, Назарет, Акра, Триполи – падали под его натиском, и вся северная Сирия была опустошена. Он объявил, что «вся Финикия, Палестина и Сирия освобождены от мусульманского ига», и начал подготовку к походу на сам Иерусалим.⁴¹⁶Но Немезида позаботилась о том, чтобы человека, хладнокровно убившего своего дядю – и это преступление, как говорили, не давало ему покоя до конца жизни, – постигла та же участь: в 976 году завистливый аристократ-землевладелец отравил и убил Иоанна.

И всё же походы Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия вновь вернули величие Византийской империи на Востоке. Примечательно, что эти войны осознавались, как священные, впервые со времен войны Ираклия с персами. В предыдущих войнах с мусульманами византийцы слишком часто занимали оборонительную позицию, стремясь сохранить христианские территории, а не расширить их. Однако и Никифор, и Иоанн заявляли, что они воюют во славу христианства, ради спасения святых мест и уничтожения ислама.⁴¹⁷

И впереди их ждало ещё больше славы. После Иоанна пришёл Василий II,⁴¹⁸ чьи победы над исламом привели к тому, что мстительный фатимидский халиф Египта приказал уничтожить все церкви на своей территории.⁴¹⁹ «Никогда за семь веков, прошедших с момента её основания Константином, Восточная Римская империя не достигала такого могущества, как в 1025 году, в конце правления Василия II, сурового человека, известного в истории как Болгаробойца».⁴²⁰

Это не могло продолжаться вечно. Столетие удач перечисленных государей – от Василия I до Василия II – вселило ложное чувство безмятежности. Бдительность угасла; власть «перешла в руки выживших из ума стариков, сластолюбцев и куртизанок – снова воцарилось женское правление». В течение своего двадцатидвухлетнего правления императрица Зоя, «блудница преклонных лет», вышла замуж и «развелась» с несколькими мужчинами,⁴²¹ возможно отравив одного из них. Забота о границах и борьбе с исламом сошла на нет; ресурсы империи растрачивались на прихоти гражданской бюрократии, которая фактически управляла страной.

И всё это случилось в неподходящее время, поскольку в исламских землях происходили важные изменения. Поскольку халиф Мутасим добился больших успехов, используя солдат-рабов в битве при Амории, было принято судьбоносное решение полагаться исключительно на них. Поскольку он отдавал особое предпочтение тюркским рабам, о которых говорил: «Нет народа в мире [более] храброго, многочисленного или стойкого», то в халифат хлынули бесчисленные полчища таких рабов.⁴²² Сначала тюрки «шли вместе с арабами как подданные, а не как хозяева», но к X веку рабы стали хозяевами, а халиф Аббасидов превратился в номинальную фигуру, призванную придавать им исламскую легитимность.⁴²³

Как и прочие кочевые племена до них, ранние тюркские племена естественным образом обратились к «универсальному, примитивному исламу, воюющему с неверными соседями».⁴²⁴ Проницательный мусульманский философ Ибн Хальдун оценил эти параллели. Описав арабов как «диких, неукротимых (животных) и тупых хищников», он писал: «На Западе их аналогами являются кочевые берберы… а на Востоке – курды, туркмены и турки».⁴²⁵ Короче говоря, «убийство и разорение земель неверных стали средствами для распространения ислама, а традиционные забавы новообращённых [тюрков] наполнились благочестием»⁴²⁶

То, что джихад, то есть грабительские набеги на «чужих», стал для ранних тюрков основным смыслом ислама, видно из их древнейшего эпоса, Book of Dede Korkut – Книги Деде Коркута (основанного на устных преданиях). В нём новообращённые тюркские народы занимаются прежними языческими делами, которые ислам либо не одобряет, либо прямо запрещает: едят конину, пьют вино и прочий алкоголь; они дают имена своим сыновьям только после того, как те обезглавят врага в бою; их женщины, по сравнению с мусульманками, относительно свободны и независимы. Ислам проявляется в их жизни только как набеги на «неверных», что становится синонимом «чужаков» или «врагов».

«Я совершу набег на проклятую землю неверных, я буду рубить головы и проливать кровь, я заставлю неверных истекать кровью, я приведу обратно рабов и рабынь. Я покажу свою удаль», – типичное хвастовство перед битвой.⁴²⁷ «Они разрушили церковь неверных, убили священников и построили на её месте мечеть. Они услышали призыв к молитве, произнесли заклинание [или шахаду] во имя всемогущего Аллаха. Они выбрали лучших из ловчих птиц, чистейшие из тканей, прелестнейших из дев» – таков обычный рассказ о благочестивых поступках новообращённых.⁴²⁸ В остальном ислам не играет никакой роли в их жизни. Как отмечает переводчик «Деде Коркута», «враг повсюду синоним „неверного“, и когда герои попадают в беду, они взывают к пророку Мухаммеду и совершают мусульманскую молитву». Но нет никаких упоминаний о том, что они поступали так, когда не были в беде».⁴²⁹

Хотя персидские и арабские правители изначально не впечатлились благочестием турок,⁴³⁰ они хвалили новообращённых за то, что те «сражались на пути Аллаха, ведя джихад против неверных», что всегда служило оправданием для неисламского поведения.⁴³¹ К 1037 году племя сельджуков вышло на первый план, а его вожди стали настоящими правителями – по сути, султанами аббасидского халифата. Поскольку они «стали мусульманами тогда и там, где пылал дух священной войны против неверных [христиан] и отступников [фатимидских шиитов в Каире], сельджуки подхватили факел с рвением новообращенных».⁴³² Как раз в то время, когда дух джихада начал ослабевать и терять значение под влиянием, менее воинственного и находящегося под сильным персидским влиянием, халифата Аббасидов, но «под турецким влиянием ислам вновь обрел пыл ранних арабских завоеваний и возобновил священную войну против своих христианских врагов⁴³³ в значительных масштабах».⁴³⁴

Близлежащее христианское царство Армении первым вкусила ярость тюркского ислама. В 1019 году «первый набег кровожадных зверей... дикая орда неверных, именуемая тюрками, хлынула в Армению и без пощады вырезала верных христиан мечом», – пишет Матфей Эдесский, главный свидетель той поры.⁴³⁵ Армяне сражались отважно и могли бы продолжать защищаться, но в 1045 году – отчасти из-за давнего христологического спора с «раскольниками»-армянами – византийский император Константин IX, расточительный муж Зои, присоединил часть их царства и разоружил его жителей, переправив большую часть богатств в Константинополь. Таким образом, «бесплодная, изнеженная и бесчестная нация – греки», по словам обиженного армянского летописца, «отдала [Армению] туркам».⁴³⁶

Четыре года спустя, в 1049 году, сам основатель империи Сельджуков, султан Тогрул-бек (годы правления 1037–1063), добрался до города Арзден, не защищенного стенами, расположенного к западу от озера Ван, и «предал весь город мечу, устроив жестокую резню, в которой погибло 150 тысяч человек» После того как он тщательно разграбил город, в котором, по некоторым данным, было восемьсот церквей, он приказал сжечь его и превратить в пустыню. Арзден был «завален телами», и никто не мог сосчитать погибших в пламени». Захватчики «сожгли священников, которых нашли в церквях, и убили тех, кого обнаружили снаружи. Они вложили в руки мертвецов огромные куски свинины, чтобы оскорбить нас» – мусульмане считают свинину нечистым животным, – «и выставили их на посмешище перед всеми, кто их видел». Потребовалось восемьсот волов и сорок верблюдов, чтобы вывезти огромную добычу, в основном из церквей. «Как рассказать здесь, сдерживая слёзы, о смерти знати и духовенства, чьи тела, оставленные без погребения, стали добычей падальщиков, об исходе знатных женщин, уведённых вместе с детьми в персидское рабство и обречённых на вечное служение!⁴³⁷ Это было началом бедствий Армении, – сокрушается Матфей. – Так что внемлите этому печальному повествованию».⁴³⁸

Так всё и было. Во время осады Себастии (нынешней Сивас) в 1060 году было разрушено шестьсот церквей, и «множество дев, невест и знатных дам угнали в плен в Персию». Ещё один набег на армянские земли унёс «многих людей, сожжённых [заживо]».⁴³⁹ Зверства слишком многочисленны, чтобы Матфей мог их все перечислить, и, подобно ранее цитированным летописцам из разных народов и веков, он часто заканчивает в отчаянии: «Кто способен поведать о событиях и губительных бедах, что обрушились на армян, – всё было залито кровью... Из-за великого множества трупов земля смердела, и вся Персия наполнилась бесчисленными пленниками; так эта целая нация зверей упилась кровью. Все люди христианской веры были в слезах и скорбной муке, ибо Бог-творец отвратил от нас своё милосердное лицо». Армения переживала свой первый исламский кошмар заново: «Несчастье и погибель налетели на нас вихрем, и буйные ветры злых измаилитов былых времён [арабов] преследуют нас, не давая ни передышки, ни покоя», – стенал монах.⁴⁴⁰

Нет сомнений и в том, что питало вражду тюрков: «Эта нация неверных нападает на нас из-за нашей христианской веры, стремясь уничтожить уставы поклонников Креста и истребить верных христиан», – разъяснил своим соплеменникам Давид, глава армянского края. Посему «всем верующим подобает и надлежит выйти с мечами и умереть за христианскую веру».⁴⁴¹ Многие разделяли это убеждение; источники рассказывают о монахах и священниках, отцах, жёнах и детях, плохо вооружённых, но полных решимости защищать свой образ жизни. Они шли навстречу захватчикам, но без особого успеха.

Хроники также изобилуют историями о мужестве, основанном на вере. Во время первой осады мусульманами Манцикерта в 1054 году, когда от ударов огромной катапульты задрожали стены города, франк-католик, укрывшийся вместе с православными армянами, вызвался пожертвовать собой: «Я пойду и сожгу эту катапульту, и сегодня моя кровь будет пролита за всех христиан, ведь у меня нет ни жены, ни детей, которые оплакали бы меня». (Похоже, что многие христиане-миряне не обращали внимания на запутанные и не всем понятные разногласия между церквями). Франк добился успеха и вернулся, осыпанный похвалами. В довершение всего защитники катапультой запустили свинью в мусульманский лагерь, крича: «О султан [Тугрул], возьми эту свинью в жёны, а мы отдадим тебе Манцикерт в качестве приданого!» «В ярости, Тугрул приказал ритуально обезглавить всех пленных христиан в своём лагере».⁴⁴²

Всё это время Константинополь мало интересовался тем, что происходило на его восточных границах. Безразличный и «расточительный» образ жизни императрицы Зои (годы правления 1028–1050) «стал началом полного упадка наших государственных дел и причиной нашего последующего унижения», – сокрушался историк и придворный Михаил Пселл (род. в 1018 г.)⁴⁴³Её преемники были вряд ли лучше. «Ни Константин [IX], ни его советники совсем не думали об опасности набегов сельджуков, которые во время его правления становились всё более частыми, масштабными и успешными».⁴⁴⁴ Лучшее, что они сделали, – это заключили договор с султаном Тугрилом. А когда турки-кочевники нарушили договор, вторгшись на христианскую территорию и терзая христианские земли, и Константинополь выразил протест, то хитрый султан притворился невинным и сказал, что не может контролировать этих «волков-одиночек» из прошлого, хотя они продолжали совершать набеги всё глубже и глубже в западной Анатолии.

Число новобранцев из числа крепких анатолийских крестьян, на которых Византия полагалась на протяжении веков, резко сократилось; «в армию набирали равнодушных чужеземцев, пренебрегали оружием, артиллерией и военными припасами, а замкам и крепостям позволяли разрушаться».⁴⁴⁵ Короче говоря, «наследие гражданских чиновников и императоров, бывших их ставленниками и марионетками, – расточительных в своих бесполезных тратах и скупых в обеспечении армии – обернулось беззащитной Малой Азией». Турки совершали набеги по своему усмотрению, продвигаясь всё дальше на запад».⁴⁴⁶

В 1063 году семидесятилетний султан Тогрул умер естественной смертью, и ему наследовал его тридцатишестилетний племянник Мухаммед ибн Дауд Чагры, известный потомкам как Алп-Арслан, что в переводе с турецкого означает «Отважный лев».⁴⁴⁷ Мусульманские источники описывают этого Мухаммеда как фанатично набожного, но справедливого правителя. Низам аль-Мульк, его визирь и сам по себе грозный человек, говорил о молодом султане: «Он был чрезвычайно властным и внушающим благоговение. Из-за того, что он был так убеждён в своей правоте и фанатичен в верованиях, а также из-за того, что он не одобрял шафиитский мазхаб [одну из четырёх ортодоксальных школ суннитской исламской юриспруденции⁴⁴⁸], я жил в постоянном страхе».⁴⁴⁹ Как обычно, крайнее мусульманское благочестие оборачивалось для христиан крайней враждебностью. Для Матвея Эдесского султан Мухаммед был «подобен зверю, обезумевшему от кровожадности», «кровопийце», «ядовитому змею и свирепому зверю».⁴⁵⁰ Для Михаила Атталиата (род. в 1022 г.), греческого летописца того времени, султан был просто «Антихристом».⁴⁵¹

В период с 1064 по 1065 год султан Мухаммед, «полный ярости и с грозной армией», вторгся в христианскую Грузию и осадил Ани, укреплённую столицу Армении, которая в то время была большим и густонаселённым городом. От грохота осадных орудий Мухаммеда содрогался весь город, и Матвей описывает, как бесчисленные семьи, охваченные ужасом, сбивались в кучу и плакали. Оказавшись внутри, мусульмане – по имеющимся сведениям, вооружённые двумя ножами в каждой руке и ещё одним во рту – «начали безжалостно убивать жителей всего города… и складывать их тела одно на другое… Красивых и благородных дам высокого происхождения увели в плен в Персию. Бесчисленное множество мальчиков с сияющими лицами и хорошеньких девочек уволокли вместе с матерями».⁴⁵²

Но самое жестокое обращение всегда предназначалось тем, кто открыто заявлял о своём христианстве: духовенство и монахов «сжигали заживо, а с других заживо сдирали кожу с головы до ног» Все монастыри и церкви – до этого Ани был известен как «город тысяча и одной церкви» – были разграблены, осквернены и сожжены.⁴⁵³ Ревностный джихадист – или «гнусный неверующий» в глазах христиан – взобрался на главный собор города «и сбил очень тяжелый крест, находившийся на куполе, и сбросил его на землю», после чего вошел в церковь и осквернил ее. Крест, сделанный из чистого серебра и «размером с человека», который теперь символизирует превосходство ислама над христианством, был отправлен как трофей, дабы украсить мечеть в нынешнем Азербайджане.⁴⁵⁴

Разграбление столицы Армении упоминается не только в нескольких христианских источниках – так один современник лаконично отмечает, что Мухаммед «превратил Ани в пустыню резнёй и огнём»,⁴⁵⁵ – но и в мусульманских источниках, часто в апокалиптических выражениях: «Я хотел войти в город и увидеть его своими глазами, – объяснял один араб. – Я пытался найти улицу, по которой можно было бы пройти, не наступая на трупы. Но это было невозможно».⁴⁵⁶

И набеги продолжались. В 1067 году мусульмане опустошили окрестности Эдессы. Их предводитель «вернулся в Персию, нагруженный множеством пленников и бесчисленной добычей. Он преподнёс султану целых две тысячи привлекательных молодых рабов, как юношей, так и девушек».⁴⁵⁷ Судя по записям мусульман того времени, это были сливки из семидесяти тысяч христиан, проданных в рабство примерно в то же время в Алеппо.⁴⁵⁸

В 1068 году Евдокия, ещё одна беспринципная византийская императрица, вышла замуж за Романа Диогена (р. 1030 г.), вельможу из древнего и славного воинского рода с обширными вотчинами. Видно, она была им очарована; ибо, по словам Атталиаты, одного из генералов Романа, который ходил с ним в походы годами, «муж сей не только превосходил других своими достоинствами, но и во всём был приятен взору».⁴⁵⁹ Однако «весьма суров и жесток в своих приговорах», – пишет Михаил Сириец, и однажды велел отрезать нос солдату за кражу осла у мусульманина после того, как император заключил мир с ними.⁴⁶⁰ Всё же он выгодно отличался от изнеженных и распутных византийских правителей последних пятидесяти лет, ибо его «единственным его желанием было бороться с врагами».⁴⁶¹Но, храбрость Романа граничила с высокомерием или наивностью: он нередко являлся на переговоры с варварами безоружным и без охраны, чем вызывал недовольство своих военачальников.⁴⁶²

Новый император горел решимостью повернуть вспять джихад, недавно захлестнувший Армению и теперь подступивший к западным равнинам Анатолии. В 1069 году он собрал огромное войско из греков, франков, булгар, туркмен, норманнов, грузин, армян и арабов-христиан.⁴⁶³ Хотя их было много, однако, десятилетия пренебрежения сказались на ратном деле: «Зрелище было поистине ужасающее», – вспоминал современник Иоанн Скилица (р. ок. 1040). Люди не имели «полного доспеха, ни мечей, ни прочего боевого оружия», испытывали «недостаток в боевых конях и прочем снаряжении,⁴⁶⁴ потому что давно ни один император не совершал походов в эти края… Всё сие вселяло великую скорбь в сердцах зрящих, когда те задумывались о состоянии, в котором очутились римские полки, и о том с каких высот они пали».⁴⁶⁵

Не устрашившись, Роман «выступил в поход и пошёл на страну мусульман», пишет Матфей Эдесский. Он столкнулся с ними в центральной Анатолии, близ Фригии, обратил в бегство, отбил всю их добычу и освободил всех пленников. Затем, чтобы отомстить за недавнюю продажу в рабство семидесяти тысяч христиан, он предпринял «яростный штурм» северо-восточного Алеппо. Перепуганные мусульмане «с самодельными крестами в руках направились к воротам, где находился император» и пали к его ногам, умоляя пощадить их. Он «сжалился над городом и принял его капитуляцию».⁴⁶⁶

Успешное наступление Романа продолжилось и в 1070 году: он изгнал мусульман из Каппадокии, а у Хлата, близ озера Ван, встретил и разгромил войска султана Мухаммеда; героический лев едва сумел спастись бегством. В этот момент Романа срочно отозвали на запад – усмирять восстание норманнов. Мухаммед в полной мере воспользовался уходом христианского войска и, вернувшись с огнём и мечом, захватил то, чего не смог взять его предшественник и дядя: важнейший город Манцикерт, расположенный к северу от озера Ван. «Когда греческий император [Роман] Диоген услышал весть о новом бедствии, он зарычал, как лев,⁴⁶⁷ и повелел собрать все свои многочисленные силы; были изданы указы и разосланы глашатаи по всем землям Запада».⁴⁶⁸

Во главе огромной, но в значительной степени наёмной армии – «многочисленной, как песок морской», насчитывавшей около 70 тысяч человек – Роман в начале 1071 года вновь пришёл в Анатолию и двигался к Манцикерту.⁴⁶⁹ Мусульмане расценили этот грандиозный поход как попытку всего христианского мира раз и навсегда уничтожить ислам. «Они клялись, что изгонят халифа, поставят на его место католикоса, разрушат мечети и построят церкви», – писал один мусульманский летописец. Роман шёл «с намерением завоевать мир и уничтожить религию [ислам], победить султанов и помочь дьяволам», – возмущался другой. Император «решил уничтожить земли ислама», – лаконично написал третий.⁴⁷⁰

Полагаясь на ошибочные сведения, будто султан Мухаммед с войском находится далеко на юге, где воюет против шиитских Фатимидов и никак не успеет подойти – тем более с равными силами, – император разделил армию пополам: норманнов и прочих наёмников под командованием норманнского рыцаря-наёмника Русселя де Байюля (Roussel de Bailleul) он отправил к Хлату, а сам пошёл на Манцикерт и без труда вернул его. Окрылённый лёгкой победой, он разделил силы ещё раз: отправил подкрепление Байюлю и двенадцатитысячный фуражирский отряд в Грузию. «Таково было его невежество в военном деле», – язвил Пселл, придворный интриган и недруг Романа, – «что он рассеял свои войска… Вместо того, чтобы противостоять противнику всей мощью армии, в бой вступило менее половины».⁴⁷¹

А между тем Мухаммед со своей стремительной конницей, усиленной другими исламскими отрядами и насчитывавшей около сорока тысяч всадников, уже мчался к Хлату.⁴⁷² Согласно мусульманским источникам, там они быстро разгромили христиан, отрезали нос их «русскому предводителю» (норманну Байюлю?) и захватили их «величайший крест», который Мухаммед отправил как трофей халифу в Багдад.⁴⁷³ Византийские источники дают иную и более правдоподобную версию: Байюль практически без сопротивления сдал Хлат; и немедленно увёл всех своих людей – примерно половину римской армии – не к Манцикерту, где их ждал император, а на северо-запад, в безопасное место. Эта версия подтверждается тем, что ещё до начала похода придворные интриганы – включая его собственную супругу-императрицу, к которой он стал испытывать презрение за попытки держать его в узде⁴⁷⁴ – плели против него заговоры.⁴⁷⁵ К тому же многие наёмники, подобные самому Байюлю, недолюбливали императора за то, что он отдавал предпочтение и пытался возродить исконно анатолийские войска, которые в последние десятилетия были заброшены и пришли в упадок.

Так или иначе, захватив Хлат, Мухаммед, точно зная местонахождение Романа, стремительно погнал свои войска на северо-восток к Манцикерту. Тем временем император, совершенно не подозревая о близости врага, двинулся к Хлату, чтобы выяснить, почему Байюль не прибыл. Внезапно римский авангард оказался под градом тюркских стрел; многие были убиты, остальные поспешно отступили к главным силам и сообщили, что султан здесь, и с большим войском.

После того как обе армии расположились лагерями, Мухаммед отправил к Роману делегацию для переговоров «под предлогом мира»,⁴⁷⁶ хотя на деле стремился лишь выиграть время, поясняет Михаил Атталиат. Это лишь разожгло в императоре воинственный пыл. Роман отверг послов, заставил их пасть ниц перед собой и приказал передать их султану, что «никакого договора не будет… и никто не вернётся домой, пока я не сделаю в землях ислама то же, что сделал в землях Византии».⁴⁷⁷ Кроме того, Роман уже не мог вернуться в Константинополь после того, как собрал (и хвастался этим) такое большое войско, заключив лишь перемирие. Сейчас или никогда.

«Отпустив посла с величайшим презрением», Роман подстрекал своих людей к войне «словами необычайной ярости», как пишет Атталиат.⁴⁷⁸ Более сдержанно армейский священник напомнил всем, что они сражаются не с обычным врагом, а с убеждённым противником, который искренне верит, что выполняет Божью волю, уничтожая христианство. В доказательство он процитировал Христа: «Наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу», то есть Аллаху (Ин.16:2).⁴⁷⁹

Всё это время тюркские конники изматывали римскую армию своими обычными тактиками «ударил-отскочил», тщательно избегая ближнего боя. Ибо турецкий способ ведения войны – как и у других кочевых народов азиатских степей, будь то гунны до них или монголы после – почти полностью строился на засадах, требующих быстрых коней и ещё более быстрых стрел.⁴⁸⁰ Когда византийцы завершали последние приготовления, конные тюрки внезапно налетали в яростных атаках, выпускали тучи стрел и исчезали – чтобы тут же появиться в другом месте. «Турки проводят жизнь в обмане и глубочайших хитростях, всё достигая коварством и бесстыдной ложью», – раздражённо записал генерал Атталиат, видя, как его люди один за другим падают от стрел.⁴⁸¹

Утром, когда сражение казалось неизбежным, отслужили литургию и пронесли перед войском огромное распятие; воины преклоняли колени в молитве. С мусульманского лагеря императора описывали так: он сидел «на золотом троне; над ним возвышался золотой крест, усыпанный драгоценными камнями, а перед ним стояла великая толпа монахов и священников, читавших Евангелие» и «державших в руках распятия».⁴⁸²

Религиозные обряды совершались и в мусульманском лагере, где шла подготовка к этому грандиозному джихаду.⁴⁸³ Повсюду турки простирались ниц на земле и «молили Всевышнего Аллаха о том, чтобы он даровал победу их религии, укрепил их сердца терпением, ослабил их врагов и вселил страх в их сердца». Султан напоминал им о беспроигрышном сценарии ислама: «Если нам будет дарована победа над ними, [что ж, тем лучше]». В противном случае мы отправимся в рай как мученики». Тем, кого эти обещания не слишком вдохновили, было сделано напоминание – или угроза: гнев Аллаха в виде «огня и позора» настигнет всякого, кто осмелится отступить перед неверными (Коран 8:15–16). «Мы с тобой!» – в один голос закричали воины, когда он закончил свою речь.⁴⁸⁴

Мухаммед, по преданию, нарочно дожидался пятницы – дня, когда мусульмане всего мира собираются в мечетях и усердно просят Аллаха о победе, – чтобы начать сражение. Говорят, что багдадский аббасидский халиф разослал по всем землям проповедь, насыщенную риторикой джихада и мученичества, которую надлежало читать в мечетях.⁴⁸⁵ Когда наконец наступила пятница, султан Мухаммед предстал в чистой белой одежде (символ готовности стать шахидом); спешился, пал ниц и воззвал: «О Аллах! Я возложил на тебя упование и приблизился к тебе этим джихадом… помоги мне вести джихад против врагов, дай мне от себя подкрепляющую силу и облегчи мне то, что трудно».⁴⁸⁶ Поднявшись, он услышал, как «горы задрожали» от криков «Алла́ху акбар!», вырывавшихся из бесчисленных глоток.⁴⁸⁷

Затем Мухаммед отдал последнее приказание своему евнуху-военачальнику Тарангесу: «Победи – или лишишься головы».⁴⁸⁸ Тарангес, пишет другой современник, «разделил войско на несколько отрядов, расставил ловушки и устроил засады, приказав окружить византийцев и осыпать их стрелами».⁴⁸⁹ Наконец, когда «с обеих сторон загремела боевая музыка и пыль поля брани поднялась, словно тучи в небе», две армии сошлись в пятницу 26 августа 1071 года.⁴⁹⁰

Сражение началось по привычному сценарию: тюркские конники, выстроившиеся полумесяцем, чтобы скрыть свою меньшую численность, стремительно налетали, выпускали тучи стрел и мгновенно отходили. Толпы римлян и их коней падали; некоторые отряды даже нарушали строй и бежали. Один «важный отряд, в котором не было тех, кто поклонялся Богу [то есть отряд тюркских наёмников-язычников], предал императора и перешёл на сторону врага».⁴⁹¹

Не дрогнув, Роман, командовавший из центра передовой линии, удерживал строй и медленно вёл войска вперёд. Поскольку анатолийская местность изобилует ущельями, перевалами и горными хребтами, его люди продолжали попадать «в ловушки и засады» мусульман и «нести тяжёлые потери». Всё же упрямый император, «решив рискнуть всем», продолжал «медленно продвигаться, ожидая столкнуться с турецким войском лицом к лицу, навязать ближний бой и таким образом довести дело до развязки» – традиционная византийская стратегия против кочевых конников.⁴⁹² Но поскольку у тюрок было неограниченное пространство для отхода, римлянам так и не удалось загнать их в угол и добить. Бой оставался подвижным: тяжело вооружённая пехота медленно наступала, мусульманские всадники налетали, обстреливали стрелами и вновь отступали. Когда день уже клонился к закату, Роман отдал приказ повернуть обратно в лагерь – единственное место, где можно было накормить людей и напоить коней. Как только он повернулся спиной, тюрки бросились в генеральное наступление, «яростно обрушившись на византийцев с ужасающими криками».⁴⁹³

Вот тут-то и случилась измена: генерал Андроник, командовавший арьергардом армии, которая теперь возвращалась в лагерь, сказал, что перевернутые штандарты императора означают, что он пал, и повел своих людей, многие из которых были наняты константинопольскими заговорщиками и хранили им верность, обратно в лагерь. Другие подразделения, решив, что на самом деле приказано отступать, нарушили строй и бежали от основной армии. Древний христологический раскол, начавшийся в 451 году, продолжал преследовать империю: большие отряды армян, «которых они [византийцы] хотели заставить принять их ересь, – писал Михаил Сириец, – первыми обратились в бегство и покинули поле боя».⁴⁹⁴

Началась паника. «Все бессвязно кричали и метались в беспорядке; никто не мог сказать, что происходит… Это было похоже на землетрясение: вой, пот, внезапный приступ страха, клубы пыли и, конечно, турки, скачущие вокруг нас», – вспоминал позже Атталиат.

– Тогда каждый вверил своё спасение бегству, используя всю свою прыть, спешку и силу. Тогда враг пустился в погоню, убивая одних, беря других в плен и затаптывая третьих. Это было очень мучительно и превосходило любые причитания и плачи. Ибо что может быть более прискорбным, чем то, когда вся имперская армия была обращена в бегство и разбита жестокими и беспощадными варварами, а император, беспомощный, был окружён варварским оружием.⁴⁹⁵

Исламские конники – теперь усиленные ранее скрытыми отрядами – мгновенно воспользовались прорванным строем, особенно на правом фланге и в тылу, и окружили центр, где стояли Роман и его варяжская гвардия (элитное подразделение северных воинов, на службе императора, неизменно находившееся при нём). Завязалась бешеная рукопашная схватка, в которой, по поэтическому выражению одного мусульманского летописца, «свободно скачущие жеребцы и вооружённые защитники бились насмерть и кружились в вихре мести: воины сошлись с воинами, острые мечи рубили острые мечи. Стрелы пели, копья плясали и ломались, всадники кружились, чаши [смерти] ходили по кругу, и головы летели». Даже султана Мухаммеда, которому «вкус ударов копья и нанесение ударов был сладок», видели – разящим направо и налево, сокрушающим врагов то мечом, то стрелами, то дротиками.⁴⁹⁶

Что до Романа – он всегда чувствовал себя среди врагов гораздо лучше, чем среди придворных, которые, как оказалось, были ничуть не менее враждебны:

– Увидев, что его покинули и он полностью отрезан от помощи, он выхватил меч и бросился на врагов, многих из них зарубив и обратив остальных в бегство. Но его окружили толпы противников и ранили в руку. Его узнали и сомкнули кольцо; стрела поразила коня, тот поскользнулся и рухнул, увлекая всадника за собой. Так император римлян был взят в плен и в цепях приведён к султану.⁴⁹⁷

Хуже того: гордый и властный Роман стал первым римским императором за более чем тысячу лет, познавшим позор пленения на поле боя.

И всё же он дрался до последнего,⁴⁹⁸ по словам Атталиата, его взяли «когда он окончательно изнемог к вечеру», после чего остатки императорской армии окончательно рассыпались – одни в бегстве, а большинство, будучи убитыми. «Спасшихся была лишь ничтожная горстка», – отмечает Пселл. «Большинство либо попало в плен, либо было перебито».⁴⁹⁹ Вся варяжская гвардия полегла. Один мусульманский источник подтверждает, что христиане «были убиты в таком количестве, что долина, где сошлись обе стороны, оказалась заполнена [их трупами]».⁵⁰⁰

Султан провозгласил победу, и когда над окровавленными полями Манцикерта зажглись звёзды, вновь загремело «Аллаху акбар!», а победители рыскали по земле, обирая павших.⁵⁰¹ Султан поспешно отослал в Багдад «крест и всё, что было взято у византийцев»; «халиф и мусульмане ликовали. Багдад украсили невиданным образом, воздвигли купола. Это была великая победа, какой ислам ещё не видывал», – пишет позднейший дамаскский историк. С тех пор Героический Лев стал известен также как Абу-ль-Фатх («отец завоевания», или «освобождения» – в зависимости от точки зрения) и «хранитель шариата».⁵⁰²

Когда султан наконец убедился, что избитый, закованный в цепи человек, которого подвели к нему с верёвкой на шее, действительно римский император – ни Роман, ни Мухаммед не ожидали встретиться при таких обстоятельствах, – он вскочил с трона как безумный, приказал Роману поцеловать землю и наступил ему на шею. Он неоднократно поносил императора, в том числе за то, что тот отверг его послов и предложения мира. Непреклонный Роман удостаивал своего победителя лишь самыми краткими ответами на яростные упрёки. Он лишь сказал: «Я сделал всё, что возможно для человека и что обязаны делать цари, и ни в чём не отступил. Но Бог исполнил Свою волю. Теперь поступай как хочешь и оставь упрёки».⁵⁰³

Чтобы испытать немногословного ромея, султан спросил, как бы тот поступил, окажись их роли поменяны местами. Откровенный ответ Романа – «самое худшее!» – произвёл впечатление: «Ах! Клянусь Аллахом, он сказал правду!» – воскликнул тюрок. «Если бы он сказал иначе, он солгал бы. Это умный и стойкий человек. Убивать его недопустимо».⁵⁰⁴

В конце концов Мухаммед отпустил Романа на нескольких условиях: выплата Византией огромной дани (в мусульманских источниках представленной как джизья) – полмиллиона золотых монет сразу и 360 тысяч ежегодно⁵⁰⁵ – и возврат ряда городов, включая Антиохию и Эдессу.⁵⁰⁶ Императора отправили обратно в Константинополь с мусульманским конвоем; над головой опозоренного владыки несли знамя с надписью «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – посланник Его».⁵⁰⁷

Хотя западные историки часто превозносят «великодушие» Мухаммеда, оно полностью соответствовало шариату, который предписывает мусульманским правителям распоряжаться пленными одним из трёх способов – казнью, обращением в рабство или освобождением (обычно за выкуп) – в зависимости от того, что лучше служит интересам ислама. Учитывая, что шиитские Фатимиды в это время наносили султану тяжёлые удары, казнь императора могла спровоцировать новый римский поход, а милость к Роману могла смягчить вражду, Мухаммед мудро выбрал освобождение за выкуп. Сам Роман хитроумно сказал султану: «Убить меня тебе никакой пользы не будет».⁵⁰⁸

Ещё один, поистине ироничный аспект пленения Романа стоит упомянуть: ранние христианские летописцы, обычно рисующие султана Мухаммеда кровожадным антихристом, вынуждены признавать, что он обошёлся с Романом великодушно; мусульманские же историки, обычно возвеличивающие Мухаммеда, изображают его мелочным и унижающим пленника. Здесь невольно возникает мысль, не проецировали ли авторы обеих сторон собственные идеалы того, как победитель должен обращаться с побеждённым. В мусульманских источниках султан якобы заявил перед своими тюрками: «Ты слишком ничтожен в моих глазах, чтобы я тебя убил. Отведите его к тому, кто больше заплатит». Когда же, по их словам, никто не захотел купить «пса ромеев», Мухаммед насмешливо бросил: «Потому что собака лучше его!» «Он нанёс ему три-четыре удара рукой и столько же пинков, а когда тот рухнул»; «загнал в цепи и приковал руку к шее»; дёрнул за волосы, прижал лицо к земле и объявил: «Твои войска – корм для мусульман».⁵⁰⁹ И так далее. Как бы ни было на самом деле в той палатке, именно эта версия презрительного превосходства зафиксирована в хрониках ислама и признаётся мусульманами.

Так или иначе, антиромановская партия в Константинополе вовсе не рассчитывала увидеть императора живым – и тем более возвращающимся за троном. По крайней мере, султан мог бы избавить их от этого человека. Во дворце царили смятение и тревога; «Евдокия оказалась в весьма неловком положении», – пишет Пселл. «Не зная, как поступить… она набросила покрывало на голову и убежала в тайный подземный склеп».⁵¹⁰ Враги высмеивали опозоренного императора, обвиняя его не только в поражении, но и в том, что он стал марионеткой султана. Вспыхнула нечто вроде гражданской войны между сторонниками Романа и его противниками. В конце концов, запершись в башне, сломленный и измождённый император сдался: «Он стоял там, представляя собой странное, печальное зрелище. Все его надежды рухнули», – пишет летописец. Он согласился уйти в монастырь, его немедленно «заставили облачиться в чёрную рясу монаха» и остригли, «не заботясь о том, кто это делает».⁵¹¹

Но даже этого было недостаточно: узурпаторы боялись возвращения амбициозного правителя и послали «жестоких и суровых людей», как пишет Иоанн Скилица, устроить Роману засаду. Они «безжалостно и бесчеловечно выкололи ему глаза. Его везли на дешевом вьючном животном, как разлагающийся труп, с выколотыми глазами, с лицом и головой, опухшими и полными червей и зловония, он прожил несколько дней, мучаясь от боли и отвратительного запаха, прежде чем умер» летом 1072 года.⁵¹² Согласно другому сообщению, после того, как он был ослеплен, Роман провел свои последние дни, «бившись головой о стену, пока не умер».⁵¹³

Таков был конец императора, который собирался повернуть вспять возрождающийся джихад. Роман значительно уступал Никифору Фоке в битвах с исламом, но обоих постигла схожая бесславная участь. Вечные заговорщики Константинополя уничтожили ещё одного человека, который сражался за Бога и империю; и в обоих случаях мусульманское потомство рассказало о том, как Аллах отомстил «собакам Рима», больше всех бросавших ему вызов. Прах Романа был отправлен в монастырь, недавно построенный им, и захоронен там, а жену-императрицу, возвысившую и погубившую его, сослали в монастырь.

Говорят, потрясённый обращением с Романом и лишённый обещанной огромной дани и уступок султан Мухаммед поклялся: «Я истреблю мечом всех, кто чтит крест, и все земли христиан будут порабощены».⁵¹⁴ (Невольно возникает вопрос: чем эта клятва отличалась от того, что Мухаммед, его предки и последователи и без того уже столетиями делали на словах и на деле в «землях христиан»?) Исполнить её ему не довелось: предательство бьёт с обеих сторон.

Вскоре после своей славной победы султан отправился на восток, чтобы подавить восстание. Он встретил ожесточённое сопротивление в крепости, которой командовал Юсуф аль-Харани, такой же мусульманин-суннит, как и он сам, но только непокорный. Султан «завоевал его расположение обманом, пообещав Юсуфу безопасность и сохранение владений».⁵¹⁵ Мятежник согласился – не потому, что его обманули, а потому, что сам готовил обман. Той же ночью Юсуф устроил большой пир для своей семьи и друзей. «Затем ночью он собственноручно жестоко убил жену и троих детей, чтобы они не попали в руки султана и не стали его рабами».⁵¹⁶ На следующий день он предстал перед султаном – с теми же кинжалами, которыми зарезал своих детей, – и сделал вид, что сдаётся. Как и ожидал Юсуф, Мухаммед нарушил обещание о прощении и тут же приказал «привязать бывшего мятежника за руки и ноги к четырём столбам и расстрелять из луков». Юсуф тут же «бросился на султана и вонзил в его тело оба ножа».⁵¹⁷ Стража Мухаммеда добила убийцу, но было уже поздно: Мухаммед ибн Дауд Чагри – Алп-Арслан, героический лев и защитник шариата – умер от ран несколько дней спустя.

Султан станет почитаем мусульманами вообще и тюрками в особенности на протяжении многих веков. Ибо «победа сельджукского султана при Манцикерте была не просто военным триумфом над византийским императором. Его пленение символизировало подчинение христианства исламу. Манцикерт воспринимался как первый шаг в длинной истории, в которой возглавляемые турками династии победят христиан и провозгласят триумф ислама».⁵¹⁸ Соответственно, когда 26 августа 1971 года отмечалось девятисотлетие Манцикерта, оно «было встречено всеобщим ликованием в Турции» и совершенно правильно представлено как «начало отуречивания и исламизации Анатолии».⁵¹⁹Премьер-министр Реджеп Тайип Эрдоган и другие высшие должностные лица до сих пор участвуют в празднованиях Манцикерта, а поле битвы считается священным. Близ предполагаемого места сражения стоит конная статуя султана Мухаммеда; на постаменте указано, что у султана было всего 15 тысяч воинов, а у врага – 210 тысяч.

Короче говоря, Манцикерт был для турок тем же, чем Ярмук был для арабов. В обоих сражениях – и согласно мусульманскому повествованию – мусульмане, уступавшие в численности, одержали победу, потому что Аллах, видя их готовность принять мученическую смерть за его дело, дал им возможность одержать верх над неверными. Даже Михаил Атталиат, присутствовавший на битве, отмечал, что турки «приписывали всё Аллаху, ведь они одержали более великую победу, чем могли бы одержать собственными силами».⁵²⁰Но есть и другие, менее мистические параллели: так же как при Ярмуке, римская армия при Манцикерте состояла из разных народов, между которыми царили напряжённость и разобщённость; и если за поражением римлян при Ярмуке последовали завоевания Сирии и Египта, то за поражением римлян при Манцикерте последовало завоевание доселе непокорной Анатолии, или Малой Азии.

Ибо перед своим убийством Героический Лев приказал туркам: «Отныне все вы будете подобны львятам и молодым орлам, днем и ночью носящимся по окрестностям, убивая христиан и не щадя римского народа».⁵²¹ Так они и сделали, и «эмиры распространились подобно саранче, по всей земле»,⁵²² вторгаясь во все уголки Анатолии, разграбляя некоторые из важнейших городов древнего христианства, включая Эфес, родину святого Иоанна Богослова; Никею, где в 325 году было сформулировано вероучение христианского мира; и Антиохию, первоначальную резиденцию Святого Петра. «Всё, что осталось, – опустошённые нивы, срубленные деревья, изуродованные трупы и грады, обезумевшие от страха или в пламени пожаров». Сотни тысяч анатолийских христиан, по слухам, были вырезаны или порабощены.⁵²³ Византийская империя, всё ещё раздираемая междоусобными войнами, в 1076 году дала последний бой в битве при Мириокефалоне и снова потерпела поражение. К началу 1090-х годов турки захватили последний христианский бастион – Никомедию, расположенную всего в 2500 шагах от Константинополя, на самом узком месте пролива Босфор.

После битвы при Манцикерте Восточная Римская империя утратила многое. Она потеряла самую богатую и плодородную часть своей империи, откуда исторически происходили её самые стойкие солдаты и немало императоров-воинов (в том числе Лев III и Никифор II); она утратила свой престиж и репутацию величайшей мировой державы, пробыв ею семь столетий, – не только в глазах мусульман, которые всё ещё не оправились от поражения в битве с империей в X веке, но и западных стран. Как выразился Стивен Steven Runciman, «битва при Манцикерте стала самым сокрушительным поражением в истории Византии. Сами византийцы не питали на этот счёт никаких иллюзий». Их историки снова и снова упоминают тот «ужасный день».

По сути, это стало началом «самой долгой предсмертной агонии в истории»⁵²⁴ – агонии, которая завершится ещё через три главы.

Они будут убивать священников в домах, оскверняя святые места [церкви], и будут совокупляться со своими жёнами в почитаемых и святых местах, где совершается мистическое и бескровное жертвоприношение. Священные одеяния они накинут на коней своих, прострут на ложа и привяжут скот к гробам святых. Они будут развращёнными убийцами, подобно огню испытывающими христианский народ – «Апокалипсис» (документ VII века, долго считавшийся пророческим)⁵²⁵

Кто отомстит за всё это, кто исправит этот ущерб, если не вы?.. Восстаньте и вспомните мужественные подвиги ваших предков, доблесть и величие Карла Великого, его сына Людовика и других ваших королей, которые разрушали языческие [и мусульманские] царства и основали святую Церковь в их пределах – папа Урбан II⁵²⁶

Слухи о великих бедствиях, выпавших на долю христиан Востока, достигли Запада некоторое время спустя после битвы при Манцикерте. Эту страшную и одинаковую историю рассказывали многие.⁵²⁷ «Повсюду [мусульманские турки] разоряли города и замки вместе с их поселениями, – писал франкский очевидец. – Церкви были разрушены до основания. Из захваченных в плен священнослужителей и монахов одних убили, а других, священников и всех остальных, с неописуемым злодеянием отдали в их жестокое рабство, а монахинь – увы, к их горю! – осквернили похотливыми утехами».⁵²⁸ Алексей I Комнин (годы правления 1081–1118), первый за несколько десятилетий способный император Константинополя, подробно изложил это в письме к графу Роберту Фландрскому:

– Священные места оскверняются и разрушаются бесчисленными способами… Благородные матроны и их дочери, лишившись всего, поочерёдно подвергаются насилию, словно животные. Некоторые [насильники] бесстыдно ставят девственниц перед их собственными матерями и заставляют петь гнусные и непристойные песни, пока не насытятся… Мужчины всех возрастов и сословий, мальчики, юноши, старики, дворяне, крестьяне и, что ещё хуже и печальнее, священнослужители и монахи, и, о горе, даже епископы осквернены грехом содомии, и теперь повсюду трубят о том, что один епископ поддался этому отвратительному греху.⁵²⁹

Зверства не ограничивались Малой Азией и её коренными христианами: «Поскольку турки владычествовали в землях Сирии и Палестины, они причиняли обиды христианам, приходившим помолиться в Иерусалим, били их, грабили, взимали подушную подать [джизью]», – пишет Михаил Сириец;⁵³⁰ более того, «всякий раз, когда они видели караван христиан, особенно из Рима и земель Италии, они всеми способами старались предать их смерти различными способами».⁵³¹Такова была судьба одного немецкого паломничества в Иерусалим в 1064 году. Один из участников писал:

– В этом путешествии сопровождала нас благородная игуменья приятной наружности и благочестивого нрава. Оставив заботы о вверенных ей сёстрах и вопреки советам мудрых, она предприняла это великое и опасное паломничество. Язычники захватили её и на глазах у всех эти бесстыжие люди насиловали её, пока она не испустила дух, к бесчестью всех христиан. Враги Христовы чинили над христианами такие и подобные им надругательства.⁵³²

Часто можно услышать, что христиане, жившие на Святой земле, подвергались гонениям только в те времена, когда турки бесчинствовали. Это неправда. Подобные гонения регулярно происходили при других мусульманских народах и династиях с самого начала. Так, в начале VIII века при Омейядах некоторые арабы, которых описывали как «диких и жестоких, нелогичных в своих поступках и одержимых в своих желаниях»,⁵³³ схватили, пытали и казнили в Иерусалиме семьдесят христианских паломников за отказ принять ислам (за вычетом семерых, которые подчинились под пытками). Вскоре после этого в Иерусалиме были распяты ещё шестьдесят паломников.

В конце VIII века, уже при Аббасидах, мусульмане разрушили две церкви и монастырь близ Вифлеема и вырезали его монахов. В 796 году сожгли живьём ещё двадцать монахов. В 809 и вновь в 813 годах подверглись нападениям многочисленные монастыри, женские обители и церкви в Иерусалиме и его окрестностях; христиан обоего пола подвергали групповым изнасилованиям и массовым убийствам. В 929 году, в Вербное воскресенье,⁵³⁴ разразилась очередная волна зверств: церкви разрушали, христиан резали. В 936 году, как записал один мусульманский летописец, «мусульмане Иерусалима восстали, сожгли церковь Воскресения [Храм Гроба Господня], разграбив её, и разрушили всё, что смогли».⁵³⁵ Как резюмирует Rodney Stark: «Поколение за поколением христианские писатели фиксировали акты гонений и притеснений, вплоть до избиений и разрушений, которые терпели от рук мусульманских [арабских, персидских и тюркских] правителей».⁵³⁶

Всё же гонения и побоища достигли апокалиптических высот к 1090-м годам.

После получения таких сведений 27 ноября 1095 года папа римский Урбан II (1088–1099) обратился со своим знаменитым призывом к рыцарям христианского мира. По словам Роберта Монаха, который, возможно, присутствовал на Клермонском соборе во Франции, Урбан не утаил ничего:

– Они [мусульманские тюрки] полностью разрушили некоторые Божии храмы, а другие обратили в места своего культа [мечети]. Они оскверняют алтари нечистотами и мерзостью. Они обрезают христиан и мажут кровью от обрезания алтари или вливают её в купели. Им доставляет удовольствие убивать других, вспарывая им животы, вытаскивая кишки и привязывая их к столбу. Затем они хлещут жертву плетьми, заставляя бегать вокруг столба, пока внутренности не вываливаются наружу и он не падает замертво на землю. Иных они привязывают к столбам и стреляют в них из луков; они хватают других, вытягивают им шеи и пытаются отрубить им головы одним ударом обнажённого меча. А что я могу сказать о чудовищных изнасилованиях женщин? Кто отомстит за всё это, кто возместит ущерб, если не вы? Воспряньте и вспомните о мужественных поступках ваших предков, о доблести и величии Карла Великого, его сына Людовика и других королей, которые сокрушали языческие [и мусульманские] царства и насаждали святую Церковь на их землях.⁵³⁷

Когда Урбан завершил речь призывом к западным христианам предпринять вооружённый поход в Иерусалим – дабы помочь братьям-христианам и освободить Гроб Господень, – все собравшиеся, клирики и миряне, грянули единым голосом: «Deus lo vult!» – «Да будет угодно Богу!»

Этот поход назревал давно. Как тюрки отнюдь не были первыми мусульманами, нападавшими на христианский мир, так и Урбан отнюдь не был первым христианским предстоятелем, пытавшимся сплотить христианство против ислама в духе священной войны. Ещё более двух столетий назад, из-за постоянных мусульманских набегов на римские и иные церкви, папы Лев IV (ум. 855), Николай I (ум. 867) и Иоанн VIII (ум. 872) даровали отпущение грехов христианам, павшим в боях с мусульманами. В своём «Тактиконе» византийский император Лев VI (ум. 912) «с некоторым уважением говорит о доктрине [исламской] священной войны и её военной ценности и даже предлагает христианам задуматься о том, не стоит ли принять нечто подобное».⁵³⁸ Несколькими десятилетиями позже император Никифор Фока безуспешно пытался убедить византийскую церковь принять доктрину, аналогичную мусульманской концепции мученичества.⁵³⁹

Точно так же после того, как фатимидский шиитский халиф аль-Хаким би-Амр Аллах (996–1021) отдал приказ разрушить около 30 тысяч церквей в Египте и Великой Сирии⁵⁴⁰ – включая иерусалимский Храм Гроба Господня, который в 1009 году разобрали до основания и где была осквернена сама гробница Христа, – папа Сергий IV (ум. 1012) выпустил энциклику, оплакивающую «разрушение», которое «ввергло всю Церковь и город Рим в глубокую скорбь и смятение». И так «с помощью Господа мы намерены истребить всех этих врагов и восстановить Святой Гроб Искупителя». Христиан со всех концов призывали вступить в бой и ничего не бояться, «ибо Бог обещал, что всякий, кто потеряет жизнь нынешнюю ради Христа, получит иную жизнь, которой никогда не лишится. Ибо это не битва за земное царство, но за вечного Господа».⁵⁴¹

Даже непосредственный предшественник Урбана, папа Григорий VII (ум. 1085), через три года после Манцикерта выпустил энциклику «ко всем желающим защищать христианскую веру». В ней он клеймил «народ язычников» – в другом месте он называет их «сарацинами», – которые «с неописуемой жестокостью и ужасной силой опустошили и захватили всё почти до самых стен Константинополя; а многих христиан перебили, как скот».⁵⁴² Только скорбеть – уже не достаточно: «Пример нашего Искупителя и долг братской любви требуют, чтобы мы направили сердца на избавление наших братьев. Как Он отдал жизнь за нас, так и мы должны отдать жизнь за братьев».⁵⁴³

Короче говоря, когда папа Урбан выступал в Клермоне в 1095 году, он опирался на богатое наследие. После того как в 1009 году шиитский халиф Фатимидов разрушил первоначальную церковь Гроба Господня, в 1048 году вокруг самого святого места христианского мира было возведено небольшое сооружение. Теперь и оно, как объяснял Урбан, подвергалось нападкам «порабощенных демонами».⁵⁴⁴ Христиане должны были действовать сейчас или никогда.

По неведомой причине, а летописцы приписывали это действию Святого Духа, Урбану удалось то, чего не смогли его предшественники. Его посланцы разошлись по всем землям, и клермонское слово, словно снежный ком, докатилось до самых дальних уголков западного христианства. «Сарацины вновь преследуют верных, вновь оскверняют Гроб Господень». До ста тысяч человек всех сословий – не только рыцарей, но и крестьян, священников, женщин и детей – поспешили «взять крест»⁵⁴⁵ и готовиться к вооружённому паломничеству в Иерусалим.⁵⁴⁶ Фульхерий Шартрский, священник и летописец, шедший с первыми крестоносцами, дивился увиденному: «Мало-помалу, день за днём войско росло… Можно было видеть бесчисленное множество людей из многих стран и говорящих на многих языках… Кто слышал о таком смешении языков в одной армии?» Вместе с франками, составлявшими ядро, в поход выступили англичане, шотландцы, ирландцы, испанцы, итальянцы, немцы и греки. Как ни чужды были эти разнородные народы друг другу, их объединяло одно. Об этом лучше всего говорит рассказ современника: «Я слышал, что какие-то варвары из неведомых земель прибыли в нашу гавань [во Франции], и язык их был настолько непонятен, что, когда слов не хватало, они изображали пальцами знак креста; этими жестами они показывали то, чего не могли выразить словами: ради веры они отправились в путь».⁵⁴⁷

Происходило нечто новое: европейцы, которые сражались с исламом и погибали в боях в предшествующие столетия, выиграли для континента необходимое время, чтобы набраться сил и уверенности. К 1095 году прибрежная Европа давно перестала быть охотничьими угодьями работорговцев; отражение мусульманских вторжений, некогда достойное песни, теперь уже не считалось великим подвигом. Повсюду рыцари и воины – не только франки, но и ещё более воинственные норманны, или «люди Севера», – соревновались друг с другом в доблести. Последние, христианизированные потомки викингов, осевшие на континенте, уже в 1091 году разгромили и изгнали мусульман из Сицилии – тогда это была крупная победа над исламом. Иначе говоря, когда Урбан призвал к походу в 1095 году, христиане повсюду почувствовали себя готовыми перенести войну к древнему врагу – вместо того чтобы вечно принимать её от него.

После подробного обсуждения доктрины джихада и его мотивов (см. Введение) необходимо сравнить и сопоставить мотивы, лежавшие в основе крестовых походов. Как ни поразительно это звучит, главной движущей силой крестовых походов была любовь – не современная сентиментальная, а средневековая – мужественная, выраженная в христианском альтруизме, агапе. Как выразился ведущий историк крестовых походов Jonathan Riley-Smith, «крестоносцы, движимые любовью к Богу и ближнему, отказывались от жён, детей и земных благ и принимали временную бедность и целомудрие, и отправлялись в добровольное изгнание».⁵⁴⁸

Несмотря на популярные ныне представления о крестоносцах, как о прототипах европейских империалистов, цинично использующих веру, новейшие исследования доказали обратное:⁵⁴⁹ каждый, кто принимал крест, «ставил на карту свою жизнь, общественное положение и всё своё имущество».⁵⁵⁰ Вовсе не те, кто мог потерять меньше всего, брали крест, а скорее те, у кого было больше всего.⁵⁵¹ Великие лорды с огромными владениями – а не обедневшие «вторые сыновья», как считалось раньше – расставались со своим богатством и имуществом, отправляясь в крестовый поход.⁵⁵²

«Это было чудесное зрелище, – писал один современник. – Все покупали дорого и продавали дёшево; всё, что могло пригодиться в пути, стоило дорого, ибо все спешили; вещи, накопленные за годы, которые ни тюрьма, ни пытки не смогли бы вырвать ещё недавно, теперь продавались за жалкие гроши».⁵⁵³ Но всё это стоило того,⁵⁵⁴ ибо, как пишет Thomas Madden, «Христос был вновь распят из-за гонений на его последователей и осквернения его святынь».⁵⁵⁵ Все нуждались в спасении; все спешили исполнить одну из двух величайших заповедей Христа: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим» и «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Лк.10:27).

Воины-монахи военных орденов, возникших позже и посвятивших себя защите христианских паломников в Святую землю, особенно воплощали эти мужественные понятия любви. Спустя несколько лет после основания ордена тамплиеров в 1120 году папа Иннокентий II восхвалял их так: «Подобно истинным израильтянам и воинам, сведущим в священной битве, пылая пламенем истинной любви, вы воплощаете в делах слова Евангелия: „Нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих“ (Ин.15:13)». Точно так же рыцари-госпитальеры, изначально посвятившие себя служению больным и нуждающимся, вскоре обнаружили, что «война, в которой участвовал их орден, была тесно связана с заботой о больных бедняках».⁵⁵⁶

Большая часть этого непонятна современному Западу, в том числе (и особенно) его христианам. Как могли крестоносцы руководствоваться любовью и благочестием, совершая всю эту жестокую резню и пролитие крови? Такой вопрос не только анахроничен – насилие было неотъемлемой частью средневекового мира, – но и не учитывает, что задолго до появления ислама христианские богословы уже пришли к выводу: так называемые «тексты о милосердии» Нового Завета, проповедующие незлобивость и прощение, а не возмездие, «чётко определялись как относящиеся к убеждениям и поведению частного лица», а не государства, поясняет историк Christopher Tyerman. Сам Христос проводил различие между политическими и духовными обязанностями (Мф.22:21). Он похвалил римского сотника, не призывая его «покаяться», и покинуть одну из самых жестоких армий в истории (Мф.8:5–13). Когда группа воинов спросила Иоанна Крестителя, как им покаяться, тот посоветовал довольствоваться своим жалованьем (Лк.3:14). Павел призывал молиться «за царей и за всех начальствующих» (1Тим.2:2). Короче говоря, «в доктрине личного, индивидуального прощения не было внутреннего противоречия с возможностью определенного насилия для обеспечения безопасности, чтобы христиане могли „вести тихую и мирную жизнь во всяком благочестии и чистоте“ (1Тим.2:2) по словам ап. Павла».⁵⁵⁷Или, как сформулировал главный теоретик «справедливой войны» блаженный Августин (ум. 430): «Именно несправедливость противной стороны возлагает на мудрого человека долг вести войну».⁵⁵⁸ Riley-Smith поясняет:

– Что плохого в самой войне? – спрашивал Августин. Настоящее зло – это не смерть тех, кто всё равно бы умер, а любовь к насилию, жестокость и вражда. Как правило, именно для того, чтобы наказать таких людей, хорошие люди вступали в войну, повинуясь Богу или какой-либо законной власти... Таким образом, у каждой военной кампании должны были быть веские причины, и особенностью папских посланий было то, что в них эти причины приводились как можно более убедительно. Экспедиции в Левант, Северную Африку или на Пиренейский полуостров можно было бы оправдать как ответные меры на нынешнюю агрессию мусульман или как законные попытки вернуть христианские территории, которые были незаконно захвачены в прошлом.⁵⁵⁹

Но не всё сводилось к справедливости и альтруизму; у крестоносцев была и другая побудительная причина – желание своего собственному спасения.⁵⁶⁰ «Тот, кто отправится освобождать Божью церковь в Иерусалиме исключительно из благочестия, а не ради славы или денег, сможет заменить этим путешествием любое покаяние», – провозгласил папа Урбан в Клермоне.⁵⁶¹ Современному западному человеку почти невозможно понять, насколько грандиозным было это обещание. Средневековые христиане – католики и православные – действительно верили в реальность греха; они «привыкли постоянно размышлять о своих нравственных недостатках и были убеждены, что их духовное благополучие зависит от активных действий»:⁵⁶²

Ожидание вечного наказания, боль которого неизмеримо превосходит любые ощущения земной жизни, было повсеместным и мощным. Вера в физическую реальность адских мук укрепляла мысль, что и покаянные подвиги – паломничество или крестовый поход – должны требовать выносливости и страдания… Представление о том, что поступки в этой жизни определяют вечную участь, составляло центральную идею идеологии крестовых походов.⁵⁶³

Было и ещё одно, связанное с этим благо: западные рыцари постоянно грешили, проливая кровь братьев-христиан. Но что им оставалось делать? Тот мир был воинственным; они родились и выросли в войне; это было их ремесло – и, чего скрывать, любимое занятие. Однако некоторых мучила совесть за постоянное нарушение Христовых заповедей о любви и мире. Поучителен случай молодого норманнского рыцаря Танкреда (1075–1112), чьи подвиги в Первом крестовом походе прославляли ещё при его короткой жизни. Его друг Ральф Канский описывает внутреннюю борьбу Танкреда, пытавшегося примирить тягу к войне с преданностью Христу, – борьбу, разрешившуюся в Клермоне:

– В юности он превосходил сверстников воинским искусством, а старших – серьёзностью нрава… Он тщательно исполнял Божии заповеди и старался слушать то, что ему говорили… Он считал недостойным отвечать злословием на злословие… Он предпочитал бдение сну, труд – покою, голод – сытости, борьбу – наслаждению, скромность – роскоши. Одна лишь слава и честь волновали его юный ум. Но те самые дела, что приносили ему честь, повергали его в глубокую и тяжёлую тоску. Ибо он не щадил ни своей, ни чужой крови. Думая об этом, он испытывал тревогу, понимая, что его воинская жизнь противоречит заповеди Господа. Господь велит подставить другую щёку, когда ударят по одной, а воинская жизнь не щадит даже родной крови. Господь повелевает отдать плащ просящему рубашку, а военная необходимость требует отнять и то, и другое, и всё остальное сверх того. Если этому мудрецу когда-либо выпадала минута покоя, то противоречия между двумя этими наклонностями лишало его отваги. Но когда папа Урбан даровал отпущение грехов всякому христианину, который поднимет оружие против язычников [мусульман], тогда сила этого человека словно пробудилась от сна, мощь вернулась, глаза открылись, храбрость удвоилась. Раньше, как уже сказано, его душа была разделена надвое и не знала, какой путь избрать – Евангелие или мир? Теперь же, когда его воинское искусство обратилось на служение Христу, двойная причина сражаться воодушевила его сильнее, чем можно себе представить.⁵⁶⁴

Зная о врождённой воинственности западных рыцарей,⁵⁶⁵ Урбан предложил им достойный способ удовлетворить эту воинственность: «Пусть те, кто привык вести бессмысленные частные войны даже против верующих, – сказал он, – выступят против неверных в битве, достойной того, чтобы её начать и завершить победой. Пусть те, кто до недавнего времени был грабителями, станут солдатами Христа; пусть те, кто раньше сражался с братьями и родственниками, пусть теперь по праву бьются с варварами».⁵⁶⁶ Короче говоря: «Воины ада, станьте воинами Бога живого!».⁵⁶⁷

Поскольку Первый крестовый поход стал массовым движением, охватившим многие уголки христианского мира, разные группы крестоносцев отправлялись в путь в разное время. Многие воодушевлённые крестьяне – мужчины, женщины и дети – шли в бой, вооружённые лишь верой, или, по сегодняшним меркам, фанатизмом. Такие «народные» крестовые походы часто заканчивались катастрофой. Харизматичный проповедник Пётр Пустынник и около 20 тысяч крестьян, отправившихся в поход, достигли Константинополя в конце 1096 года. Император Алексей, сжалившись над оборванной толпой и понимая, что одной веры недостаточно для борьбы с турками, тщетно уговаривал их дождаться профессиональных воинов – рыцарей. Народ отказался и переправился через Геллеспонт – последний водный рубеж между Константинополем и мусульманской Малой Азией.

Высадившись во внутренних землях Никеи, они «попали в турецкую засаду и были жалким образом перебиты», – вспоминала дочь Алексея, принцесса Анна Комнина: «Столь великое множество кельтов и норманнов пало от исмаилитского меча, что, когда собрали останки павших, лежавшие повсюду, то получился – не скажу огромный вал, холм или вершина, – а гора значительной высоты, глубины и ширины, так громадна была груда костей».⁵⁶⁹ Пленных ждало новое испытание: «Некоторых из пленных испытывали в вере и предлагали отречься от Христа, но они твёрдо и громко исповедовали Христа и были обезглавлены», – пишет Guibert of Nogent (Гвиберт Ножанский р. 1054). Судьба оставшихся в живых – как всегда, молодых и красивых – зачастую была хуже:

– Турки разделили между собой часть пленных, которым сохранили жизнь – или, точнее, отложили более мучительную смерть – и отдали в мрачное рабство жестоким хозяевам. Одних выставляли публично, словно мишени, и пронзали стрелами; других раздавали в подарки, третьих продавали оптом… [и уводили в Хорасан и Антиохию, где] они терпели жалкое рабство под самыми ужасными хозяевами, какие только вообразимы. Их муки длились куда дольше, чем у тех, чьи головы быстро отсек меч.⁵⁷⁰

Как же, должно быть, смеялись исламские владыки Малой Азии! Коренное христианское население Анатолии было истреблено за годы после Манцикерта, а теперь чужеземные христиане сами шли к мусульманам за тем же.

Годом позже, в 1097-м, в Константинополь начали прибывать настоящие рыцарские ополчения. Алексей принимал их в целом благосклонно и переправлял в львиное логово. Там их встретило страшное зрелище: «О, сколько отрубленных голов и мёртвых костей нашли мы тогда на равнинах за Никомидией, у самого моря!» – писал Фульхерий. Они наткнулись на останки Народного крестового похода. «Мы проливали не мало слез из сострадания».⁵⁷¹

Оплакав павших, западные рыцари яростно осадили стены Никеи, ставшей сельджукской столицей. Месяц спустя, 19 июня 1097 года, город сдался (не перед тяжело вооружёнными пришельцами, а перед более дипломатичным Алексеем, следовавшим за крестоносцами со своим войском). Крестоносцы продолжили марш на юг через Анатолию. Во главе похода шел Боэмунд, легендарный норманн,⁵⁷² и его племянник, уже упоминавшийся Танкред; а замыкал – Готфрид Бульонский потомок Карла Великого, а также Раймунд, граф Тулузский, ветеран борьбы с мусульманами в Испании. Внезапно около 30 тысяч мусульманских всадников, жаждавших отомстить за Никею, устроили засаду на Боэмунда. Там, при Дорилее, западные воины впервые по-настоящему вкусили кочевой войны: «Турки, с лязгом оружия и дикими криками,⁵⁷³ яростно обрушили на нас град стрел, – пишет Фульхерий. – Ошеломлённые, почти мёртвые, с множеством раненых, мы тотчас повернули спины и бежали. И неудивительно: такой бой был нам совершенно неведом».⁵⁷⁴

Боэмунд отправил гонца к Готфриду и Раймунду, находившимся в тылу: «Если вы хотите поспеть на битву с турками, то они уже здесь: приходите быстрее». Они ускорили шаг, и «когда мы увидели вражескую армию лицом к лицу, то очень удивились, откуда взялось такое бесчисленное войско. Среди прочих выделялись турки, арабы и сарацины», – пишет Гибер. Мусульмане были полны решимости уничтожить дерзких чужеземцев. Предводители крестоносцев призывали своих людей «отдать свои души и тела вере Господа Креста и взяться за оружие против этой груды костей, этих маленьких созданий, которые и людьми-то едва ли являются». Ободрённые воины «выстроились в боевые порядки» и дали бой. Теперь настала очередь мусульман познакомиться с западным способом ведения войны; потрясённые и напуганные атаками тяжёлой кавалерии, они обратились в бегство, несмотря на своё численное превосходство. С обеих сторон погибло огромное количество людей.⁵⁷⁵

Турки и франки в конце концов хорошо изучили оружие и боевой стиль друг друга. Для первых главными оставались лук и лошадь. Хотя в следующем отрывке описывается столкновение, произошедшее несколько десятилетий спустя, он отражает то, что, должно быть, пережили участники Первого крестового похода: «Турки стреляли в нас с такой скоростью, что небо потемнело, как никогда не бывает ни от дождя, ни от града, и мы понесли большие потери. Когда первая волна стрелявших опустошила свои колчаны и выпустила все стрелы, за ней последовала вторая волна, в которой было ещё больше всадников, и они начали стрелять быстрее, чем можно себе представить».⁵⁷⁶ Мусульманские источники также хвастаются тем, как «облака» или «ливни» стрел опустошали ряды крестоносцев.⁵⁷⁷ Один из них рассказывает, как «в одном обугленном [франкском] трупе было найдено более сорока стрел»; другой говорит, что «мёртвые лошади [казались] ощетинившимися ежами, из-за торчащих в них стрел».⁵⁷⁸

Тем не менее «в рукопашном бою, когда всадник сражался с всадником, а пехотинец – с пехотинцем, европейцы и византийцы одерживали верх над турками».⁵⁷⁹Мусульмане тоже признавали это;⁵⁸⁰ для них западные рыцари были бесстрашными стальными великанами, «остатками расы Ада» [имеется в виду раса гигантов] или вообще не людьми. Они были вооружены крепкими копьями с широкими наконечниками или копьями из закалённой стали.⁵⁸¹

После Дорилея крестоносцы три месяца шли практически без боёв, пока не достигли Антиохии. Но там, где турки потерпели неудачу, за дело взялась природа: голод, жажда, болезни и истощение преследовали воинов. Многие погибли: «Вдоль троп, на равнинах и в лесах виднелось множество кладбищ, где хоронили наших паломников».⁵⁸² Некоторые отказались от похода, другие упорствовали до самого печального конца.

Коренные восточные христиане изумлённо взирали на этих чужеземных титанов, с вытатуированным на теле распятием, пришедших биться и убивать врагов Христа: «Когда мы проезжали мимо армянских деревень, – пишет Fulcher (Фулчер, Фульхерий), – было удивительно видеть, как они выходили к нам навстречу с крестами и хоругвями, с величайшим смирением лобызая нам ноги и одежду из любви к Богу, ибо слышали, что мы защитим их от турок, под игом которых они томились долгое время».⁵⁸³ Такие встречи повторялись часто.⁵⁸⁴

К октябрю 1097 года крестоносцы уже осаждали стены Антиохии. Некогда один из древнейших и величайших городов христианства, Антиохия теперь была лишь тенью былого величия. Её турецкий правитель Яги-Сиян давно притеснял христиан-зиммиев: резко увеличил джизью, устраивал периодические гонения, под страхом смерти заставлял принимать ислам и превратил главный собор города в конюшню.⁵⁸⁵ Узнав о приближении крестоносцев, он обманом выманил за стены города всех христиан-мужчин и запер ворота, опасаясь, что те перейдут на сторону осаждающих. Когда они умоляли впустить их хотя бы ради жён и детей, тюрок обещал «сам позаботиться» о них.

Такова мусульманская версия. Но Фульхерий Шартрский рассказывает иначе:

«Увы! Сколько христиан – греков, сирийцев и армян, живших в городе, – было перебито обезумевшими турками! На глазах у франков они выбрасывали за стены головы убитых с помощью петрарий [катапульт] и пращей. Это особенно терзало наших людей».⁵⁸⁶

В ответ (воинственная аристократия Европы не испытывала угрызений совести, когда дело касалось возмездия) Боэмунд «привёл захваченных [мусульман] к городским воротам и, чтобы ужаснуть наблюдавших горожан, приказал обезглавить их» и катапультировать отрубленные головы через стены. Европейские летописцы не питали иллюзий, кто именно сделал такие методы войны своим фирменным приёмом. После одной вылазки мусульманской конницы, закончившейся её разгромом, «они [франки] отрубили головы сотне павших и повесили их перед стенами Антиохии на устрашение осаждённым туркам», – пишет Гвиберт Ножанский (Guibert of Nogent), добавляя: «Ведь это обычай язычников [то есть мусульман] сохранять отрубленные головы и выставлять их как знак победы».⁵⁸⁷

Восемь месяцев спустя Антиохия всё ещё держалась. Крестоносцы, давно исчерпавшие припасы, голодали, питаясь собаками, крысами и колючками; вопреки слухам о мягком средиземноморском климате наступила особенно суровая зима. Спасение пришло через предательство. Один мусульманский командир башни – по-видимому, армянин-христианин, принявший ислам во время гонений Яги-Сияна – договорился с Боэмундом (обещав также вновь стать христианином). В ночь на 3 июня истощённые европейцы тайно проникли в город и мчались по улицам, убивая всех подряд. «Памятуя о страданиях, перенесённых за время осады, они считали, что удары, наносимые ими, не могут сравниться с ужасным, хуже смерти, голодом, который они вытерпели», – поясняет летописец.⁵⁸⁸ Результатом стала кровавая бойня, подобная тем, что устраивали турки в христианских городах Анатолии и Армении на протяжении предыдущих десятилетий. Один из очевидцев рассказывал: «Все улицы города были усеяны трупами, так что никто не мог находиться там из-за зловония, и никто не мог пройти по узким улочкам города, иначе, как по мёртвым телам».⁵⁸⁹ Некоторым мусульманам, включая самого Яги-Сияна, удалось бежать; но местные христиане выследили его, убили и принесли Боэмунду голову своего бывшего гонителя – к тому времени знамя Боэмунда уже твёрдо развевалось над Антиохией.

Но уже на следующий день к Антиохии подошёл Кербога, атабек (тюркский владыка) Мосула, с огромной армией – около тридцати пяти тысяч бойцов и их свитой, которую поражённые европейцы описывали как целый роскошный город на конях. Антиохия мгновенно оказалась в блокаде: вчерашние осаждающие сами стали осаждёнными. Новый голод обрушился на город – к моменту взятия Антиохии её запасы были почти полностью истрачены осаждёнными мусульманами, и крестоносцам, запертым в городе, снова пришлось есть нечистоты и обувь и пить лошадиную кровь.

Пройдя тысячи миль и претерпев тысячи невзгод, они не получили даже одного дня, чтобы отпраздновать освобождение Антиохии и хоть немного прийти в себя. Неужели Бог оставил их? Такие размышления могли сломить любую душу. Моральный дух упал до низшей точки, что ярко передаёт плач Ги, брата Боэмунда, который сам там не был, но слышал о бедственном положении крестоносцев:

– Всемогущий Боже, чей суд никогда не ошибается и который никогда не позволяет несправедливым торжествовать над праведными, зачем Ты предал тех, кто из любви к Тебе отдал себя ежедневным мукам и смерти, кто оставил родных, жён, сыновей, высшие почести, родную землю, и зачем Ты, лишив их Своей защиты, отдал их на заклание мечам мерзких людей?… Но да будет так. Может быть, Ты желаешь, чтобы они умерли за Тебя, и чтобы Ты увенчал их славой и честью… Ты вверг весь христианский мир в пучину отчаяния и неверия и побудил самых злых людей [мусульман/тюрок] проявлять неукротимую ярость против Твоего народа. С этого дня никто больше не будет ждать от Тебя ничего великого, ибо те, кто считал себя Тебе дороже всех смертных, подверглись столь недостойной участи. Посему, о милостивейший, зачем им теперь взывать к Тебе, если Твой собственный народ будет ждать такой смерти?⁵⁹⁰

Голодным, отчаявшимся и уступающим в численности крестоносцам ничего не оставалось, кроме как выступить навстречу осаждавшим их ордам. Но прежде они предприняли последнюю попытку «диалога» (в том виде, как он существовал тогда между христианами и мусульманами)

Был вызван Пётр Пустынник – вождь Народного крестового похода, чудом избежавший резни и позже присоединившийся к основному войску – и получил приказ объяснить «этому презренному сборищу турок», почему (в соответствии с теорией справедливой войны) христиане имели право взять Антиохию, а мусульмане – нет. Пётр отправился с делегацией и переводчиками. Когда его привели к Кербоге, отшельник сказал:

– Наши вожди и старейшины крайне удивлены тем, что вы дерзко и высокомерно вторглись на христианскую землю и на их землю. Мы полагаем, что, быть может, вы пришли сюда, чтобы стать христианами? Или, может быть, вы пришли сюда, потому что хотите всячески притеснять христиан? Во всех случаях, наши вожди просят вас немедленно покинуть землю Бога и христианскую землю. Тогда они позволят вам забрать с собой всё ваше имущество.⁵⁹¹

Гордый мусульманин пришёл в ярость: «Мы не желаем ни вашего Бога, ни вашего христианства и плюём на них и на вас!» Разразившись тирадой, полной исламских представлений о том, когда война оправданна, а когда нет, включая упоминания о «верности и вражде», он продолжил:

– Возвращайтесь немедленно и скажите своим старейшинам, что если они хотят стать турками [для латинских авторов синоним «мусульманам»] во всём и если они хотят отречься от вашего Бога, которому вы покорно поклоняетесь, и от ваших законов, то мы отдадим им эту землю и ещё больше нашей земли, включая города и замки, так что… все вы станете рыцарями и будете похожи на нас, а мы всегда будем считать их своими ближайшими друзьями. А иначе пусть знают, что все они будут убиты или же отправлены в Хорасан, где навеки станут рабами нас и наших детей.⁵⁹²

Пётр вернулся в Антиохию и передал ответ. Значит, войне быть. Но, прежде был объявлен трёхдневный пост; всё скудное продовольствие отдали коням. Затем все – лорды и простолюдины – «проходили по городским площадям, останавливались у церквей, босые, рыдая, бия себя в грудь, находясь в таком горе, что отец не приветствовал сына, брат не смотрел на брата», – писал Раймунд Ажильский [капеллан графа Тулузского], который наутро сам отправился с войском в решающее сражение. Утром 28 июня 1098 года «все причастились и пожелали умереть… за Бога, если Он того пожелает».⁵⁹³ Затем около двадцати тысяч рыцарей – всё крестоносное войско, кроме двухсот, оставленных на защиту Антиохии, вышли за ворота.

Но самоуверенный Кербога коротал время за шахматами в шатре и был застигнут врасплох: «Разве ты не говорил мне, что франков мало и они никогда не посмеют сражаться со мной?» – рявкнул он подчинённому. Завязалась яростная битва: мусульмане метали в крестоносцев всё, даже огонь; отчаявшиеся рыцари дрались с огромной яростью. «Рассказывали о рыцарях, утыканных стрелами, дротиками и копьями, словно дикобразы, но всё равно идущих вперёд и сражающихся с неистовством».⁵⁹⁴ Дисциплина, стройность и удивительно плотные построения в конце концов вызвали панику у мусульманских конников – привыкших побеждать градом стрел, – и те обратились в массовое бегство. Дальше произошло почти повторение того, что было 366 лет назад при Туре: крестоносцы «провели ночь на месте боя, всё время настороже. На следующий день они ждали возобновления сражения сарацинами, но те, объятые великим страхом, бежали ещё ночью», – к немалому удивлению и облегчению потомков Карла Мартелла.⁵⁹⁵

Все средневековые летописцы считают победу чудом: разве не видели многие, как рядом с рыцарями сражались ангельские воинства во главе со святым Георгием, покровителем христианских воинов? Как не толковать эти видения, факт остаётся фактом: «Современные военные историки пытаются найти более рациональное объяснение успеху франков, но задача трудна. Как истощённое и голодное войско крестоносцев смогло одолеть превосходящего, сытого и отдохнувшего противника?»⁵⁹⁶ Даже некоторые мусульмане скрежетали зубами от досады: «Мусульмане были полностью разгромлены, не нанеся ни одного удара и не выпустив ни одной стрелы», – с отвращением писал историк Ибн аль-Асир (р. 1160). «Твёрдо стояли только отряд воинов из Святой земли, сражавшиеся ради милости Аллаха и искавшие мученичества. Франки убили их тысячами и захватили в их лагере продовольствие, имущество, снаряжение, коней и оружие, которыми затем вооружились сами».⁵⁹⁷ Неудивительно, что Антиохия заняла почётное место легендах крестоносцев.

Они оставались в древнем христианском городе до конца года, залечивая раны, а затем отправили папе Урбану письмо, описав свои бедствия и триумфы, и пригласили его в Антиохию, особо подчёркивая: «здесь впервые было употреблено имя „христианин“».⁵⁹⁸ Тем временем мусульманские элиты – привыкшие видеть неверных христиан у своих ног – бесились и изрыгали угрозы. Придворный поэт Му‘иззи, обычно утончённый, старался разжечь в одном из внуков великого султана Мухаммеда (Алп-Арслана) желание истребить в крае последние следы христианства:

«Ради арабской религии, о гази-царь, долг твой – очистить страну Сирию от патриархов и епископов, очистить землю Рум [Анатолию] от священников и монахов. Ты должен убить этих проклятых псов и жалких тварей… Ты должен взять франков в плен и перерезать им глотки… Ты должен делать из голов франков мячи для чоугана⁵⁹⁹ в пустыне, а из их рук и ног – клюшки».⁶⁰⁰

В начале 1099 года оставшиеся в живых крестоносцы – многие уже погибли от голода или меча, другие остались в Антиохии под властью Боэмунда – возобновили поход к конечной цели: Иерусалиму. По пути они захватили северо-сирийский город Бару, где «полностью вырезали его жителей». Затем подошли к Маарре (Маррат ан-Нуман) и осадили её, но город не сдавался. С каждым днём голод, жажда и сирийское солнце мучили их даже сильнее, чем под Антиохией; в людях проснулось звериное отчаяние:

«С содроганием сердца я вынужден признать, что многие из наших людей, – признавался Фульхерий Шартрский, – доведённые до безумия чрезмерным голодом, отрезали куски от ягодиц уже мёртвых сарацин, готовили их, но, даже не давали мясу прожариться, как уже пожирали его с жадностью. Так осаждающие страдали больше, чем осаждённые».⁶⁰¹

Когда наконец им удалось взобраться на стены Маарры, обезумевшие крестоносцы выглядели скорее зверями, чем людьми: «Их появление в городе так напугало мусульман, что те заперлись в домах», – пишет Ибн аль-Асир. «Три дня резня не прекращалась; франки убили более ста тысяч человек и взяли бесчисленное множество пленных».⁶⁰²Крестоносцы месяц отдыхали и отъедались в Маарре, прежде чем двинуться к последней цели.

Наконец, 7 июня 1099 года крестоносцы – теперь лишь малая доля от первоначального числа – стояли перед стенами Иерусалима. Они плакали от радости и без промедления начали осаду. Город держался; наступила страшная жажда – мусульмане заранее отравили или засыпали колодцы – между самими крестоносцами вспыхивали ожесточённые ссоры. В конце концов западные воины договорились о генеральном штурме 14 июля. Накануне, по совету «некоего мужа Божия», они «приняли на себя тяжёлый режим поста и непрестанно молились».⁶⁰³ Мусульмане на стенах с изумлением наблюдали, как недавние осаждающие превратились в огромную безоружную, босую процессию. С высоко поднятыми крестами рыцари обошли стены Иерусалима – сознательно подражая древним евреям, обошедшим Иерихон перед тем, как Бог отдал его им, – а затем собрались на Елеонской горе, где слушали пламенные проповеди.

Мусульмане, спрятавшиеся за стенами, насмехались; они стреляли в процессию и убили нескольких европейцев. И «чтобы ещё больше разозлить христиан, сарацины [на стенах] выставляли распятия на всеобщее посмешище», – писал современник.⁶⁰⁴ «Они плевали на них и даже не стеснялись мочиться на них у всех на виду». Более четырёх веков назад Анастасий Синаит назвал вторгшихся арабов «друзьями демонов» за осквернение христианских символов и таинств, так и теперь «враги, насмехающиеся над нами в городе», воспринимались как «товарищи тех же самых врагов [демонов], меньших и слабейших подобий своих хозяев». Крестоносцев призывали не обращать внимания на кощунство и «помнить о Христе, Который до сего дня изгоняется и распинается в этом городе!»⁶⁰⁵

Решающий штурм начался ночью 13–14 июля. «Эта сторона пыталась захватить город во имя [любви к] своему Богу, – писал Раймунд Ажильский, – в то время как другая сторона сопротивлялась из-за Мухаммеда»⁶⁰⁶. Осадные башни были установлены в разных стратегических точках стены. Люди на башне Готфрида – сам он стоял наверху и разил защитников из арбалета – первыми захватили участок стены. Оттуда мгновенно спустили подвижный мостик на гребень стены и бросили лестницы; крестоносец за крестоносцем взбирались наверх, в башню и перебирались в город. Некоторые пробились внутрь и открыли городские ворота для основных сил. Они яростно штурмовали город и убивали всех, кто попадался им на глаза, в основном мусульман и евреев, но также и немного местных христиан (большинство которых, как и в Антиохии, было изгнано из города перед осадой).⁶⁰⁷

Молодой Танкред, один из первых ворвавшихся в город, прорубал себе путь, пока не достиг Купола Скалы – мечети, вознесённой высоко над Гробом Господним и украшенной кораническими стихами, отвергающими христианские истины: «вход её был твёрд и неподатлив, из железа, но Танкред, сам твёрже железа, бил по нему, ломал, изнурял, пока не вошёл». В здании он оказался лицом к лицу со странным идолом (возможно, это был искусно сделанный канделябр с восточными изображениями, чуждыми франкам). «Это римский бог, – подумал сбитый с толку мужчина. Нет, это может быть только: „Злой Магомет! Злой Магомет! “ – воскликнул он, нанося удар.⁶⁰⁸ Если бы только его спутник был здесь, тот, кто грядет! В этот момент я бы растоптал ногами обоих антихристов».⁶⁰⁹

В отличие от давних соседей ислама – византийцев, – только что прибывшие западные люди имели о Мухаммеде смутные (но крайне негативные) представления. Тем не менее одна точка зрения была общей и, по словам Guibert of Nogent (Гиберта Ножанского), уже зрелого человека к моменту речи Урбана в Клермоне, «суммировала его [Мухаммеда] учение»: «Он дал им [своим последователям-мусульманам] полную свободу всякому постыдному поведению».⁶¹⁰ Как и на Востоке, так и на Западе христианские взгляды на ислам с веками становились всё точнее – и всё враждебнее.⁶¹¹

Когда дым рассеялся и утихла резня, уцелевшие крестоносцы сделали то, ради чего оставили всё и вынесли годы лишений и болезней – то, что современному сознанию покажется поразительным: очистились, надели белые одежды, сняли обувь, взяли кресты и «идя ко Гробу Господню и к Его славному Храму, клирики и миряне, громким голосом ликования воспевая новую песнь Господу, принося дары и смиреннейшие моления, с радостью посетили Святое Место, о котором так долго мечтали».⁶¹² Хотя Готфрида сочли наиболее достойным, но он отверг титул короля Иерусалима, сказав «я не желаю носить золотую корону там, где Христос увенчан тернием»,⁶¹³ а потому его короновали «Защитником (Advocatus) Святого Гроба». Сирийских и армянских христиан, изгнанных из города перед осадой, вернули обратно. Позже пригласили вернуться и иудеев, и мусульман.

Местные мусульмане в основном равнодушно отнеслись к завоеванию Иерусалима франками. Во всей сохранившейся литературе только один источник указывает на то, что раздавались призывы к джихаду. Али бин Тахрир, священнослужитель из Дамаска, в 1105 году написал «Китаб аль-Джихад» – ещё одну книгу с неоригинальным названием, или «Книгу о джихаде». Он утверждал, что если мусульмане обязаны участвовать в регулярных джихадах, «чтобы грабить неверных, отбирать у них женщин и имущество», то насколько больше мусульмане должны участвовать в джихаде, когда неверные сами нападают на ислам? Вместо этого «франки сами с рвением вели джихад против мусульман», – жаловался учёный, – а мусульмане «приносили на войну лишь вялость и разобщённость, каждый стремясь переложить этот долг на другого». Вывод Али: «Посвятите себя джихаду!»⁶¹⁴ Эти ранние призывы в основном остались без ответа – по очевидным причинам.

Как было показано в главе 4, ещё задолго до появления крестоносцев исламский мир был разодран на части. Шиитские Фатимиды и суннитские Аббасиды – последние фактически находились под властью полудиких тюрок – вели постоянную войну. Мелкие вожди, атабеки и эмиры, не имевшие ни верности, ни особой религиозности, повсюду стремились выкроить собственные княжества – это делу не помогало. Приход крестоносцев тоже не создал мусульманского единства: «Пока франки – да проклянёт их Аллах! – завоёвывали и оседали на части земель ислама, – негодовал Ибн аль-Асир, – правители и армии ислама сражались между собой, сея раздор и разобщённость среди своего народа и ослабляя силы для борьбы с врагом».⁶¹⁵ В такой ситуации чистая доктрина джихада – войны против неверных, против «других» – оказалась утеряна для среднего мусульманина, который лишь смотрел и страдал, пока мусульманские империи, секты и княжества сталкивались друг с другом.

В новых завоевателях не было ничего особенно необычного. Мусульмане поначалу просто отождествляли франков с византийцами – оба несли крест и были неверными. «По преданию, приписываемому пророку – “неверие есть одна нация” – особой нужды различать одного неверного от другого или отделять крестовый поход от иных форм христианской войны не ощущалось».⁶¹⁶ Таким образом, в 1099 году для местных мусульман не имело особого значения, кто ими правит, – за последнее время сменилось множество династий и сект, каждая из которых была ещё более деспотичной, чем предыдущая. После первых массовых убийств в Иерусалиме и других городах, к которым местные жители привыкли из-за междоусобиц между шиитами и суннитами, новые правители позволили мусульманам вернуться, предоставили им свободу вероисповедания (принудительное обращение в христианство было категорически запрещено), снизили налоги и обеспечили соблюдение закона и порядка

Как пишет Riley-Smith, «для большинства мусульман западные пришельцы были не более чем раздражающим фактором, хотя арабские авторы любили смаковать традиционные стереотипы: что они нечистоплотны, тупы, грубы, распущенны, доверчивы и лицемерны».⁶¹⁷Записи Ибн Джубайра, андалузского мусульманина, который в начале 1180-х годов во время паломничества в Мекку проезжал через королевство крестоносцев, типичны для того времени. Он осудил явную склонность «низших и подлых» франков «оскорблять» Мухаммеда, «отсутствие чистоплотности, смешение со свиньями и все прочие запретные вещи, которых слишком много, чтобы перечислить».⁶¹⁸

Но при этом у Ибн Джубайра проскальзывает явная двойственность о жизни под властью христиан:

«Мусульмане живут под франками в большом достатке; да сохранит нас Аллах от такого соблазна… Они – хозяева своих домов и управляют собой, как пожелают. Так обстоит дело во всех землях, занятых франками».⁶¹⁹ Больше всего его терзал соблазн жизни без суровых предписаний шариата (тот же страх до сих пор преследует благочестивых мусульман в современных западных обществах). Описав в мельчайших подробностях христианскую свадебную церемонию – «прельстительное мирское зрелище» с пышностью, музыкой и «гордой невестой, шествующей, словно голубка или клочок облака», – поражённый мусульманин взмолился: «Да защитит нас Аллах от соблазна такого зрелища». Или, говоря короче: «Берегитесь входить в их земли».⁶²⁰

Что касается франкских женщин, то прежнее мусульманское мнение, впервые сформулированное в отношении более близких по происхождению византийских женщин, оставалось неизменным. Так, Мухаммед ибн Хамед аль-Исфахани (род. в 1125 г.), известный персидский придворный учёный, однажды увидел, как по морю прибыл корабль с «тремя сотнями прекрасных франкских женщин, полных молодости и красоты». Как и в случае с мусульманскими описаниями восточноевропейских женщин, на этом лесть заканчивается, и дальнейший рассказ Мухаммеда читается как болезненно-лихорадочное отражение его собственных блудных фантазий:

– Они пылали страстью к плотским утехам. Все они были распутными блудницами, гордыми и надменными, которые брали и давали, грязными и грешными… занимались любовью и продавали себя за золото… с гнусавыми голосами и мясистыми бёдрами, голубоглазыми и сероглазыми… Они приносили в жертву то, что хранили между бёдер… Они утверждали, что не могут стать угодными Богу без этой жертвы… Они сами сделали себя мишенями для мужских стрел.⁶²¹

И так далее. Особенно его заворожила одна юная женщина, «гордо несшая крест на груди» – это лишь доказывало, что она «жаждет потерять и одежду, и честь». Подобно тому, как ранние арабы связывали сексуальную распущенность с христианским благочестием, так и этот перс писал: «Теперь у франков женщина, отдающаяся целомудренному мужчине [монаху], не совершает греха, и её оправдание становится ещё более весомым в случае со священником, если целомудренные мужчины, испытывающие острую нужду, находят утешение в её объятиях».⁶²²

После взятия Иерусалима крестоносцы правили ещё около сорока четырёх лет, почти не встречая серьёзного сопротивления со стороны окружавших их – и по-прежнему разобщённых – мусульманских правителей. Наконец, с появлением Имад ад-Дина Занги (1127–1146) – особенно жестокого турецкого военачальника и атабека Мосула и Алеппо – старая обязанность джихада вновь ожила.⁶²³ Обратив взор на графство крестоносцев Эдесса, Занги «призвал на помощь туркменов, чтобы исполнить долг джихада»:

– Многие откликнулись на его призыв, и они полностью окружили город, перекрыв все пути снабжения и подкрепления. Говорили, что даже птицы не осмеливались подлетать близко, настолько опустошительным было оружие осаждающих и настолько неусыпной была их бдительность. Катапульты, установленные у стен, непрерывно обстреливали их, и ничто не могло прервать эту беспощадную борьбу.⁶²⁴

Через четыре месяца, в канун Рождества 1144 года, Эдесса вновь пала под власть ислама. «Враг хлынул со всех сторон, ворвался в город и предал мечу всех, кого встретил, – пишет Вильгельм Тирский (р. 1130). – не щадя ни возраста, ни положения, ни пола».

Погибло тридцать тысяч человек. Женщин, юношей и детей числом около шестнадцати тысяч увели в рабство: раздетых, босых, со связанными руками, их заставляли бежать рядом с всадниками. Тех, кто не выдерживал, пронзали копьями или стрелами либо бросали диким зверям и хищным птицам. Священников убивали на месте или брали в плен; спаслось лишь немногие. Армянского архиепископа продали в Алеппо… Город на год отдали на разграбление, что привело к «полному разрушению». Христианская община Эдессы от этого удара так никогда и не оправилась.⁶²⁵

Джихад – не просто победа, но и унижение неверных – вернулся во всём своём великолепии. Эдесса, первое из четырёх государств крестоносцев, стало и первым, кто пал – и как пал! Его завоевание оказало глубокое воздействие и на христиан, и на мусульман. Хотя Второй крестовый поход был объявлен именно в отместку за него, ореол непобедимости франкского оружия, в который два поколения мусульман искренне верили, рухнул в одночасье.

Два года спустя Зенги был убит одним из своих рабов, франком, которого долго мучал, – и так стал «мучеником за веру» «Святой человек» увидел во сне мёртвого Зенги и спросил, как у него дела: «Аллах простил меня, потому что я завоевал Эдессу»,⁶²⁶ – ответил призрак (тем самым подтвердив утверждение пророка о том, что сражения и убийства неверных смывают все грехи). Другому мученику той эпохи во сне явилось видение, в котором он провозгласил, что «Аллах помиловал меня» и что он наслаждается вечным блаженством, «на ложах» с гуриями.⁶²⁷

Действительно, идея того, что джихадисты «продают» или «дают в долг» свои жизни в рамках «сделки» или «торга», по которой Аллах прощает все грехи и осыпает небесными радостями (см. Введение), пронизывает мусульманские источники этой эпохи. Так, когда на войну с крестоносцами пришёл «очень старый» мусульманин, эмир попытался отговорить его из-за возраста. Шейх отказался: «Я уже предложил себя на продажу, и он купил меня. Клянусь Аллахом, я не просил и не соглашался расторгнуть договор!»⁶²⁸

Сын и преемник Занги, Нур ад-Дин (р. 1118), который «глубоко чтил шариат и следовал его предписаниям»,⁶²⁹ основал множество медресе, мечетей и суфийских орденов, всецело посвящённых пропаганде добродетелей джихада и мученичества.⁶³⁰ Исламский пыл (или «радикализация») достиг лихорадочной высоты при его правлении; он двадцать лет воевал с крестоносцами, с переменным успехом, до самой смерти в 1174 году.

А затем на сцену вышел курд из Тикрита, навсегда изменивший ход крестоносной истории. Салах ад-Дин – «Праведность ислама», более известный как Саладин (р. 1137)⁶³¹ – бывший визирь Нур ад-Дина, в 1171 году захватил шиитский Египет Фатимидов, положив конец более чем двум с половиной векам шиитского правления и став первым султаном Египта. После смерти своего господина он быстро присоединил к своей растущей империи новые мусульманские территории, тем самым воплотив в явь величайший страх крестоносцев: единый исламский фронт. Ещё в 1177 году он попытался ударить по Иерусалимскому королевству, но был разбит под Рамлой, едва спасся на быстром верблюде и вернулся в Каир, выжидая время. В течение следующего десятилетия Саладин продолжал присоединять мусульманские владения, включая Дамаск и Алеппо, и активно поддерживал начатую предшественниками пропаганду джихада против крестоносцев. По словам Баха ад-Дина, одного из множества современных ему биографов-панегиристов султана, Саладин был благочестивым мусульманином: любил слушать чтение Корана, молился в нужное время и «ненавидел философов, еретиков, материалистов и всех противников шариата».⁶³² Но самое главное – он был предан джихаду:

– Священные тексты полны упоминаний о джихаде. Саладин был усерднее и ревностнее в этом, чем во всём остальном… Джихад и связанные с ним страдания тяжёлым бременем лежали на его сердце и на всём его существе, во всех членах; он ни о чём другом не говорил, думал только о вооружении для битвы, интересовался только теми, кто взял оружие, почти не сочувствовал тем, кто говорил о чём-то ином или побуждал к иной деятельности.⁶³³

К весне 1186 года Саладин присоединил Мосул и стал безусловным верховным мусульманским владыкой Ближнего Востока. Время пришло: «Мы должны уничтожить силы врага всеми силами ислама», – говорил он приближённым.⁶³⁴

Но мешал действовавший ещё три года мир с крестоносцами. Повод, чтобы его нарушить нашёлся через месяц после взятия Мосула. Рено де Шатийон, сеньор Керака (р. 1125) – давний личный враг Саладина⁶³⁵ и «самый ненавидимый враг ислама» для современников-мусульман⁶³⁶ – напал на мусульманский караван, шедший из Каира в Дамаск. Хотя Рено и не подписывал перемирия с Саладином («Пусть ваш Мухаммед сам вас спасёт!» – рявкнул он пленным, когда те сослались на договор), султан объявил это нарушением.⁶³⁷Король Ги Иерусалимский (р. 1150) потребовал от Рено вернуть добычу; тот ответил, что он сам себе господин и договора с врагом не заключал. «Таким образом, – пишет Ибн аль-Асир, – Саладин получил свободу осаждать, грабить, жечь и разорять всю область, что он и сделал».⁶³⁸

Государства крестоносцев собрали все силы и летом 1187 года выступили навстречу Саладину к Назарету. Хотя у Саладина было больше людей – около 30 тысяч, половина из которых лёгкая конница и многие из них мамлюки-рабы, но христиане выставили крупнейшую армию со времён взятия Иерусалима: примерно 20 тысяч воинов, включая 1.200 тяжёлых рыцарей. Стратегия короля Ги была проста: стоять и ждать, пока лёгкая конница Саладина разобьётся о франкскую стальную стену – как это уже бывало столетиями раньше при Туре. Саладин, отлично понимая, что лобовой атакой победу не взять, внезапно отвёл войска. Крестоносцы решили, что он отступил окончательно (как уже сделал в похожей ситуации в 1183 году); но на самом деле он отправился осаждать близлежащее Тивериадское княжество.

Ги созвал военный совет. Все были за немедленный поход на выручку Тивериаде – кроме самого сеньора Тивериады, графа Раймунда Триполийского, который предлагал выждать. То, что Раймунд когда-то заключил тайное перемирие с Саладином, позволив тому пройти через христианские земли и вырезать множество рыцарей орденов, не прибавило веса его словам – особенно в глазах Великого магистра тамплиеров. «Ты стараешься напугать нас мусульманами, – насмешливо бросил Рено де Шатийон. – Ясно, что ты на их стороне и симпатии твои с ними, иначе ты бы так не говорил. А что до величины их армии – тем больше дров для адского огня!»⁶³⁹

Наутро 3 июля крестоносцы двинулись к Тивериаде. Между ними и целью лежало около двадцати миль выжженной, каменистой земли – без единого источника воды. «Они выглядели как движущиеся горы, – писал мусульманский летописец, – закалённые воины шли так быстро, словно всё время спускались под гору», несмотря на всю тяжесть доспехов.⁶⁴⁰ Узнав, что крестоносцы идут выручать Тивериаду – то есть попались в его ловушку, – Саладин потирал руки от радости: «Это именно то, чего мы больше всего желали!»⁶⁴¹Он немедленно выслал лёгкую конницу изматывать врага. Ги ускорил марш – настоящая битва и вода ждали в Тивериаде, – но вскоре узнал, что арьергард, окружённый тучами лучников, вынужден был остановиться и вступить в бой. Король приказал всей армии остановиться и принять бой у иссохшего и зловещего двойного холма, известного как Рога Хаттина. «Это был жаркий день, – пишет мусульманский летописец, – и они сами пылали гневом».⁶⁴² По словам оруженосца Эрнуля, бывшего там:

– Как только они [франки] расположились лагерем, Саладин велел всем своим людям собрать хворост, сухую траву, солому и всё, чем можно развести костры, и соорудить заграждения, которыми он окружил христиан со всех сторон. Они быстро сделали это, костры горели ярко, а дым от них был густым; вместе с жаром солнца это причиняло им великий дискомфорт и вред… Когда костры разгорелись и дым стал плотным, сарацины окружили войско и стреляли своими дротиками сквозь дым, раня и убивая людей и коней.⁶⁴³

Это продолжалось до самой ночи. Никто не спал; из окружающей тьмы мусульмане, уже «потерявшие первый страх перед врагом и сильно воодушевлённые», подняли страшный шум. «Они чуяли победу и чем больше видели неожиданную подавленность франков, тем наглее и отважнее становились».⁶⁴⁴ Из задымлённой темноты в лагерь крестоносцев летели залп за залпом стрел, сопровождаемые криками «Алла́ху акбар!» и торжественным повторением шахады. Адский мрак от окружающих костров душил их; крестоносцы, измученные жаждой, уже считали, что умерли и попали в ад.

С рассветом 4 июля стало ещё хуже: за ночь к мусульманам подошли семьдесят верблюдов с водой и стрелами, освежив и пополнив их лагерь; теперь лучники видели цели и сыпали стрелами ещё точнее. Садист-султан приказал ещё «поставить сосуды с водой рядом с [христианским] лагерем», а затем вылить их на глазах у христиан, «чтобы ещё сильнее терзать их жаждой, а вместе с ними и их коней».⁶⁴⁵Доведённые до безумия, крестоносцы бросились на своих мучителей. И вот что пишет Ибн аль-Асир:

– Обе армии сошлись. Франки жестоко страдали от жажды и потеряли уверенность. Битва кипела с крайним ожесточением, обе стороны упорно сопротивлялись. Мусульманские лучники выпускали тучи стрел, подобные густым роям саранчи, убивая множество франкских коней. Франки, окружив себя пехотой, пытались пробиться к Тивериаде в надежде достичь воды, но Саладин разгадал их замысел и преградил путь собой и войском. Сам он ездил вдоль своих линий, ободряя и удерживая воинов там, где это было нужно.⁶⁴⁶

Саладин не боялся смерти. В одной из прежних битв, когда советник уговаривал его не рисковать, султан спросил: «Какая смерть самая благородная?» – «Смерть на пути Аллаха» (то есть шахада в джихаде), – ответил тот. «Тогда, – заключил Саладин, повторяя беспроигрышную логику джихада, – худшее, что может со мной случиться, – это самая благородная из смертей!»⁶⁴⁷

Пока кипела битва, мусульманские резервы «развели новые костры из хвороста, и ветер понёс жар и дым прямо на врага. Им пришлось терпеть жажду, летнюю жару, пылающий огонь, дым и ярость боя». И всё же отчаявшиеся крестоносцы продолжали сражаться: «Тот день видел страшные схватки, – пишет аль-Исфахани; – в истории прошлых поколений не рассказывали о подобных подвигах».⁶⁴⁸ Многие крестоносцы «горели и пылали в неистовом порыве»; зная, что «единственный способ спасти свою жизнь – это бросить вызов смерти», они «совершили ряд атак, которые, несмотря на численное превосходство мусульман, едва не заставили их отступить, если бы не милость Аллаха. Отступая после каждой волны атак, они оставляли за собой убитых; их число быстро сокращалось, в то время как мусульмане окружали их, как окружность – свой диаметр».⁶⁴⁹

И вот случилось неизбежное: франки дрогнули; паника охватила людей, и они побежали к холмам. Король Ги и его стража водрузили в землю Истинный Крест⁶⁵⁰ и приготовились к последнему бою вокруг него. Вид святыни вернул мужество и надежду: все, даже только что бежавшие, прорубались к священному знамени и бились насмерть. Но Саладин не отступал: волна за волной мусульманской конницы и залп за залпом стрел обрушивались на крестоносцев – теперь уже на растерянную толпу отчаявшихся людей, спотыкающихся о тела своих мёртвых; повсюду торчали леса колючих стрел – в людях, конях и земле. С воздетыми руками и слезами на глазах тысячи молили Крест о спасении – и увидели, как мусульмане прорубились к нему и захватили величайшую святыню христианства: «Его потеря… была самым тяжёлым ударом, который они понесли в той битве», – пишет мусульманский летописец. «Казалось, никто из них не переживёт этот злополучный день, узнав о захвате Креста».⁶⁵¹

Воины Христа, охваченные всё сужающимся кольцом огня и мусульманских всадников, терзаемые стрелами и жаждой, наконец пали. Разгром был полный, ликование – великое: «Это поражение врага, эта наша победа случились в субботу, и унижение, подобающее людям субботы [иудеям], было нанесено людям воскресенья [христианам], которые были львами, а стали жалкими овцами».⁶⁵²В конце боя кто-то увидел, как один-единственный мусульманский воин тащил на верёвке целых тридцать крестоносцев, обезумевших от жажды и впавших в беспамятство, – тех самых, кто ещё недавно внушал ему ужас. Саладин «сошёл с коня и пал ниц, благодаря Аллаха и плача от радости».⁶⁵³

Победа у Хаттина была велика: «Мёртвые были разбросаны по горам и долинам, неподвижно лежа на боку», – пишет аль-Исфахани. «Я прошёл мимо них и увидел обнажённые тела павших на поле боя, разбросанные по нему, истерзанные и расчленённые, с расколотыми головами, разорванными глотками, сломанными спинами, раздробленными шеями, оторванными ступнями, изуродованными носами, оторванными конечностями, расчленёнными телами, разорванными частями, выколотыми глазами, вспоротыми животами… Назидание для мудрых».⁶⁵⁴

Короля Ги и других знатных пленников – включая «самого могучего и жестокого неверного» Рено де Шатийона – привели в шатёр Саладина дожидаться участи.⁶⁵⁵ Султан был великодушен к Ги, пояснив, что «царь царю смерти не причиняет», и приберёг всю ярость для говорившего по-арабски графа Шатийона. Всегда ставя выгоду выше мести – и тем ещё больше укрепляя репутацию милостивого, – хитрый султан предложил Рено принять ислам и получить награду.

«Твой Христос обманул тебя, – сказал Саладин в том прямолинейном «межконфессиональном диалоге», как было принято в те времена. – Если ты не отречёшься от Него, Он не сможет сегодня спасти тебя от моей руки!» «Христос никого не обманывает, – ответил Рено, – обманут тот, кто не верит в Него». Затем, зная, что конец близок, франк открыто исповедал: «Я поклоняюсь Ему, я исповедую Его, я возвещаю тебе Его имя! Если бы ты уверовал в Него, ты смог бы избежать вечного осуждения, которое – не сомневайся! – уготовлено тебе. Но зачем медлить с тем, что ты собираешься сделать? Я знаю: ты жаждешь только христианской крови!»⁶⁵⁶ Саладин мгновенно выхватил ятаган и ударил непокорного неверного – после чего приспешники набросились, обезглавили его и с триумфом пронесли голову Рено по мусульманскому лагерю. Так завершил свой путь «самый опасный враг ислама».⁶⁵⁷

Он был лишь первым; всем остальным непримиримым врагам ислама было отказано в выкупе, и их ждала смерть. Саладин приказал привести к нему всех пленных тамплиеров и госпитальеров⁶⁵⁸ – по меньшей мере сотню монахов-воинов, поклявшихся защищать Гроб Господень до последнего вздоха. Похваставшись: «Я очищу землю от этих двух нечистых рас», султан «приказал обезглавить их, предпочтя, чтобы они умерли, а не оказались в тюрьме», – объясняет мусульманский летописец. «С ним была целая группа учёных и суфиев, а также некоторое количество благочестивых людей и аскетов; каждый из них просил разрешения убить одного из них, доставал свой ятаган и закатывал рукав. Салах ад-Дин с радостным лицом восседал на своём троне».⁶⁵⁹

Остальные крестоносцы, которые не смогли выкупить свою свободу, – а это было подавляющее большинство из тысяч захваченных в плен, – были проданы в рабство. «Эту ночь наш народ провёл в величайшей радости и совершенном восторге… с криками «Аллаху Акбар» и «Нет бога, кроме Аллаха» до рассвета воскресенья».⁶⁶⁰

Всё, что известно о судьбе Животворящего Креста, – это то, что Саладин приказал пронести его вверх ногами по улицам Дамаска. После этого Крест, найденный при Константине, захваченный персами, но возвращённый Ираклием, тайно переправленный в Константинополь во время осады Иерусалима мусульманами в 637 году, но затем отправленный обратно в Святой город, когда, наконец, возвратился христианскому миру, вновь исчез из истории и стал легендой.⁶⁶¹

Потеря при Хаттине стольких опытных воинов оставила королевства крестоносцев государства беззащитными. Уже через шесть дней после битвы, к 10 июля, неутомимый султан стремительно прошёлся по побережью и захватил Яффу, Кесарию, Хайфу, Сидон и Акру. К сентябрю Саладин стоял перед мощными стенами Иерусалима, переполненного христианскими беженцами, «каждый из которых предпочёл бы смерть, нежели видеть мусульман хозяевами своего города», – пишет Ибн аль-Асир; ибо «жертвовать жизнью, имуществом и сыновьями было для них частью долга по защите города». Мусульмане начали обстрел стен, на что франки отвечали другими машинами, которые успели соорудить. «Завязалась невообразимо ожесточённая битва; обе стороны смотрели на бой как на абсолютную религиозную обязанность».⁶⁶² В конце концов, осознав безнадёжность, город предложил условия капитуляции, которые Саладин отверг: «Ни пощады, ни милости вам! – ответил он. – Мы хотим лишь навечно покорить вас; завтра мы силой сделаем вас нашими. Мы будем убивать и брать в плен целыми толпами, проливать человеческую кровь и обращать бедняков и женщин в рабство».⁶⁶³ Терять было нечего, и запертые крестоносцы объявили: если смерть неизбежна, то они сначала отомстят – разрушат Купол Скалы, вырежут тысячи мусульманских пленных, убьют собственных детей, уничтожат своё имущество и подожгут город. Саладин ничего не выиграет: «Какую выгоду ты извлекаешь из своего недоброго отказа, спрашивали они, – от такой выгоды ты только всё потеряешь?»⁶⁶⁴ Практичный султан оценил разумность совета: большой выкуп, освобождённые мусульмане, нетронутые владения и неповреждённые мечети показались ему предпочтительнее, чем очередная кровавая бойня с неверными. Тем, кто мог выкупить свою жизнь, было позволено это сделать, и ворота Иерусалима открылись перед героем-завоевателем ислама.

«Поднялся великий крик из города и за стенами: мусульмане ликующе возглашали «Алла́ху акбар!», франки стонали в смятении и скорби, – пишет Ибн аль-Асир. – Крик был так громок и пронзителен, что земля дрожала».⁶⁶⁵ Саладин восстановил шариат; церкви были разграблены и осквернены; колокола умолкли, кресты сбиты. Храм Гроба Господня пощадили, но запечатали. Как и в случае с Истинным Крестом, большой золотой крест, установленный на Куполе Скалы, был снят, оплёван и брошен в канализацию. Мечеть Аль-Акса, которая на протяжении десятилетий была штаб-квартирой ныне уничтоженных рыцарей-тамплиеров, была очищена, и снова зазвучал призыв муэдзина к молитве. «Коран вознесли на трон, а [Ветхий и Новый] Заветы низвергли», – писал Саладин, «очищая Иерусалим от скверны этих племён, от грязи отбросов человечества».⁶⁶⁶ Мусульмане высоко ценили преемственность: «Этот благородный акт завоевания был совершён после Омара ибн аль-Хаттаба [халифа, который первым отвоевал Иерусалим у христиан в 637 году] – да смилуется над ним Аллах! – никем иным, как Саладином, и это достаточный повод для славы и почёта».⁶⁶⁷

Хотя часть христиан смогли выкупить свободу и покинуть Иерусалим невредимыми, но гораздо больше не смогли. Саладин милостиво отпустил стариков и немощных; остальных, около пятнадцати тысяч, продали в рабство. «Женщин и детей вместе набралось восемь тысяч; мы быстро разделили их между собой, а их плач вызывал только улыбки на наших лицах», – пишет присутствовавший при взятии Иерусалима Мухаммед аль-Исфахани. Дальше следует очередная садистско-эротическая тирада о сексуальном унижении европейских женщин в руках мусульман:

– Сколько целомудренных женщин было осквернено, сколько цариц покорено, сколько юных девушек выдано замуж, сколько знатных дам роздано, сколько скупых женщин принуждено отдаться, сколько скрытых от мира [монахинь] лишено стыда… сколько свободных женщин занято [то есть «проникнуто»], сколько драгоценных отправлено в тяжёлую работу, сколько красивых испытано, сколько дев обесчещено, сколько гордых лишили девственности… сколько счастливых заставили рыдать! Сколько знатных [мусульманских] господ взяли их в наложницы, сколько пылких мужчин горело ради одной из них, сколько воздержанных насытились ими, сколько жаждущих утолили жажду, сколько неистовых смогли излить страсть. Сколько прелестных женщин стало исключительной собственностью одного мужчины, сколько великих дам продали за бесценок… сколько высоких низвергли… сколько привыкших к тронам повлекли долу!⁶⁶⁸

Окрылённый непрерывными победами, торжествующий султан начал лелеять мечты перейти от оборонительного джихада к более славному и изначальному – наступательному джихаду, начатому пророком и его преемниками: «Я думаю, – доверился он приближённому, – когда Аллах дарует мне победу над остальной Палестиной, я разделю свои владения, составлю завещание и отплыву по этому [Средиземному] морю в дальние земли христиан [Западную Европу], чтобы преследовать там франков и очистить землю от всякого, кто не верит в Аллаха, – или умру, пытаясь это сделать».⁶⁶⁹

В тоже время, подобно тому, как халиф Омар II после неудачной осады Константинополя в 718 году возобновил гонения на христиан-зиммиев, Саладин «отомстил» крестоносцам, коллективно наказав их беззащитных единоверцев, уже находившихся под его властью.⁶⁷⁰ Он велел пытать и распинать коптов, приказал «всякому, кто увидит белую церковь снаружи, покрыть её чёрной грязью» и повелел «снять каждый крест с купола каждой церкви в провинциях Египта».⁶⁷¹ И всё же, подобно тому, как христиане изображали Алп-Арслана великодушным, а мусульмане – высокомерным, западные историки долгое время изображали Саладина благородным рыцарем, хотя «портрет, нарисованный» его мусульманскими биографами, «скорее изображает благочестивого [мусульманского] лидера, чем доблестного рыцаря, и не объясняет, почему он вызывал такое восхищение [на Западе]».⁶⁷²

Как бы то ни было, Саладину не довелось осуществить мечту об обращении или истреблении франков. Весть о Хаттине и падении Иерусалима дошла до Западного христианства и потрясла его – папа «умер от горя, узнав новости», – и новая волна крестоносцев двинулась на султана.⁶⁷³ Третий крестовый поход под предводительством английского короля Ричарда стал вершиной крестоносного движения и ознаменовался одними из самых ожесточённых сражений между мусульманами и христианами, нередко в пользу последних. Затем последовали «тысячи, а может, десятки тысяч крестовых походов».⁶⁷⁴ Ненависть достигла новых высот: если Пётр Достопочтенный (р. 1092) ещё мог сказать: «Я обращаюсь к вам [мусульманам] не так, как часто делают наши не с оружием – а со словами; не с силой – а с разумом; не в ненависти – а в любви», – то для Бенедикта из Алиньяка (ум. 1268) мусульмане были недостойны споров, «но подлежали истреблению огнём и мечом».⁶⁷⁵

Это уже не имело значения: Иерусалим был навсегда потерян для христианства. В 1291 году после, возможно, самой дикой и отчаянной резни за почти двухвековую историю крестовых походов пал последний оплот – Акра, и западные рыцари были окончательно изгнаны. Доминиканский монах, присутствовавший при падении Акры, «видел, как христианских женщин и детей продавали в рабство после того, как провезли по улицам, как монахини становились наложницами, слышал насмешки над христианами, что их Иисус не смог помочь против Мухаммеда».⁶⁷⁶«После этих завоеваний, – хвалился современный арабский историк, – вся Палестина вновь оказалась в мусульманских руках».⁶⁷⁷И хотя «желание вернуть святые места христианского мира оставалось таким же сильным, как и прежде»,⁶⁷⁸ в последующие столетия возрождение ислама в сочетании с растущим расколом в христианском мире вынудило крестоносцев перейти к обороне.

Хотя битва при Хаттине считается одним из самых решающих сражений между мусульманами и христианами – в основном из-за последующей потери Иерусалима, центра всех крестовых походов, – с точки зрения глобальной истории она была гораздо менее значимой, чем первоначальное завоевание арабами Святой земли в 637 году. То завоевание привело к очень длительным и мало обратимым последствиям; достижение же крестоносцев, возвращение Иерусалима – длилось менее века, а затем он вновь был потерян, и наконец всё вернулось к status quo, установленному мусульманами в VII веке.

Тем не менее крестовые походы оказали огромное, хотя и косвенное, влияние на последующие события. «Дух приключений, пробудившийся во время крестовых походов, положил начало путешествиям и открытиям... и привёл торговцев, в частности венецианских купцов, на Дальний Восток, к Великой Китайской стене». Эти люди, открыв для себя Азию, пробудили экономическое воображение, которое в конечном счёте привело к открытию Нового Света».⁶⁷⁹ Даже судьбоносные путешествия Христофора Колумба были продиктованы стремлением вернуть Иерусалим.

Но, пожалуй, самый неожиданный и ироничный результат крестовых походов заключается в том, что искажённая и демонизированная версия оных со временем распространилась на самом Западе – и преследует его по сей день, одновременно оправдывая продолжающуюся мусульманскую агрессию как «справедливую расплату».

Но это уже другая история.

Я не буду ни дружить с арабами, ни подчиняться их власти. Наша надежда – Христос, и мы верим, что благодаря этой маленькой горе, которую вы видите, благополучие Испании и армии готов будет восстановлено – Пелайо, ок. 717 года, первый христианский король после завоевания Испании мусульманами.⁶⁸⁰

Угодно было Господу нашему дать нам полную победу над царём и маврами Гренады, врагами нашей святой католической веры... После стольких трудов, потерь, смертей и пролитой крови, [последнее] царство Гренады, что неверные занимали свыше семисот восьмидесяти лет... [покорено] – Фердинанд и Изабелла, 1492.⁶⁸¹

Более трёх веков до того, как папа Урбан II призвал к крестовым походам против мусульманского Востока, и более трёх веков спустя после Хаттина, Испания была и оставалась – в общей сложности почти восемь веков – полем вечной брани меж исламом и христианством. Там все упомянутые грани христианско-мусульманской вражды сплелись в яркий и кровавый узор.

В последний раз мы оставили Мусу ибн Нусайра в 712 году: он последовал за своим полководцем Тариком и «вошёл в давно разграбленную и нечестиво захваченную Испанию, чтобы окончательно её разрушить», – говорит Хроника 754 года. «Он разорял прекрасные города, сжигая их огнём; господ и сильных людей пригвождал ко кресту; юношей и младенцев рубил мечом… Он всех приводил в ужас». Не в силах описать всю полноту разорения, летописец – подобно Иоанну Никийскому и Матфею Эдесскому, писавшим о мусульманском нашествии на Египет и Армению – с тревогой и смирением заключает: «Кто сможет описать такие бедствия? Кто перечислит такие тяжкие несчастья? Даже если бы каждый член превратился в язык, человеческой природе было бы не под силу выразить разорение Испании и её многочисленные и великие беды».⁶⁸² У коренных испанцев оставалось два пути: покориться арабскому владычеству или «бежать в горы, где их ждали голод и всевозможные виды смерти».⁶⁸³

Одному из тех, кто поначалу подчинился мусульманскому правлению, на собственном опыте познал предательство, а затем бежал в северные горы Астурии, было суждено начать борьбу против ислама, которая продлилась 781 год. Это был Пелагий, более известный как Пелайо (685–737), вестготский дворянин и оруженосец короля Родерика в битве при Гвадалете (глава 3). После поражения Пелайо (и другие) бежали на север, где мусульманское правление было ещё слабым. Там он в конце концов согласился стать вассалом Муннузы, местного мусульманского вождя. Затем, «хитростью», как говорит Хроника Альфонса III, Муннуза «женился» на сестре Пелайо – брак, на который оруженосец «никоим образом не соглашался». Поэтому мусульмане намеривались «вероломно схватить его» и привести обратно «в цепях». Не имея возможности сражаться с ними «из-за их числа», Пелайо «взошёл на гору» и «присоединился к тем, кого смог собрать». Там, в самых глубоких ущельях Астурийских гор – единственном свободном месте в Испании, – собравшиеся беглецы провозгласили Пелайо своим новым королём.⁶⁸⁴

«Услышав это, король [т.е. правитель Кордовы], охваченный безумной яростью, приказал собрать со всей Испании огромную армию, чтобы выступить в поход» и подчинить себе дерзких мятежников. С ними отправился некий Оппа, епископ благородного происхождения, который, судя по всему, охотно подчинился мусульманскому правлению. Когда захватчики окружили гору Пелайо, Оппа встретился с ним у входа в глубокую пещеру и попытался его вразумить: «Если даже вся армия готов не смогла противостоять нападению измаильтян [в Гвадалете], то как ты сможешь защититься на вершине этой горы? Мне это кажется невозможным. Лучше послушай меня, откажись от этого, и ты будешь наслаждаться многими благами и дружбой халдеев [арабов]».⁶⁸⁵

«Я не вступлю в дружбу с арабами и не подчинюсь их власти», – твёрдо ответил Пелайо.⁶⁸⁶Затем мятежник произнёс пророчество, которое будет исполняться почти восемь веков: «Разве ты не читал в Священном Писании, что Церковь Божия сравнивается с горчичным зерном и что по милости Божией она вновь возвысится?» Оппа согласился, и беглец продолжил: «Мы надеемся на Христа, что через эту малую гору, которую ты видишь, будет восстановлено благополучие Испании и войско готского народа… Ныне же, уповая на милость Иисуса Христа, я презираю это сборище и не боюсь его. Что же касается битвы, которой вы угрожаете, то у нас есть заступник перед Отцом, наш Господь Иисус Христос, способный освободить нас от этих многих».⁶⁸⁷

Там, в Ковадонге, что означает «Пещера Девы», летом 722 года⁶⁸⁸ произошла битва. Мусульман, находившихся в узких проходах, где их численное превосходство мало что значило и лишь вносило сумятицу, осыпали градом камней. Затем Пелайо и его отряд мятежников вышли из своих пещер и укрытий и устроили среди них великое избиение. Тех, кто бежал с поля боя, выслеживали и убивали другие, осмелевшие горцы. Таким образом, «мавританской мощи был нанесён сильный удар.⁶⁸⁹Наступательный вал завоеваний остановился. Испанцы в самый тёмный час обрели надежду и укрепились духом; миф о непобедимости мусульман рухнул».⁶⁹⁰На протяжении последующих столетий «Ковадонга стала символом христианского сопротивления исламу и источником вдохновения для тех, кто, по словам Пелайо, стремился к salus Spanie – спасению Испании».⁶⁹¹ Самые ранние летописцы часто подчёркивали важность этой борьбы с исламом.⁶⁹²

Мусульмане несколько раз пытались завоевать горное королевство Астурия (которым правил Пелайо до смерти в 737 году), но «горчичное зерно» продолжало расти. К нему «стекались все недовольные мавританским владычеством, все, кто лелеял надежду на возрождение христианства, все, кто ненавидел Мухаммеда».⁶⁹³ К 750 году весь северо-запад Испании вновь оказался под властью христиан.

Обратной стороной такой свободы стала непрерывная череда джихадов; «христиане Севера почти не знали покоя, безопасности и каких-либо жизненных удобств».⁶⁹⁴Здесь сложилась обстановка, подобная той, что создавали восточные халифаты своей вечной войной против Византии. Полоса выжженной ничейной земли, примерно по реке Дуэро, отделяла мусульманскую Испанию (аль-Андалус) от северных мятежников. Рассказав, как мусульмане намеренно опустошали этот край,⁶⁹⁵ а позже они назвали его «Великой пустыней», французский историк Louis Bertrand (1866–1941) продолжает:

– Чтобы держать христиан в повиновении, недостаточно было окружить их полосой голода и разрушения. Нужно было ещё ходить к ним сеять ужас и резню… Если вспомнить, что этот разбой был почти непрерывным и что эта ярость уничтожения и истребления считалась делом благочестия – ведь это была священная война против неверных, – неудивительно, что целые области Испании сделались навсегда бесплодными. Это одна из главных причин утраты лесов, от которого полуостров страдает до сих пор. С каким диким удовлетворением и какими благочестивыми словами арабские летописцы рассказывают о таких, по меньшей мере дважды в год, совершавшихся набегах! Обычная похвала благочестию халифа звучит так: «он проникал в христианские земли, где сеял опустошение, предавался грабежу и брал пленных». Вместе с разорением целые области обезлюдели… Долгое присутствие мусульман стало бедствием для несчастной страны Испании. Своей системой непрерывных набегов они на века держали её в состоянии постоянной войны, разбоя и погромов.⁶⁹⁶

Для мусульман пограничная зона стала «территорией, где сражаются за веру, и постоянным местом набегов».⁶⁹⁷Военные руководства, составленные на основе оригинальных анатолийских походов, главным из которых был «Китаб аль-Джихад» Абдаллаха ибн Мубарака, переиздавались в Испании. Там «они пользовались неизменной популярностью, даже большей, чем на родине… Прежде всего, в Аль-Андалусе сохранялся интерес к историческим повествованиям о сире и магхази [биографии и джихад-кампаниях Мухаммеда соответственно]».⁶⁹⁸ Поскольку «участие в священной войне, по словам Мухаммеда, было самым достойным из всех дел», «возможность принять участие в священной войне в Испании и обрести религиозные заслуги и даже попасть в рай привлекала на полуостров многих добровольцев». Люди вроде губернатора Укбы ибн аль-Хаджаджа (734–740) – названного арабским летописцем X века «мужественным поборником джихада, воином границы [мурабит], бесстрашным и отважным, горевшим желанием вредить многобожникам [христианам-тринитариям]»⁶⁹⁹ – были обычным явлением.

Как на Ближнем Востоке, совершение «вреда многобожникам» в Испании проявлялось в знакомых формах: от захвата и надругательства над священным христианским – храмами, иконами, крестами и мощами – до захвата и надругательства над священными особами (или телами) неверных. Из-за некоторых широко распространённых и укоренившихся мифов касательно мнимой терпимости и просвещённости аль-Андалуса, здесь надлежит показать обратное и показать причины последующих многовековых войн.

Для начала, разрушение и разграбление церквей отнюдь не ограничивалось годами завоевания (711–715). То было постоянным – и умышленным делом. Когда Абд ар-Рахман I (ум. 788 г) стал эмиром Кордовы, все церкви, что ещё стояли, «были немедленно снесены», – пишет аль-Маккари.⁷⁰⁰ Он также «брал все [мощи], почитаемые христианами, и которые называют святыми, и сжигал их», – добавляет аль-Рази, другой мусульманский писатель. – «И он сжигал их прекрасные церкви. А в Испании было много великолепных церквей, некоторые из них были построены греками, а некоторые – римлянами». После него «церкви были разрушены во время гонений на христиан при правителе Омейядов Мухаммеде I (годы правления 852–886)». Халиф аль-Мансур (ум. в 1002 г.) также был «известным поджигателем христианских церквей».⁷⁰¹

Даже древняя вестготская церковь Святого Винсента, главная базилика Кордовы, которую захватчики поначалу оставили христианам при условии сдачи, была принудительно «куплена» [за смехотворную сумму], снесена до основания, а её драгоценные материалы использованы для строительства Великой мечети Кордов, будучи перенесенными туда на головах северных христианских рабов.⁷⁰² Это превращение церквей в мечети до глубины души ранило средневековых христиан. Марк Толедский (р. ок. 1193) сокрушался: там, где «прежде священники возносили Богу божественную службу, ныне мерзкие люди возносят моления проклятому Мухаммеду».⁷⁰³

Как и на Востоке, намеренное разрушение или осквернение церквей и превращение их в мечети подчёркивало превосходство ислама. Как пишет Dario Fernandez Morera, автор книги «Миф об андалусском рае»: «Каждый раз, когда мусульманские летописцы упоминают христианские церкви в Испании, они делают это, чтобы похвалиться их превращением в мечети или полным уничтожением как символов исламского господства над мушриками («многобожниками»), как они называли христиан… Мусульманские историки подчёркивают: подобно джизье, разрушение христианских церквей, статуй и реликвий предназначалось для унижения „людей Писания“ и утверждения исламской гегемонии».⁷⁰⁴

Неудивительно, что ряды свободного северо-запада постепенно росли за счёт христианских беженцев. Как отмечает ар-Рази: «Видя это [нападения на церкви], христиане, при первой возможности, забирали святыни и бежали в горы».⁷⁰⁵

Это не значит, что все мусульманские правители были одержимы разрушением церквей и унижением христиан; некоторые губернаторы, особенно ближе к христианской границе, позволяли покорным христианским подданным сохранять свои святыни. Однако это лишь подчёркивает, как и в других мусульманских землях, – будет ли следующий правитель «радикалом» или «умеренным» – всегда зависело от броска монеты. Археологические факты говорят сами за себя: хотя в 711 году церкви покрывали всю Испанию, «сегодня остатки даже маленьких „мозарабских“ [зиммийских] церквей можно найти только за пределами бывшего „аль-Андалуса“, и ни одной – в крупных городских центрах».⁷⁰⁶

Точно так же намеренное осквернение христианских таинств и символов – особенно креста – дало мусульманам прозвище «враги Креста» среди христиан Пиренейского полуострова. Хроника Альфонса III рассказывает, как мусульманские вандалы «выбрасывали из церквей кресты и алтари, святое миро и книги и всё, что почиталось христианами, – всё разбрасывали и уничтожали».⁷⁰⁷ Во время осады Лиссабона (1147) мусульмане «с великим глумлением выставляли символ креста: плевали на него, вытирали им нечистоты со своих задниц⁷⁰⁸ и наконец мочились на него, как на нечто презренное, и швыряли наш крест в нас».⁷⁰⁹Одна из стандартных молитв христиан перед битвой показывает, что такие сцены были обычны: «Дай нам, чтобы могучей силой имени Твоего и победоноснейшего Креста, победить мавров, которые везде и всегда его унижает».⁷¹⁰

Мусульманские источники подтверждают эту враждебность. Один популярный в аль-Андалусе антихристианский трактат назывался «Молот [для разбивания] крестов».⁷¹¹ Как омейядский халифат в VIII веке стирал изображение креста с византийских монет, так Ибн Рушд аль-Джадд (ум. 1126), видный андалусский правовед, постановил: золотые «кресты должны быть разбиты до распределения» добычи. «Что до их священных книг [Библий], их следует уничтожить», – добавлял правовед (позже уточняя: если нельзя стереть все слова со всех страниц, чтобы продать чистую бумагу, всё христианское Писание должно быть сожжено).⁷¹² Такое постоянное стирание христианского наследия Испании – попытка заставить церкви, кресты и даже напечатанные слова Евангелия «исчезнуть» – побуждало людей вроде Педро II, который в 1204 году «принял меч, чтобы наказывать злодеев», называть мусульман теми, – кто «желал упразднить саму память о христианском имени».⁷¹³

Та же самая причина, которая питала джихад восточных халифатов против Византии – захват рабов, особенно женщин и детей – подпитывать джихад против христиан в Испании. Как мы уже видели, с самого момента высадки в 711 году Тарик соблазнял своих воинов ожидающими их женщинами на самом западном полуострове Европы. Когда халиф аль-Валид в Дамаске увидел огромную добычу, он пришёл в восторг от «богатств всех народов Испании… её сокровищ и красоты юных девушек».⁷¹⁴ Поскольку «омейяды особенно ценили светловолосых или рыжеволосых франкских и галисийских женщин как сексуальных рабынь»,⁷¹⁵ а в хорошо укреплённой Византии их было труднее добыть, то «аль-Андалус стал центром торговли и распределения рабов».⁷¹⁶ В обмен на мир северные христиане иногда даже обязаны были ежегодно поставлять «не деньги, не коней, не оружие, а сто девушек (всех выдающейся красоты) для украшения гаремов».⁷¹⁷

Чтобы сохранить репутацию Кордовы как изысканного невольничьего рынка, торговцы «наносили на темнокожих рабынь мази, чтобы отбелить их лица; брюнеток на четыре часа погружали в раствор, чтобы сделать их светловолосыми («золотистыми»); на лицо и тело чернокожих рабынь наносили мази, чтобы сделать их «красивее». Что касается приписывания сексуальной распущенности неверным европейцам, которая, как мы видим, подразумевала изображение их как неразборчивых в связях по своей природе, то работорговцы играли на этой фантазии, чтобы увеличить продажи. Согласно документу XII века: «Торговец велит рабыням кокетничать со стариками и робкими мужчинами из числа потенциальных покупателей, чтобы свести их с ума от желания… [и] он одевает их в прозрачную одежду».⁷¹⁸

Некоторые из этих несчастных женщин, воспитанных или принуждённых к такому поведению, похоже, хорошо справлялись со своей ролью, возможно поэтому почти каждый мусульманский эмир родился от бледнолицей наложницы. Кордова заслуженно пользовалась славою эпицентра рабовладения и большое количество секс-рабынь и вынужденных к проституции женщин выставлялось на всеобщее обозрение, торгуя своим телом. Возможно, именно их имел в виду Ибн Хазм, а не среднестатистическую мусульманку, живущую в уединении, когда писал, что женщинам «нечем заполнить свой разум, кроме любовного союза [секса] и того, что его порождает, флирта и способов его осуществления, близости и различных способов её достижения. Это их единственное занятие, и они были созданы только для этого».⁷¹⁹

Нечто от этой фантазии – где полуобнажённые женщины томно возлежат в гаремах халифа, ожидая очереди ублаготворить господина – со временем проникло в западное массовое воображение. Но это скорее плод вымысла в духе «Тысячи и одной ночи», чем реальность. Взять, хотя бы, жизнь и нравы Абд ар-Рахмана III (929–961) – халифа, наиболее связанного с «золотым веком» аль-Андалуса. По мусульманским записям, он однажды «набросился» на лицо одной из своих христианских наложниц, чтобы целовать и кусать её; та в отвращении отвернулась, чем «так разозлила его, что он приказал евнухам схватить её и поднести к лицу свечу, опалив и уничтожив её красоту».⁷²⁰ Схожим образом, когда вызвали палача Абу Имрана, тот застал господина «в обществе девушки, красивой, как газель, которую евнухи держали в углу комнаты, а она умоляла о пощаде». Но халиф сказал: «Возьми эту блудницу, Абу Имран, и отрежь ей шею». Палач исполнил: «Одним ударом я заставил голову отлететь».⁷²¹ Халиф подарил ему её драгоценное ожерелье со словами: «Да благословит его Аллах тебе».⁷²²Когда тринадцатилетний христианский раб-мальчик отверг его неоднократные сексуальные домогательства, Абд ар-Рахман III велел медленно пытать его, а затем обезглавить.⁷²³ Наконец, стоит отметить, что презрение к христианским церквям в сочетании с вожделением к европейским женщинам сложилось в знакомый стереотип. Как ближневосточные мусульмане изображали христианские церкви и монастыри местами, где по природе своей распутные женщины предаются блуду, так и андалусский кади Ибн Абдун (р. ок. 1050) требовал:

– Мусульманским женщинам следует запретить входить в их [христиан] мерзкие церкви, ибо священники их – злодеи, блудники и содомиты. Франкским [в данном контексте – любым испанским христианским] женщинам должно быть запрещено входить в церковь, кроме дней богослужений и праздников, ибо они имеют обыкновение есть, пить и блудить со священниками, среди которых нет ни одного, кто не имел бы двух или более женщин, с которыми спит. Это стало у них обычаем: они дозволили запрещённое и запретили дозволенное.⁷²⁴

Такая враждебность и презрение отнюдь не ограничивались явными врагами – свободными неверными Севера, – но распространялись и на тех христиан и иудеев, которые покорились мусульманской власти как зиммии. В соответствии с требованием корана заставлять неверных чувствовать себя «униженными» (9:29), сборщики джизьи должны были хватать неверного за горло при платеже и кричать: «О зиммий, враг Аллаха, плати джизью, которую ты нам должен за защиту и терпимость, которые мы тебе даруем!» Андалусский мухтасиб – должностное лицо, обязанное «поощрять добро и пресекать порок» (должность, сохранившаяся в некоторых мусульманских странах, например, в Саудовской Аравии) – говорил: «Мусульманину не подобает массировать иудея или христианина, выносить их мусор или чистить их отхожие места. Иудей и христианин лучше подходят для таких занятий, ибо это занятия низких». Иудеям и христианам не позволялось одеваться достойно; напротив, их следовало «презирать и избегать, и не приветствовать⁷²⁵ формулой „Мир вам“».⁷²⁶

Чувствовать себя низшими – одно дело; многие зиммии научились с этим жить. Но два других шариатских предписания вызывали – и продолжают вызывать⁷²⁷ – глубокое раздражение. Первое, до сих пор известное как исламский «закон о богохульстве», под страхом смерти запрещало любые слова, которые можно истолковать как оскорбление Мухаммеда и/или ислама (включая проповедь Евангелия, которое противоречит Мухаммеду, и тем делает его лжецом). Второе – закон об отступничестве – под страхом смерти запрещал мусульманину покидать ислам (что особенно явно проявлялось тогда и проявляется сейчас, когда мусульманин активно переходит в другую религию, обычно христианство, а не просто равнодушен к исламу). Эти законы создавали удушающую атмосферу для свободы мысли, слова и даже совести и приводили к частым восстаниям христиан-зиммиев и недавних/номинальных обращённых – за которыми следовали жестокие мусульманские подавления и массовые убийства.

Хотя, возможно, это и излишне, стоит кратко отметить: и христиане, и мусульмане видели и ненавидели друг друга сквозь ярко выраженные идеологические призмы. Как и их восточные единоверцы, многие испанские христиане считали Мухаммеда, цитируя документ VII века, «сыном тьмы».⁷²⁸«Вдохновлённый злым духом, он изобрёл мерзкую секту, потакающую плотским удовольствиям… плотских людей», – писал другой;⁷²⁹ мусульманам «велено грабить, брать в плен и убивать противников Бога [Аллаха] и его пророка и всячески преследовать и уничтожать их». Христиан по-прежнему шокировало исламское отношение к сексуальности, и они задавались вопросом: «Что же такое их рай, как не таверна неутомимого обжорства и бордель вечного разврата?»⁷³⁰

Для мусульман христиане оставались презренными неверными, которые осмеливались ставить человека (Иисуса) в один ряд с Аллахом, то есть «врагами Аллаха», с которыми нужно было сражаться до смерти или до полного подчинения. Упоминание имени христианского короля всегда сопровождалось словами «Да проклянет [или покарает] его Аллах!».⁷³¹ В то время как мусульмане Востока называли византийского императора «римским псом», мусульмане Испании использовали другое нечистое с точки зрения ислама животное – свинью. Один из эмиров так назвал короля Кастилии и Леона Альфонсо VI.

Таков фон описываемых событий. После основания христианского королевства Астурия (ок. 720 г.) возник ряд других северных христианских королевств, в том числе Галисия, Леон, Кастилия, Наварра, Арагон и Каталония, значение и названия которых менялись с течением времени. Они развивались параллельно с «горчичным семенем». Несмотря на относительную свободу, они более трёх столетий находились в обороне и порой были на грани уничтожения – например, в 793 году, когда кордовский эмир Хишам I (род. в 757 году) объявил джихад северным народам. Сто тысяч джихадистов, прибывших даже из Аравии, откликнулись на его призыв: «В течение нескольких месяцев он [генерал Хишама Абд аль-Малик] пересекал эту землю вдоль и поперёк, насиловал женщин, убивал воинов, разрушал крепости, сжигал и грабил всё на своём пути, оттесняя врага, разбегавшегося в беспорядке», – пишет Ибн аль-Асир. «Он вернулся целым и невредимым, принеся с собой, одному Аллаху известно, сколько добычи». Хотя летописец называет это «одним из самых известных походов испанских мусульман», на самом деле таких походов было бесчисленное множество.⁷³²

Но именно Мухаммеду ибн Аби Амиру (938–1002), который изначально изучал шариат в Кордове, предстояло раз и навсегда сокрушить северные королевства. Как только он объявил джихад, «каждый честолюбивый молодой мавр, каждый, кто стремился к раю, будь то в этом мире или в следующем… когда его охватывал дух авантюризма, или он был чрезмерно предан кому-то, или его вдохновляла жажда наживы, или он стремился к социальному признанию, то он искал своё призвание и своё поле битвы в христианской Испании»,⁷³³ и они толпами стекались под его знамёна. С этими ордами Мухаммед «вёл войну против христиан и летом, и зимой», – хвастается мусульманский летописец.⁷³⁴

Он организовал и принял участие в пятидесяти семи джихадах, и все они были успешными, за что он получил прозвище Альманзор (от арабского аль-мансур) – «Победоносный» Он грабил, сжигал и терроризировал христианские регионы на севере, разрушая их церкви так, что «не оставалось и следа»,⁷³⁵ в том числе в растущих королевствах Леон, Кастилия и Барселона, и ритуально убивал или обращал в рабство десятки тысяч людей. В отличие от других, его джихад, по-видимому, был продиктован искренним благочестием, а не просто благовидным предлогом для войны, грабежей и мародёрства: он всегда носил с собой Коран, «над которым бесконечно размышлял»;⁷³⁶ и так как «мученика следует похоронить с неумытым телом… и в окровавленной одежде, поскольку его страдания и смерть уже очистили его»,⁷³⁷ то Мухаммед-победитель завёл «большую шкатулку» куда собирали «пыль, с его сапог и одежды во время походов против христиан». Он приказал, чтобы это было рассыпано над его могилой после его смерти, чтобы Аллах был доволен им в Судный день.⁷³⁸

В 997 году Альманзор добрался до северо-западной части Испании, находившейся глубоко на территории христиан, и разграбил Сантьяго-де-Компостела, место паломничества, уступавшее по значимости только Риму. Там хранились мощи святого Иакова Старшего, покровителя страны, которого позже прозвали впоследствии прозванного Сантьяго Матаморос, «Святой Иаков Убийца мавров», за то, что в 844 году при Клавихо, по преданию, явился на белоснежном коне и помог христианам разбить тысячи мусульман. Поскольку Альманзор питал «особую ненависть к этому воинственному святому», он сровнял его святилище с землёй; иконы, статуи и кресты были «повержены и изуродованы»; колокола Компостелы увезли в Кордову и повесили как светильники в Великой мечети. Монахов, взявшихся за оружие в защиту святыни, вырезали; уцелела лишь гробница святого, как говорят, по причине «божественного сияния», ослепившего дерзких захватчиков.⁷³⁹ Набег дал обратный эффект: «весть об осквернении святилища посеяла не страх и уныние, а вызвала необычайное негодование и возобновила ревность. Дело апостола Иакова стало делом всего христианского мира».⁷⁴⁰

Сам Альманзор чувствовал приближение бури. В 1002 году, умирая от смертельной раны, полученной в очередном походе на христианскую святыню, этот клирик, ставший эмиром, сетовал на свою неспособность истребить северных неверных: «Если бы я опустошил все земли, покорённые моим оружием, если бы огнём и разрушением создал пустыню хотя бы на десять дней пути между нашей крайней границей и границей христиан, мы могли бы отвести надвигающуюся бурю».⁷⁴¹

Были ли эти слова на самом деле сказано или приписаны ему посмертно неизвестно, но они оказались пророческими. К 1031 году мусульманские междоусобицы разорвали Кордовский халифат на три десятка мелких мусульманских государств. Начался период Первых тайф (араб. «партии», «секты»), напоминавший Первую фитну и другие гражданские войны мусульман: пока мусульманский вождь бился с мусульманским вождём, чистое понятие джихада против неверных теряло смысл, давая северянам передышку для перегруппировки и ответа. К 1050-м годам Фердинанд I Леонский и Кастильский смог изменить ситуацию и ослабить соседние мусульманские королевства, обложив их данью и истощив финансово. Его сын Альфонсо VI придерживался той же политики. Его посол объяснял логику действий так: «Аль-Андалус изначально принадлежал христианам. Затем они потерпели поражение от арабов… Теперь, когда они сильны и способны на многое, христиане хотят силой вернуть то, что потеряли». Этого можно добиться только с помощью слабости и посягательств. В конечном счёте, когда у него [аль-Андалуса] не останется ни людей, ни денег, мы сможем без труда вернуть его».⁷⁴²

Истощив врага финансово, Альфонсо VI в 1085 году изгнал мусульман из Толедо – древней столицы вестготов. Эта символическая победа «наделала много шума по всему христианскому миру. Громки были стенания у магометан».⁷⁴³Альфонсо объяснил свои мотивы:

– Город по сокрытому промыслу Божию триста семьдесят шесть лет находился в руках мавров, которые постоянно хулили имя Христово… Там, где наши святые отцы поклонялись Богу веры, там призывали имя проклятого Мухаммеда… Я поднял оружие против варварских народов… Я направил своё войско против этого города… полагая, что это будет угодно в очах Господних, если я, император Альфонсо, под водительством Христа смогу вернуть людям, преданным Его вере, город, который нечестивые люди под злым водительством своего вождя Мухаммеда отняли у христиан.⁷⁴⁴

Здесь необходимо остановиться и оценить саму идею Реконкисты в свете популярного сегодня взгляда, будто христианские претензии на отвоевание Испании у мусульман были в основном выдуманы в эпоху крестовых походов как предлог (или миф) для оправдания обычных территориальных войн.⁷⁴⁵ Сторонники этой теории указывают: поскольку христиане и мусульмане иногда объединялись против своих единоверцев, религия всегда была лишь благочестивым поводом, а не настоящей причиной войн в Испании.

Реальность сложнее. Отделившись от кордовской власти и фанатичных улемов,⁷⁴⁶ тайфские короли вскоре сочли ежегодный джихад обременительным, охладели к исламу и сотрудничали с кем считали выгодным. Для мусульманских королевств, граничивших с христианскими, это чаще всего означало именно христиан. В игру вступал и расовый фактор: как мы видели, большинство мусульманской аристократии рождалось от европейских рабынь; у многих эмиров были светлые волосы, глаза и кожа; внешне и внутренне они были ближе к христианским соседям, чем к более африканскому и арабскому населению юга.⁷⁴⁷

Тем не менее под удобной поверхностью мусульманско-христианского сотрудничества всегда тлела старая, экзистенциальная ненависть, вспыхивавшая при первой возможности. Так, когда кордовский эмир Абдаллах ибн Мухаммед (ум. 912) взял замок Полеи, который защищали и мусульмане, и христиане, он помиловал мусульман, а тысячу христиан казнил за отказ принять ислам (кроме одного, который согласился). Как пишет один историк Реконкисты:

– Реконкисту лучше всего понимать как непрерывный процесс, который, хотя и прерывался перемириями, оставался конечной целью, к которой христианские правители направляли свои усилия на протяжении нескольких веков. Считая себя потомками вестготов, они утверждали, что имеют право, и даже обязанность, вернуть земли Вестготского королевства; некогда бывшие христианскими, эти земли теперь считались несправедливо удерживаемыми мусульманами. Таким образом борьба за территорию была помещена в религиозный контекст, и Реконкиста стала религиозной войной между христианами и мусульманами.⁷⁴⁸

Утверждение, что Реконкиста – лишь идеологический повод для обычной войны, полностью игнорирует то, что всегда говорили сами христиане северо-запада – то есть первоисточники. Даже если заявления Пелайо, что «через эту малую гору… будет восстановлено благополучие Испании и войско готского народа» приписано ему позже – это всё равно означает, что идея Реконкисты как минимум так же стара, как Альфонсо III Астурийский (р. 848), живший за века до того, как потребовались «предлоги» для крестовых походов XII–XIII веков против андалусских мусульман (ибо, это заявление записано при его правлении).

Точно так же, начиная с Пелайо, ничто не приносило христианским королям такой похвалы летописцев, как отвоевание территории у мусульман. Фразы вроде «расширил королевство», «увеличил землю христиан», «освободил от мавров», «освободил от арабов» выделяют правления самых первых воинственных королей. «Перебив мечом всех арабов, он увёл [освобождённых] христиан обратно в свою страну» – такими словами восхваляли Альфонсо I (739–757).⁷⁴⁹ Фернандо I (1016–1065), прославленный за то, что «изгнал нечестие мавров из Португалии»,⁷⁵⁰ так объяснял смысл мусульманской делегации:

– Мы хотим только свои земли, которые вы отняли у нас в древние времена. Теперь вы прожили на них отведённое вам время, а мы благодаря вашей собственной нечестивости одержали над вами верх. Идите же на свою сторону пролива [Гибралтарского, в Африку] и оставьте наши земли нам, ибо ничего хорошего от дальнейшего пребывания здесь после сегодняшнего дня вам не будет. Мы не отступим от вас, пока Бог не рассудит между нами.⁷⁵¹

Никто не считал такие «сепаратистские» настроения несправедливыми. За столетие до исламского вторжения в Иберию святой Исидор Севильский (ум. 636), как до него Августин, объяснял: «Война справедлива, когда ведётся после её объявления и с целью вернуть имущество или отразить врагов».⁷⁵² «Между ними не будет войны из-за религии или учения, потому что Иисус Христос никогда не приказывал убивать кого-либо или принуждать к принятию своей религии».⁷⁵³ Что касается пап в Риме, то они регулярно призывали королей Испании «изгнать [мусульман] и прогнать подальше от земель, которые христианский народ возделывал задолго до этого».⁷⁵⁴

Короче говоря, идея о том, что Реконкиста была придумана позднее, основана на заведомо ложном утверждении, что крестовые походы были неспровоцированными захватническими войнами против мусульман, а значит, для них требовался предлог. Тем не менее европейцы видели связь между Иерусалимом и Испанией: обе страны были христианскими за столетия до того, как их захватил ислам; в обеих странах христиане продолжали подвергаться гонениям; и обе страны нуждались в освобождении.

С возвращением Толедо в 1085 году христиане контролировали почти половину полуострова. Мусульмане начали воспринимать презираемых «свиней», веками сидевших на севере, как реальную угрозу. Они постоянно жаловались на распущенное, не соответствующее исламу поведение правителей тайфы, которые не могли обеспечить соблюдение всех законов шариата. Эта тема актуальна и по сей день. Один летописец выразил мнение народа: мусульмане отступали «из-за того, что их короли не заботились о них, из-за того, что они отказались от [исламского] правления, из-за того, что они отказались от войны [периодических джихадов]... из-за их лени и любви к хорошей жизни, ведь единственной заботой каждого из них было вино, которое они пили, певицы, которых они слушали, и развлечения, которым они посвящали свои дни».⁷⁵⁵

Под давлением подданных тайфские короли приняли роковое решение – призвать на помощь джихадистский режим из Африки. Альморавиды – от арабского аль-мурабитун, «люди рибата» – были суровыми и благочестивыми (сегодня их назвали бы «радикальными») исламскими фанатиками, посвятившими жизнь джихаду на границах Нигера и Сенегала. Возмущённые тем, что христианские неверные господствуют над андалусскими мусульманами, они с радостью приняли приглашение и массово хлынули в южную Испанию. В 1086 году, через год после возвращения Толедо Альфонсо, африканские племена встретились с христианским героем в битве при Саграхасе (или Заллаке) – «одной из самых кровавых, какие когда-либо велись между христианами и маврами».⁷⁵⁶ Используя старую кочевую тактику ложного отступления с последующим охватом, они разгромили войско. Сам король едва спасся, тяжело раненный. После победы чужеземцы воздвигли гору из примерно 2.400 христианских голов, откуда гремело торжествующее «Алла́ху акбар!».⁷⁵⁷

В отличие от расово и религиозно разбавленных мусульман аль-Андалуса, это была новая – вернее, старая – порода мусульман: и внешне, и по поведению они напоминали тех африканцев, что в VIII веке впервые вторглись на полуостров под предводительством Тарика и Мусы; и в некотором смысле это было второе массовое исламское вторжение в Испанию.

В Риме папа Урбан II расценил это новое вторжение как «угрозу не только христианской Испании, но и южной Франции». В 1089 году он призвал знать и епископов региона восстановить и вооружить Таррагону у пиренейской границы, «чтобы этот город… стал преградой и оплотом против сарацин для христиан». За шесть лет до Клермонского призыва 1095 года Урбан постановил: христиане, сражающиеся и умирающие против мусульман в Испании, получают отпущение грехов.⁷⁵⁸Он даже запретил пылким испанским рыцарям участвовать в крестовых походах на Восток: «Ибо нет доблести в том, чтобы освобождать христиан от сарацин в дали от дома, оставляя христиан здесь под тиранией и гнётом сарацин»,⁷⁵⁹ – объяснял папа.⁷⁶⁰

Альморавидский вождь Юсуф ибн Ташфин (1061–1106) не смог развить успех при Саграхасе из-за мятежей в Северной Африке, куда и отправился, чтобы подавить их. В 1089 году он вернулся «с большим африканским войском и провозгласил джихад, или священную войну, призывая всех магометанских князей Андалусии встать под его знамя. Но из-за ли собственных распрей или из опасений, оказавшихся обоснованными», тайфские короли, «уже успевшие убедиться, что африканцы – грубые варвары с избытком религиозного рвения, ответили на призыв вяло».⁷⁶¹ Юсуф пошёл на Толедо без них; и хотя опустошил окрестности, но город взять не смог. Вновь были выдвинуты обвинения против «умеренной» мусульманской аристократии: «В мусульманских городах простые люди в порыве религиозного рвения, подпитываемого их стремлением к военной победе, поддерживали жестокую и лицемерную власть Альморавидов. Старые эмиры Аль-Андалуса, считавшиеся развратными вольнодумцами, были сосланы».⁷⁶²

Новые хозяева Андалусии остановили продвижение христиан на юг, но большую часть сил потратили на поглощение тайф. С падением Сарагосы в 1102 году альморавиды консолидировали остатки мусульманской Испании под своей властью и ввели строгий шариат, что привело к возобновлению гонений на христиан-зиммиев и разрушению их церквей.

В последующие годы между мусульманами и христианами шла нерешительная борьба. Затем, в 1118 году, другой Альфонсо (род. в 1074 году) по прозвищу «Воитель» возглавил Реконкисту. Этот основатель нового Арагонского королевства, которого называли «типичным крестоносцем, до конца своих дней посвятивший себя уничтожению ислама», напал на долину реки Эбро и с помощью франкских ветеранов Первого крестового похода отвоевал Сарагосу в 1118 году.⁷⁶³Это была первая крупная христианская победа над исламом после Толедо тридцать три года назад. Воитель продолжал неумолимое наступление в альморавидские земли, нередко возвращаясь с тысячами спасённых христиан-зиммиев. Поскольку то, что не убивает, делает нас сильнее, эти зиммии идеально подходили для того, чтобы ими заселить и вновь обустроить опустошённую приграничную зону ислама. Мусульманские вожди отреагировали как обычно: коллективным наказанием. Bertrand Бертран так описывает эти времена:

– С самого начала альморавидского вторжения началось разрушение христианских церквей… Факихи принялись так невыносимо преследовать христиан-мозарабов, что те умоляли арагонского короля Альфонсо Воителя прийти и освободить их. Арагонцы не смогли взять Гранаду. Когда они отступили, факихи самым жестоким образом отомстили мозарабам. Уже десять тысяч из них были вынуждены бежать в земли Альфонсо, спасаясь репрессий врагов. Остальных лишили имущества, заключили в тюрьмы или казнили. Многие были депортированы в Африку… где всевозможные притеснения принуждали их принимать ислам. Десять лет спустя последовала новая высылка. Христиан вновь массово депортировали в Марокко. Так, в результате массовых убийств и запретов, опустели целые города и районы.⁷⁶⁴

В 1134 году Альфонсо Воитель – «один из величайших воинов своего времени, внёсший значительный вклад в расширение границ христианской Испании»⁷⁶⁵ – погиб в бою. Христиане повсюду боялись за своё будущее: мужчины брили головы и рвали на себе одежду; женщины до крови расцарапывали себе лица. Все сокрушались: «О лучший защитник, кого ты назначишь нам в защитники?» Ибо теперь Альморавиды вторгнутся в королевство, которое ты вырвал из рук сарацин своей королевской властью, и мы будем захвачены без единого защитника».⁷⁶⁶

Но к тому времени крестоносный пыл в Европе достиг апогея – особенно на многовековом поле битвы под названием Испания. Огромное количество войск приближалось. В 1138 году Альфонсо VII Леонский, разоряя северную Андалусию, «разрушил их [мечети] и сжёг книги закона Мухаммеда». Все знатоки шариата, где бы они ни находились, были преданы мечу», – сокрушался Ибн аль-Хайян.⁷⁶⁷ В 1139 году Афонсу Энрикеш (Afonso Henriques) одержал победу над Альморавидами в битве при Орике, «несомненно, нанеся один из самых сокрушительных ударов по мавританскому владычеству»,⁷⁶⁸ и стал первым королём новорождённого государства Португалия.

К 1146 году христиане совершали небывалые продвижения на юг, даже ненадолго заняв Кордову. В 1147 году при помощи участников Второго крестового похода – англичан, шотландцев, англо-норманнов и фламандцев, пришедших сражаться с «неверными и врагами креста Христова»,⁷⁶⁹ отвоёваны Лиссабон, Тортоса и Альмерия. Таковы некоторые плоды Второго крестового похода, который обычно считают неудачным из-за провалов на Востоке.

После этой череды христианских побед история повторилась: «Подобно тому, как Альморавиды, пришедшие из пустыни и гор, одержали верх над изнеженными андалузцами, так и новая волна фанатичных воинов из возрождённого ислама должна была прийти на смену Альморавидам».⁷⁷⁰ Недовольные мусульманские массы теперь обвиняли Альморавидов в нечестии и призывали на помощь другой, ещё более «радикальный» североафриканский режим: Альмохадов, от арабского al-muwahidun – тех, кто исповедует таухид, абсолютное единство Аллаха, и ведёт беспощадный джихад против всех, кто ассоциирует что-либо с божеством, – а это всегда включало в себя тринитарных (то есть «многобожных») христиан.

Истоки альмохадов восходят к Ибн Тумарту (1082–1130). Бербер из Атласских гор, он учился в великих медресе Востока, а в 1118 году вернулся в Марокко признанным мастером шариата. Тумарта любили и уважали за его образованность и набожность, но его мания величия стала очевидной, когда он начал выдавать себя не просто за Махди – «ведомого» мистической родословной, который в исламской эсхатологии исправляет ошибки, – но и за реинкарнацию самого пророка Мухаммеда. Аль-Марракуши (род. в 1185 г.), мусульманский учёный, хорошо знакомый с историей Альмохадов, писал о толпах африканских племён, соблазнённых им:

– Они очаровывались им, уважение к нему росло, пока наконец они не дошли до того, что, если бы он приказал одному из них убить своего отца, брата или сына, тот бросился бы исполнять без малейшего колебания. Этому способствовала природная лёгкость, с которой эти люди проливают кровь; это одна из врождённых черт их натуры, к чему располагает и климат их края… Что до их готовности проливать кровь, я сам во время пребывания в Сусе [юг Марокко] видел поразительные примеры.⁷⁷¹

В 1123 году Тумарт «собрал огромное войско» африканцев и объявил им: «Выступите против этих еретиков и искателей наживы, которые называют себя аль-Мурабитами [Альморавидами], и призовите их отказаться от своих дурных привычек, исправить свою нравственность, отречься от ереси и признать безгрешного имама Махди», то есть его самого. Чтобы подчеркнуть, что он – вновь явившийся Мухаммед, он обратился к ним с теми же словами и в той же форме, что и пророк: «Если они [Альморавиды] откликнутся на ваш призыв, то они – ваши братья; то, что есть у них, будет и у вас, а то, что есть у вас, будет и у них». А если нет, то сразитесь с ними, ибо Сунна дозволяет вам это».⁷⁷² Его последователи начали совершать набеги далеко и близко, «отрезая пути снабжения и сообщения, убивая и грабя, не щадя никого» – включая недостаточно правоверных мусульман. И также, как четыре века назад – когда берберы решили, что если джихад не победить, то лучше к нему присоединиться – «огромное число людей признало их власть и примкнуло к ним».⁷⁷³

Как только они свергли династию Альморавидов в Северной Африке, в 1146 году, Альмохады сразу хлынули в Испанию, это были «самые жестокие и фанатичные из всех мусульманских орд, когда-либо приходивших сюда».⁷⁷⁴ Когда их баржи останавливались у берега, из них выходили караваны верблюдов с закутанными эмирами, «вызывая ужас у христиан»,⁷⁷⁵ которые не привыкли к диким пустынным верблюдам.

Альмохады одержали несколько первых побед над христианскими королевствами, остановили продвижение границы на юг и «начали жестокие гонения на христиан, ещё остававшихся под мусульманской властью».⁷⁷⁶ К 1164 году всё христианское население-зиммий в Гранаде было истреблено.

Папа Римский Адриан IV призвал христиан подчинить себе эти «варварские народы и дикие племена, этих безумных сарацин, являющихся самой разрушительной чумой».⁷⁷⁷ Чтобы быстро защититься от нового джихада христианские королевства расширили функции военных орденов, в том числе за счёт создания местных орденов для гарнизонной службы в крепостях и охраны границ. Эти монахи-воины, жившие в замках вдоль христианско-мусульманской границы, служили первой и самой надёжной линией обороны. Как и в Леванте, они стали испанским ответом на исламский рибат и пополнялись альмогаврами – христианскими добровольцами (изначально крестьянами, пастухами и бежавшими зиммиями), одетыми в грубую одежду и вооружёнными кинжалами, жившими в лесах на границе и сделавшими своей профессией набеги на мусульман или отражение их набегов – Робин Гуды Реконкисты.⁷⁷⁸

В 1184 году от ран, полученных в бою с христианами, умер альмохадский халиф Абу Якуб, прославленный успешными джихадами против них; в 1185 году за ним последовал Афонсу I Леонско-Кастильский по прозвищу Завоеватель – ещё один «бесстрашный истребитель врагов христианского имени».⁷⁷⁹

Наступила пауза; заключались договоры, Реконкиста приостановилась. Вскоре испанские короли начали ссориться между собой, а мусульмане вновь двинулись вперёд, в том числе одержав заметные победы над Португалией в 1190 году. Через три года папа Целестин III – возмущённый⁷⁸⁰ тем, что христианские короли заключают выгодные для альмохадов договоры и ослабляют друг друга междоусобицами – приказал испанским прелатам примирить монархов и расторгнуть все перемирия с альмохадами.

Для выполнения приказа была собрана коалиция христианских сил, усиленная добровольцами со всего христианского мира, под командованием короля Кастилии Альфонсо VIII (1155–1214), прозванного Благородным за общепризнанную справедливость и благочестие.⁷⁸¹Вместо того чтобы дождаться подкреплений, он опрометчиво решил атаковать численно превосходящую мусульманскую армию, которой командовал халиф Абу Юсуф (1184–1199), стоявшую у Аларкоса, к югу от Толедо.

Мусульмане увидели приближающихся неверных, и, как обычно, вдохновлялись беспроигрышной логикой джихада: «Сражайтесь во имя Аллаха... после чего вас ждёт либо славная мученическая смерть и райские наслаждения, либо победа и богатая добыча».⁷⁸²Затем, 18 июля 1195 года, «Альмохады, хорошо отдохнувшие и выстроенные по племенам, каждое под своим знаменем, начали бой. Сбитые с толку христиане беспорядочно атаковали, рассеяв часть добровольцев, пришедших принять участие в священной войне».⁷⁸³

В какой-то момент мусульманские войска сделали вид, что отступают; когда Альфонсо бросился в погоню, Альмохады обошли христиан с фланга и окружили их. Всё было потеряно. Альфонсо хотел «броситься [в бой] в гущу мавров и вернуть утраченную честь», сражаясь до последнего, но отступающие дворяне решительно воспротивились этому. Аларкос вошёл «в анналы Испании как одно из самых сокрушительных поражений, когда-либо испытанных христианскими армиями, – победа мусульман была настолько полной, что угрожала вернуть времена Альманзора».⁷⁸⁴

И во всём этом был виноват Альфонсо, отказавшийся от подкрепления и опрометчиво вступивший в бой с халифом. Унижение было болезненным, но у сорокалетнего короля имелось время.

Из-за постоянных мятежей в Северной Африке Абу Юсуф не смог развить успех и заключил перемирие с королями Кастилии, Леона и Наварры – которые, впрочем, тут же вновь принялись воевать между собой.

В мае 1211 года халиф Альмохадов Мухаммед ан-Насир (годы правления 1199–1213), известный христианам как Мирамамолин,⁷⁸⁵ отправился из Африки в Испанию, намереваясь уничтожить Альфонсо VIII, которого андалузские мусульмане по-прежнему считали самым опасным и сильным неверующим. В июле халиф осадил замок Сальватьерра, находившийся в восемнадцати милях к югу от Толедо и защищавший дорогу в Толедо, где правил король. После 51-дневной осады рыцари сдались. Ликующий халиф хвастался, что отрубил «правую руку короля Кастилии», и называл отсутствие Альфонсо «самым явным доказательством его слабости».

Для опозоренного короля Аларкоса дела становились всё хуже. Несколько недель спустя его старший сын и наследник, инфант Фернандо, уже начавший приносить «первые плоды своего рыцарского служения Всемогущему Богу, изгнав врагов христианского имени из наследственных земель, нечестиво занятых ими», умер в возрасте двадцати двух лет.⁷⁸⁶ Угроза джихада нарастала, и Альфонсо, оплакивая своего любимого сына, готовился к осаде Толедо – или, по его словам, готовился «быть причисленным к мученикам».⁷⁸⁷ Видя, что Альфонсо готов «скорее умереть, чем стать свидетелем гибели христианского народа», «Папа Иннокентий III объявил крестовый поход и, по словам Anales Toledanos I,⁷⁸⁸ даровал полное отпущение грехов каждому участнику – ибо король Марокко объявил войну всем, кто поклоняется кресту, по всему миру».⁷⁸⁹

То, что халиф стремился истребить христианство огнём и мечом, подтверждается и другими источниками. В широко распространявшемся письме, приписываемом самому Мухаммеду ан-Насиру, он хвалился, что мусульмане «очистили Иерусалим от скверны христиан», и требовал, чтобы последние «подчинились нашей империи и приняли наш [шариатский] закон». В противном случае «все, кто поклоняется кресту … почувствуют наши ятаганы».⁷⁹⁰

Трубадуры повсюду стремились увлечь христиан: «Саладин взял Иерусалим, – пели они, – а теперь король Марокко заявляет, что будет сражаться против всех христианских королей вместе со своими вероломными андалузцами и арабами», которые «в своей гордыне думают, что мир принадлежит им». Но даже в этом случае «с [Богом] ты победишь всех псов и отступников, которых одурачил Мухаммед». Религиозные разногласия усугублялись расовыми: «Твердо стоя на своей вере, давайте не будем отдавать наше наследие черным псам из-за моря».⁷⁹¹

Наконец, между 13 и 20 мая «верные Христу собрались в Толедо со всех концов мира… чтобы дать бой за Христа в Испании». 16 мая постящиеся мужчины и женщины босиком обходили процессиями базилику Латерана в Риме и молились «да будет Бог милостив к тем, кто вступает в бой»; точно так же «во Франции возносились литании и молитвы за христиан, пришедших сражаться в Испанию».⁷⁹²

Альфонсо VIII собрал в Толедо внушительное войско крестоносцев. Педро II Арагонский и могучий Санчо VII Наваррский⁷⁹³ собрались здесь со своими людьми. Король Леона не явился, но многие его подданные пришли. Тысячи франкских рыцарей, каталонских воинов, свободных христиан и боевого духовенства стеклись отовсюду. Военные ордена были готовы и рвались в бой. Чтобы содержать такую огромную армию – две тысячи рыцарей с оруженосцами, 10 тысяч конников и до 50 тысяч пехотинцев – Альфонсо напрягал казну до предела, «тратил золото, словно воду», и приказал испанской церкви отдать половину доходов на войну.⁷⁹⁴

20 июня «Альфонсо – да проклянёт его Аллах – выступил из Толедо с огромным войском и пошёл к Калатраве, осадив её», – пишет современник-мусульманин аль-Марракеши:

– Замок находился в мусульманских руках со времён великой победы [при Аларкосе], когда его взял аль-Мансур Абу Юсуф. Мусульмане сдались Альфонсо, после того как тот дал им охранную грамоту. А затем большое число христиан [франков] покинуло Альфонсо (да проклянёт его Аллах!), когда он запретил убивать мусульман, находившихся в замке. Они сказали: «Ты привёл нас помочь тебе завоевать страну, а запрещаешь грабить и убивать мусульман».⁷⁹⁵

Архиепископ Толедо Родриго подтверждает: «до конца поход довели только испанцы и немногие северяне».⁷⁹⁶

К 6 июля армия крестоносцев взяла ещё несколько мусульманских крепостей и оказалась глубоко на вражеской, незнакомой территории, страдая от нехватки воды. Загадочный пастух вёл их «относительно легким путем» до Лас-Навас-де-Толоса,⁷⁹⁷ расположенного более чем в ста милях к югу от Толедо – именно туда, где в настоящее время находился халиф Мухаммед аль-Насир, вышедший из Севильи, чтобы встретиться с христианами через два дня после того, как они покинули Толедо.⁷⁹⁸

Войско, приведённой им, было «очень большим и разношёрстным: берберы, закалённые чёрные воины-рабы («имесебелен», которых сковывали цепями вокруг шатра халифа Альмохадов, чтобы образовать сплошную охрану), арабские племена, тюркские конные лучники, андалусские мусульманские ополчения… муджахиды (добровольцы священной войны – джихадисты) со всего исламского мира и даже христианские наёмники и перебежчики».⁷⁹⁹

«Когда сарацины поняли, что приближаются» христиане, «то двинулись вперёд, чтобы не дать им разбить лагерь», – писал Альфонсо в своём дневнике. «Наши люди, хоть их и было мало, храбро защищались». Помня о своей опрометчивости в Аларкосе, он и его люди «ждали, полностью вооружённые… на вершине горы, пока вся армия Господа благополучно» не собралась в субботу, 14 июля. «На следующий день, в воскресенье, очень рано, сарацины выступили со своей огромной армией, выстроившись в боевые порядки».⁸⁰⁰

Эти две армии выглядели крайне непохожими: большинство из примерно двенадцати тысяч испанцев имели тяжёлые доспехи, а рыцари вооружены трёхфутовыми обоюдоострыми мечами. Большинство африканских мусульман были почти голыми, а их щиты состояли из шкур бегемотов. Но их численность – тридцать тысяч – и необузданная свирепость компенсировали это.

Остаток того воскресенья христиане провели, восстанавливая силы и готовясь к битве, в том числе духовно. Стоя на коленях, мужчины со слезами на глазах били себя в грудь и молили Бога, дать сил. Воинственные священнослужители, каждый из которых был полон решимости «вырвать из рук мусульман удерживаемую ими землю в ущерб христианскому имени», ходили по лагерю, исповедуя и совершая Евхаристию, и призывали крестоносцев сражаться изо всех сил. Затем, около полуночи, «в христианских шатрах зазвучали возгласы ликования и исповедания веры, а голос глашатая призвал всех вооружиться для битвы Господней».⁸⁰¹ Один из современников пишет:

– После того как они отслужили торжественные мессы и обновились через животворящее таинство Тела и Крови Иисуса Христа, Бога нашего, они осенили себя крестным знамением. Быстро взяв в руки оружие, они с радостью устремились в бой, словно были званы на пир. Ни каменистые и неровные места, ни впадины долин, ни крутые горы не могли их удержать. Они шли на врага, готовые либо умереть, либо победить.⁸⁰²

Особенно ярко такая решимость проявлялась в короле Альфонсо. Почти двадцать лет он носил в себе горечь тяжёлого поражения при Аларкосе; тогда он искал смерти в бою, но был лишён этой чести. Теперь, в возрасте пятидесяти семи лет, во главе огромного войска он либо отомстит, либо погибнет. В канун битвы все взгляды были устремлены на него; один проповедник предсказал королю, что позор и бесчестье, которые он навлек на себя в Аларкосе, «будут смыты в день [завтрашнего сражения] силой Господа нашего Иисуса Христа и Его победоносного креста, которых король Марокко хулил своими грязными устами».⁸⁰³

Тем не менее король казался мрачным и сказал Родриго: «Архиепископ, мы с тобой умрём здесь». Священнослужитель в тяжёлых доспехах ответил: «Нет, ты одолеешь своих врагов». После разговора о военной стратегии Альфонсо, глядя на вражеские полчища, снова помрачнел: «Архиепископ, здесь мы умрём», – хотя «смерть при таких обстоятельствах не является недостойной».⁸⁰⁴ «Если будет на то воля Божья, – заключил Родриго, – пусть это будет не смерть, а венец победы; но, если Богу будет угодно иначе, мы все готовы умереть вместе с тобой».⁸⁰⁵

С рассветом 16 июля началась битва. Король Педро командовал левым крылом христиан, король Санчо – правым. В центре стояли закалённые в боях военные ордена и кастильцы, а сам Альфонсо наблюдал за всем с тыла. Передовые линии мусульман состояли из привычной лёгкой конницы; за ними следовали остальные разнородные силы, выстроенные по племенам; в самом тылу находился шатёр халифа Мухаммеда, окружённый телохранителями – чёрными рабами-воинами, скованными друг с другом цепями. Похоже, армия Альмохадов умело использовала рельеф местности: «Враг занял некоторые возвышенности, весьма крутые места, труднодоступные из-за лесов, лежавших между нами, а также из-за глубоких оврагов, прорезанных ручьями, – всё это создавало нам серьёзное препятствие и сильно помогало врагу», – отмечал Альфонсо.⁸⁰⁶

Долгое время исход битвы оставался неясным.

Современник так передаёт самый первый момент столкновения: «Те, кто стоял в первых рядах, обнаружили, что мавры уже полностью изготовились к бою. Они атаковали, сражаясь в рукопашную копьями, мечами и боевыми топорами; лучникам не было места. Христиане наступали, мавры их оттесняли; был слышен лязг и грохот оружия». Началось сражение, но ни одна из сторон не одерживала верх, хотя временами они оттесняли врага, а иногда враг теснил их».⁸⁰⁷

Стремясь пробиться сквозь мусульманское войско, «наши передние ряды, – писал Альфонсо, – и некоторые из средних… прорвали множество линий обороны противника, расположенных на нижних возвышенностях». Когда наши люди добрались до последней линии обороны, состоявшей из огромного количества солдат, среди которых был царь Карфагена [Мухаммед], то началась отчаянная битва между конниками, пехотинцами и лучниками. Наши люди оказались в ужасной опасности и едва могли сражаться».⁸⁰⁸

Всякий раз, когда христианам удавалось прорвать мусульманскую линию обороны, на её месте тут же возникала новая – настолько их было много. «В какой-то момент некоторые жалкие христиане, отступили и побежали, закричав, что христиане побеждены». Когда король Альфонсо, «который желал скорее умереть, чем быть побежденным [снова], как только услышал этот роковой крик», то вместе с рыцарями «быстро поднялись на холм, где шло основное сражение».⁸⁰⁹ «Тогда мы, – продолжает Альфонсо, – поняв, что бой для [отступающих испанцев] стал невозможным, пошли в кавалерийскую атаку, и крест Господень был перед [нами], и наше знамя с изображением Пресвятой Девы и её Сына было над нашим войском». Они храбро сражались, но африканцы продолжали наступать.⁸¹⁰

Затем произошло нечто чудесное: «Поскольку мы уже собрались умереть за веру Христову, но как только мы увидели… сарацин, бросавших камни и стрелы» в крест и иконы, то разъярённые крестоносцы «прорвались сквозь их ряды, несмотря на то, что сарацины храбро сражались и стойко держались вокруг своего господина».⁸¹¹ Христиане, находившиеся в тылу, увидели, как крест чудесным образом появился и остался висеть над вражескими рядами. Вдохновлённые надеждой, сыны Испании разбили мусульманский центр, убив «великое множество неверных мечом креста» Санчо, могучий король Наварры, во главе своих людей первым прорвался сквозь ряды африканских солдат-рабов, скованных цепями и окружавших шатёр халифа, и обратил их в бегство.

Халиф Мухаммед мгновенно вскочил на коня, и «бежал. Его люди гибли и истреблялись тысячами; место лагеря и шатры мавров стали могилами павших. Те, кто спасся от битвы, рассеялись по горам, подобно овцам без пастыря»,⁸¹² хотя ненадолго: «Мы преследовали их до наступления ночи и убили больше, чем в самой битве».

«И вот, битва Господня завершилась победой, дарованной Богом и совершённой через Бога», – заключил некогда злосчастный, но ныне искупивший свои грехи король.⁸¹³

Исход битвы стал неожиданностью для всех. Мусульманские летописцы выдвигали множество оправданий поражению: от утверждений, что Альфонсо «неожиданно напал на мусульман, которые не были готовы к битве», до недовольства и безразличия среди воинов джихада, которым «задолжали с выплатой».⁸¹⁴ По всей видимости, пересечённая и закрытая местность, не способствовавшая масштабным кавалерийским манёврам или стрельбе из лука, также сыграла против мусульман. Как бы то ни было, подобно победе крестоносцев при Антиохии в 1098 году – ещё одному сражению, где шансы были явно не на стороне христиан, – битва при Лас-Навас-де-Толоса воспринималась и папой, и простыми христианами как чудо. Не только была сокрушена вся мощь доселе непобедимого⁸¹⁵ халифа; но также пали десятки тысяч мусульман, хотя христиан погибло⁸¹⁶ лишь около двух тысяч, и то в основном из воинов-монахов военных орденов, всегда находившиеся там, где бой был наиболее ожесточённым.⁸¹⁷

Альфонсо повелел воздвигнуть на поле битвы церковь в честь павших; в ней была выставлена чудотворная победоносная хоругвь с крестом. Тканый полог от входа в шатёр халифа отправили как трофей в монастырь Лас-Уэльгас, где он висит и до сих пор, напоминая о том дне, когда христианские короли встретили и разбили объединённые силы Мухаммеда. Копьё, шёлковый шатёр и вызолоченный штандарт халифа – того самого, кто ещё недавно клялся «загнать своих коней в портик церкви Святого Петра и водрузить на нём свой штандарт» с надписью «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – посланник Его», – были единственными трофеями, отправленными и повешенными в соборе Святого Петра в Риме.⁸¹⁸

Вернувшись в Севилью, побеждённый халиф преуменьшил масштабы катастрофы: «Он утверждал, что последствия для христиан были тяжёлыми, в то время как мусульмане оставались под божественной защитой и почти не пострадали; их численность также не уменьшилась. Посоветовав слушателям не печалиться, как и он не печален, Мухаммед заверил их, что Аллах не оставит их и не откроет путь „неверным“. По сути, халиф сделал вид, что никакой катастрофы не произошло».⁸¹⁹

Смерть Мухаммеда ан-Насир в Рождество следующего года никого не опечалила. И он ошибся: «Победа христиан при Лас-Навас ознаменовала конец господства мусульман в Испании и помогла ослабить империю Альмохадов, вступившую теперь в период стремительного упадка», – объясняет один из исследователей Реконкисты. «Баланс сил от ныне решительно склонялся в пользу христиан, что сделало возможным подчинение большей части Аль-Андалуса в последующие сорок лет».⁸²⁰

Один за другим мусульманские города падали в руки христиан. Склоки и распри мусульманских вождей между собой, тоже не помогали защите. Заявив, что «ворота открыты и путь свободен», потому что «мавры», ведомые «неверным и проклятым отступником Мухаммедом», раздираемы «разногласиями и смертельной ненавистью, раздорами и ссорами», Фердинанд III Кастильский (годы правления 1217–1252) решительно возобновил Реконкисту и в 1236 году взял Кордову, бывшую на протяжении веков столицей мусульманской Испании.⁸²¹

Город «очистили от всей скверны Мухаммеда», пишет современный испанский летописец;⁸²² Большую мечеть, веками ранее «построенную из материалов разрушенных церквей, привезённых в Кордову на головах христианских пленников, что возвеличивало истинную религию и попирало политеизм» – как однажды хвастался мусульманский историк,⁸²³ –заново освятили и превратили в церковь.⁸²⁴

Затем Фердинанд «водрузил крест на главной башне [минарете], где прежде взывали к имени лживого Мухаммеда и славословили его», – продолжает испанский летописец. Зрелище распятия над храмом-мечетью-храмом вновь «ввергло сарацин в смятение и неизреченный плач, а христиан – в огромную радость».⁸²⁵ Фердинанд – «проклятый тиран», как его называли мусульмане, – также нашёл и вернул колокола Святого Иакова в его святилище в Компостеле, откуда 250 лет назад Альманзор забрал их и отправил в мечеть Кордовы как трофей.⁸²⁶

Величайшие города аль-Андалуса продолжали переходить в руки христиан – Валенсия в 1238 году, Севилья в 1248-м, и везде повторялись схожие сцены: «Хотя победители по обычаю гарантировали побеждённым свободу вероисповедания, они занимали главные мечети и превращали [или возвращали] их в церкви». Подобно тому как мусульмане на протяжении веков очищали захваченные христианские города и храмы «от скверны идолопоклонства… от пятен неверия и многобожия», теперь, в ответ, христианские завоеватели и духовенство совершали торжественные обряды, которыми мечети и города «очищались от скверны Мухаммеда» – выражение, повсеместно встречающееся в хрониках при описании того, что происходило после падения мусульманских городов,⁸²⁷ – в то время как мусульмане оплакивали «жилища, опустевшие от ислама» и «мечети… в которых отныне звучат лишь колокола и видны одни кресты».⁸²⁸

Благодаря победе при Лас-Навас-де-Толоса кастильские, арагонские и португальские короли XIII века практически завершили дело, начатое Пелайо и его «астурийским горчичным зерном» в VIII столетии. Христиане осознавали и подчёркивали преемственность событий: если «несчастная Испания была почти полностью опустошена» после поражения при Гвадалете в 712 году, то ровно пятьсот лет спустя, 16 июля 1212 года, «победоносная Испания не только одолела измаильтян, но и с великой силою повергла их ниц»;⁸²⁹ а «знаменитый город Кордова… находившийся столь долгое время в плену, то есть со времён Родриго, короля готов, ныне возвращён христианам».⁸³⁰ Лас-Навас-де-Толоса стала ответом Христова мира на Хаттин, и в течение последующих столетий 16 июля отмечалось в испанском календаре как «Торжество Святого Креста» (вплоть до его упразднения Вторым Ватиканским⁸³¹ собором).⁸³²

Когда в 1252 году Фердинанд III Кастильский лежал на смертном одре, он так наставлял своего сына Альфонсо X:

– Сын мой, я оставляю тебе всё королевство от моря и до сих пор, отнятое маврами у Родриго, короля Испании [пятьсот лет назад]. Всё оно находится в твоей власти: часть завоёвана, остальная платит дань. Если ты сумеешь сохранить в таком виде то, что я тебе оставляю, ты будешь столь же хорошим королём, как я; если прибавишь к этому, ты будешь лучше меня; если же умалишь – то будешь хуже».⁸³³

Единственным местом, который ещё предстояло «прибавить», оставалось отдалённое мусульманское королевство Гранада, на самом юге Пиренейского полуострова. Хотя оно вскоре было вынуждено принять статус вассала и платить дань, окончательное покорение этого последнего бастиона ислама отложилось ещё на два с лишним века. Окружённая горами и имевшая море в тылу, Гранада была хорошо укреплена, труднодоступна и изолирована от остальной Иберии. К тому же среди христиан постоянно вспыхивали внутренние распри: Кастилия, Арагон и Португалия всё более ожесточённо соперничали за власть. В 1469 году брак короля Арагона Фердинанда и королевы Кастилии Изабеллы положил начало объединению Испании. Вскоре монархи – особенно королева, ревностная католичка – обратили взор на этот последний оплот эмирата.

Когда на Рождество 1481 года гранадские мусульмане взяли штурмом христианскую крепость в близлежащей Захаре и вырезали всех, Фердинанд и Изабелла объявили войну, дабы «избавить христианский мир от этой постоянной угрозы у своих ворот», как они написали папе, и чтобы «окончательно изгнать и вытеснить из Испании неверных Гранадского королевства».⁸³⁴ После десяти лет военных кампаний и осад Гранада капитулировала 2 января 1492 года.

«После стольких трудов, расходов, смертей и пролитой крови, – объявили монархи, – королевство Гранада, более семисот восьмидесяти лет находившееся во власти неверных», наконец освобождено.⁸³⁵«По всей Европе зазвонили церковные колокола, празднуя падение Гранады. Та дверь, через которую ислам вошёл в Европу с Запада, после более чем семисотлетнего промежутка окончательно закрылась».⁸³⁶

В течение последующих столетий освобождение Испании отмечалось торжественным шествием с чучелом пророка ислама – «Махома», которое в конце взрывалось фейерверком. Хотя Второй Ватиканский собор формально запретил этот обряд, в небольших деревнях его продолжают проводить и по сей день.

После падения Гранады ислам перестал быть политической силой в Испании, однако множество мусульман осталось – а это означало, что вскоре началась война иного рода. С самого начала христианские монархи обычно предоставляли недавно покорённым мусульманским подданным два пути: либо беспрепятственно покинуть страну, либо остаться под защитой короля, которая часто сопровождалась жёсткими мерами.⁸³⁷Некоторые мусульмане остались и приняли христианство. Другие, известные как мудехары – от арабского слова, означающего «прирученный» или «одомашненный», – остались мусульманами и были подчинены тем же правилам зимми, которые в исламе применяются к христианам. Третьи – мусульманские «чистые» – не смирились с тем, что ими правят неверные, и уехали на территории, удерживаемые мусульманами, под которыми после 1252 года всегда подразумевалась Гранада.

Когда в 1492 году Гранада сдалась, её почти полумиллионное мусульманское население уже не имело места для переселения, кроме африканских пустынь, и предпочло остаться. Хотя поначалу им были дарованы льготные условия – включая право свободного выезда за границу и открытого исповедания ислама, – эти мудехары оказались отнюдь не «приручёнными». Они неоднократно поднимали с трудом подавляемые восстания – порой «с побиванием христиан камнями, расчленением, обезглавливанием, сажанием на кол и сожжением заживо»⁸³⁸ – и постоянно сговаривались с иностранными, преимущественно мусульманскими державами (сначала с северо-африканцами, позже с османскими турками), стремясь вернуть Испанию под власть ислама.⁸³⁹

Мусульманское восстание 1499 года и его разгром в 1501 привели к принятию закона: мусульмане должны либо принять христианство, либо покинуть полуостров.⁸⁴⁰ Вопреки распространённому мнению, причина была не столько религиозной, сколько политической: речь шла не о том, чтобы сделать мусульман «хорошими христианами», а о том, чтобы сделать их «хорошими гражданами». Пока они пребывали мусульманами, они были враждебно настроены по отношению к христианской Испании и не были ей верны. А поскольку секуляризм, атеизм и мультикультурализм в то время не были возможны, единственным практическим способом избавиться от племенного менталитета для мусульман оставалось принятие христианства.

В таких обстоятельствах шариат непреклонен: мусульманам следует уехать. Но всегда есть одно важное условие: когда мусульмане оказываются под властью неверных, они могут говорить и делать практически всё – отрекаться от Мухаммеда, принимать крещение и причастие, поклоняться кресту, что является анафемой для ислама, – до тех пор, пока их сердца остаются верными исламу. Такова доктрина такийи,⁸⁴¹ которая традиционно определяла методы работы ислама под властью немусульман. Даже фанатичные и бескомпромиссные воины-рибаты (аль-мурабитун), посвятившие свою жизнь джихаду против Восточной Римской империи, не гнушались такой бесчестной тактикой, как писал багдадский правовед Абд аль-Джаббар: «Пограничные воины и те, кто много лет прожил в Константинополе, как в плену, так и на свободе... притворялись христианами по дозволенной такийи, и селились среди христиан, смешиваясь с ними».⁸⁴²

Более того, «мусульмане-сунниты прибегали к такийе, чтобы оправдать притворство при жизни в условиях христианского господства в другие периоды и в других регионах, включая Сицилию после норманнского завоевания в 1061–1091 годах и византийские фемы», особенно в эпоху правления Никифора II Фоки и Иоанна Цимисхия, когда «значительная часть мусульманского населения оказалась под властью христиан».⁸⁴³

Неудивительно поэтому, что в Испании после Реконкисты именно доктрина такийи⁸⁴⁴ стала определяющей чертой мусульманского поведения. Как только появился эдикт «крещение или изгнание», практически всё население Гранады – сотни тысяч мусульман – внешне приняло христианство, но осталось крипто-мусульманами. Публично они ходили в церковь и крестили детей; но дома читали Коран, воспитывали в детях неугасимую ненависть к неверным и убеждение в священной обязанности вновь отвоевать аль-Андалус.⁸⁴⁵ То, что эти «мориски» – то есть лица, объявившие себя обращёнными из ислама в христианство, но сохранившие «мавританскую», то есть мусульманскую сущность – прилагали огромные усилия к сокрытию своей истинной веры, не подлежит сомнению: «Чтобы мориск мог сойти за добропорядочного христианина, требовалось нечто большее, чем просто заявление об этом. Это требовало постоянной демонстрации, включающей в себя сотни отдельных заявлений и действий разного типа, многие из которых могли иметь мало общего с выражением веры или ритуалами как таковыми. Притворство [такия] было узаконенной практикой в общинах морисков, включавшей в себя регулярные модели поведения, передаваемые из поколения в поколение».⁸⁴⁶

Несмотря на этот тщательно продуманный маскарад, христиане всё чаще попадались на удочку: «с позволения и с разрешения их проклятой секты, с досадой замечал один испанец, они могли внешне исповедовать любую религию и [не считаться отступником от ислама], пока их сердца оставались преданными их лжепророку. Мы видели много таких, кто умер, поклоняясь кресту и хорошо отзываясь о нашей католической религии, но в душе оставался превосходным мусульманином».⁸⁴⁷

Сначала христиане пытались убеждать морисков доводами: напоминали им, как их предки сами стали мусульманами – «твой прародитель был христианином, но сделал себя мусульманином», чтобы избежать гонений или повысить своё положение, – «теперь и ты должен стать христианином».⁸⁴⁸ Когда это не помогло, начали конфисковывать и сжигать экземпляры Корана; затем запретили арабский язык – язык ислама. Когда и это не дало результата, перешли к более жёстким мерам: дошло до того, что мориску «не разрешалось иметь даже столовый нож с острым концом – чтобы он не зарезал им христианина».⁸⁴⁹

Мусульманский летописец так подводит итог той эпохи: «Те из мусульман, что ещё оставались в Андалусе, внешне были христианами, но не в сердце своём; ибо они тайно поклонялись Аллаху… Христиане следили за ними с величайшей бдительностью, и многих из них разоблачали и сжигали».⁸⁵⁰ Именно таково происхождение Испанской инквизиции.⁸⁵¹ Ибо, как пишет Bertrand, сколь бы «мирно и покорно» мориски ни выглядели внешне, «они оставались в глубине души фундаментальными мусульманами, выжидавшими благоприятного случая и терпеливо ожидавшими часа мести, обещанного их пророчествами».⁸⁵²

И действительно: когда в 1568 году разнёсся слух, что наконец-то пришли османские турки, чтобы их освободить, прежде «приручённые» и «одомашненные» мусульмане в окрестностях Гранады, уверовав, что дни христианского владычества сочтены, впали в настоящее исступление. Священники по всей стране подвергались нападениям, их калечили или убивали; некоторых сжигали заживо; одного зашили в свинью и зажарили на вертеле; хорошеньких девушек-христианок насиловали, некоторых отправляли в гаремы марокканских и алжирских правителей».⁸⁵³

В конце концов, если мусульмане не могли быть лояльными к власти неверных – они постоянно вступали в сговор и устраивали мятежи, в том числе с участием иностранных мусульман, – и если обращение в христианство не решало проблемы из-за такийи, то оставалось только одно: в период с 1609 по 1614 год все мориски были изгнаны с Пиренейского полуострова в Африку, и на этом почти тысячелетняя война Испании действительно закончилась.⁸⁵⁴

Неужели вы не верите, что по праведному суду Божию сей пожар [турецкие завоевания на Балканах] продвинется так далеко, что захватит границы [западных] христиан, чего я сильно боюсь? Но что делают ныне эти несчастные христиане? Что делают их государи? Что делают пастыри Церкви? Не спят ли они и не пребывают ли в летаргии, просто ожидая, пока Христов мир будет пожран по кускам? Они забавляются – вернее, калечат себя – копьями и плясками! А тем временем турок стирает имя Христово и уже поклялся, уже дал обет своему богу не знать покоя ни под каким договором, пока не услышит, как воспевают хвалу Мухаммеду… О, где ныне… Готфрид, Боэмунд, Балдуин и прочие государи, освободившие Гроб Господень из рук неверных? Где тот благородный Карл [Мартелл], король франков? – Бартоломео де Джиано, ок. 1438⁸⁵⁵

В последние годы пребывания крестоносцев на Ближнем Востоке регион охватила невиданная ране буря войн: с крайнего востока пришли монголы, или «татары», чтобы покорить всё на своём пути. Кочевой народ, который, подобно своим тюркским сородичам, с детства воспитывался на коне и с луком, яростно устремился на запад, оставляя за собой дым, развалины и миллионы трупов.

На восточных окраинах христианского мира Русь была практически уничтожена между 1237 и 1241 годами; «и Москва, и Киев – новая и древняя столицы – были обращены в пепел».⁸⁵⁶ Две трети русского населения погибли, и «христианская кровь текла, как великая река», – пишет владимирский епископ Серапион, сам видевший монгольское нашествие:⁸⁵⁷ «Итак… напал на нас народ немилосердный, который опустошил землю нашу, города наши взял в плен, святые церкви разрушил, отцов и братьев наших предал смерти, матерей и сестёр наших обесчестил».⁸⁵⁸

Монгольский ливень продолжился на западе и обрушился на южную Польшу, Венгрию и даже Австрию; победа следовала за победой, и никто не мог остановить их продвижения. «Латинский мир затмился этим облаком дикой враждебности», – пишет Edward Gibbon: «Один русский беглец принёс тревогу в Швецию; отдалённейшие народы Балтики и океана трепетали при приближении татар, которых страх и невежество склоняли считать существами, отделёнными от человеческого рода. Со времён арабского нашествия в VIII веке Европа не знала подобного бедствия».⁸⁵⁹И Европа имела все основания страшиться, ибо Угэдэй-хан, сын и преемник знаменитого Чингисхана (ум. 1227), приказал своим воинам завоевать все земли до самого «Великого моря», то есть Атлантического океана. Европу спасла лишь случайность: когда устремлённые на запад орды Угэдэя⁸⁶⁰ уже готовились штурмовать Вену, Великий хан скончался в 1241 году, и его военачальники, бросив западный поход, поспешили обратно в Монголию.

Подобно Руси, восточные земли ислама – особенно Персия и Месопотамия – были опустошены монголами. Багдад, роскошная столица Аббасидского халифата на протяжении половины тысячелетия, сожжён в 1258 году, население вырезано, а последнего халифа завернули в ковёр и затоптали насмерть копытами монгольских коней.⁸⁶¹

Спасение ислама пришло от рук рабов. Как и его предшественники, Саладин и его непосредственные преемники, Айюбиды, в значительной степени полагались на солдат-рабов, в основном тюркских народов, живших вокруг Чёрного моря. И, как это часто случалось в истории, эти рабы в конце концов свергли своих хозяев. Таким образом, в разгар монгольских нашествий, примерно в 1250 году, в Египте был основан Мамлюкский султанат. Слово «мамлюк» в переводе с арабского означает «принадлежащий», что прямо указывая на его рабское происхождение. В 1260 году мамлюки встретились с захватчиками и одержали над ними победу в битве при Айн-Джалуте (недалеко от Галилеи). Хотя эта победа над доселе непобедимой монгольской военной машиной была поистине грандиозной, ущерб, нанесённый восточным владениям ислама, уже был непоправим. «Не подлежит сомнению, – писал персидский историк Hamdallah Mustawfi (р. 1281), – что разрушение, причинённое появлением монголов, и всеобщая резня того времени не будут восполнены и за тысячу лет, даже если больше не случится никакой другой катастрофы, все равно мир никогда не вернётся в то состояние, в каком он пребывал до этого».⁸⁶² Его предсказанию, сделанному семьсот лет назад, ещё только предстоит быть опровергнутым.

Одно из последствий монгольского нашествия на мировую историю имело непредвиденные последствия для многовековой войны между мусульманами и христианами: вторжение монголов в Восточную Анатолию вызвало массовую миграцию тюрков, многие из которых были рабами или наемниками, купленными или привезенными сельджукским султанатом, в западные регионы полуострова, расположенные недалеко от границы с Восточной Римской империей (которой во время крестовых походов удалось отвоевать ключевые города Западной Анатолии).

Поскольку эта территория на протяжении столетий была преимущественно пограничной землей-рибатом, зоной бесконечных стычек, то бесчисленные новоприбывшие быстро усваивали дух джихада – тем более что он идеально сочетался с их племенными обычаями. Историк Patrick Balfour (лорд Kinross) поясняет:

– Этот народ, инстинктивно побуждаемый наследственным кочевым импульсом, двигался дальше, по заранее намеченному западному пути в поисках новых пастбищ. После принятия ислама такой поиск освящался и дополнительно воодушевлялся их религиозным долгом газиев: согласно священному закону [шариату], надлежало разыскивать неверных в Обители Войны, или Дар аль-Харб, совершать набеги на их земли, захватывать имущество, убивать или уводить их в плен и подчинять их общины мусульманскому владычеству.⁸⁶³

Их еще больше укрепляли в таком образе жизни «святые мужи», шейхи и дервиши,⁸⁶⁴ бежавшие из Туркестана и Персии в Малую Азию и вновь разжигавшими тюркский энтузиазм к войне против неверных.⁸⁶⁵

Примерно через двадцать лет после того, как в 1243 году монголы подчинили себе сельджукский султанат, центром которого была Конья (центральная Анатолия), на западе возникло около дюжины независимых тюркских княжеств, каждое во главе с вождём (беем или эмиром) и каждое посвящённое газавату (или газе) – арабскому слову, означающему «набег», настолько пронизанному оттенками джихада, что оно практически синонимично ему.⁸⁶⁶ Соответственно, поскольку все они «считали себя газиями, или воинами ислама, то начиная с 1260-х годов они регулярно совершали набеги на византийскую территорию».⁸⁶⁷

Одно из самых западных вождеств, основанное Османом (ум. в 1324 г.) и названное в его честь, «было полностью посвящено пограничным войнам, известным как газа, ради грабежа, территориальной экспансии, славы и религии одновременно», – пишет другой западный автор.⁸⁶⁸ Поскольку рибат Османа граничил с византийской территорией, все, кто хотел «принять участие в джихаде и найти добычу или принять мученическую смерть», стекались под его знамёна – не в последнюю очередь потому, что его умелое руководство давало больше шансов на первое.⁸⁶⁹

То, что «идеология войны, и особенно священной войны против христиан, с самого начала являлось смыслом существования Османского государства и составляла основу его идентичности и сплочённости»,⁸⁷⁰ неоднократно подчёркивалось историками-мусульманами и немусульманами в прошлом и настоящем.⁸⁷¹ В конце концов, они были не просто моджахедами, «джихадистами»; они были мурабитун,⁸⁷² величайшими из всех джихадистов, воинами на границе, сражавшимися с заклятым врагом ислама, Восточной Римской империей, вдоль рибата.

В пропагандистском плане османы не только изображали себя преемниками некогда великих сельджуков – первых мусульманских тюрок, унизивших византийцев, – но, подобно сельджукам, объявляли себя «духовными наследниками» тех арабских героев VII–VIII веков, которые жили на границах Анатолии и довели до совершенства джихад, тем самым «устанавливая преемственность с арабским мусульманским прошлым на той же самой географической территории».⁸⁷³ Ничто не укрепляло исламскую легитимность [т.е. право считаться настоящим, правоверным мусульманским правителем в глазах всего исламского мира] лучше, чем заслуги джихада,⁸⁷⁴ и главные соперники османов – мамлюки в Египте – также активно прибегали к массовой джихадистской риторике (за которой следовали и действия), а потому около 1317 года Вильгельм Адамский сокрушался: «вся область занята враждебным мечом либо сарацин Египта, либо турок Малой Азии».⁸⁷⁵

В 1323 году, мирно угасая на смертном одре, Осман завещал своему сыну и преемнику Орхану «распространять религию [ислам] силой оружия».⁸⁷⁶ К 1326 году, после многолетней осады, Орхан взял Бурсу – одну из величайших твердынь Византии – и превратил её в первую османскую столицу. Все церкви были очищены и обращены в мечети и медресе,⁸⁷⁷ откуда распространялись идеи и тонкости джихада.⁸⁷⁸ Что касается бея, то он всегда жил джихадом. Путешественник Ибн Баттута, однажды встретивший Орхана в Бурсе, заметил, что, хотя гази захватил около сотни крепостей, «он ни разу не оставался в одном городе больше чем на месяц», потому что «постоянно сражался с неверными и держал их в осаде».⁸⁷⁹ Христианские города падали один за другим: Смирна в 1329-м, Никея в 1331-м, Никомидия в 1337 году. К 1340 году весь северо-запад Анатолии вновь оказался под мусульманским контролем – на этот раз благодаря османам.

Таким образом, «враги креста и убийцы христианского народа, они же турки, отделялись от Константинополя всего лишь проливом⁸⁸⁰ шириной в три или четыре мили».⁸⁸¹ Несмотря на то, что два его водных пути – Босфор и Дарданеллы – хорошо охранялись (последний – укрепленным городом Галлиполи, а первый – самим Константинополем), 2 марта 1354 года мощное землетрясение сравняло Галлиполи с землей, заставив выживших отступить. Ссылаясь на то, что это дело рук Аллаха, Сулейман, сын Орхана, «тотчас же – очевидно, в тот же день – переправился со своим войском через Дарданеллы, чтобы занять руины Галлиполи. Османская империя впервые закрепилась в Европе».⁸⁸² Энергичный гази готовился приступить к работе, но сначала нужно было сделать кое-что ещё: «Там, где были церкви, он разрушал их или превращал в мечети, – пишет османский летописец. – Там, где были колокола, Сулейман разбивал их и бросал в огонь». И вот, вместо колоколов появились муэдзины»⁸⁸³

Очищенный от всей христианской «скверны», Галлиполи стал, как позднее хвалился один османский бей, «мусульманским горлом, которое проглатывает каждую христианскую нацию, душит и уничтожает христиан».⁸⁸⁴ Из этой полуразрушенной, но стратегически расположенной крепости османы «начали кампанию террора» по всей округе, всегда убеждённые, что творят волю Божью.⁸⁸⁵ «Они живут луком, мечом и развратом, находя удовольствие в захвате рабов, предаваясь убийствам, грабежу и разбою», – объяснял Григорий Палама, православный митрополит, попавший в плен в Галлиполи, добавляя: «и не только совершают эти преступления, но – о чудовищное извращение! – верят, что Бог их одобряет!»⁸⁸⁶

После смерти Орхана в 1360 году и при его сыне Мураде I – первом в династии, принявшем титул «султан», – джихад на запад начался по-настоящему. Мудро оставив пока неприступные стены Константинополя, султан сначала принялся «внушать ужас сердцам неверных» (ср. Коран 8:12) в окружающих фракийских землях. Так, например, «резня гарнизона в Чорлу и обезглавливание его коменданта были призваны посеять ужас перед турками на всех Балканах».⁸⁸⁷ Это сработало: Адрианополь, второй по значимости город Византии после Константинополя, сдался в 1369 году, «чтобы не повторить судьбу Чорлу».⁸⁸⁸ Он заменил Бурсу, став новой столицей Османской империи, откуда турки возобновили свой джихад.

Успех Османской империи заключался в развитии её военной стратегии. С самого начала тюркские гази были грозными разбойниками и сражались так же, как и другие кочевые народы, в том числе их монгольские сородичи и предшественники – сельджуки. Конь и лук, скорость и хитрость были их главным оружием, и они использовали его с большим эффектом.⁸⁸⁹ Начиная с Орхана, но особенно при Мураде, османы превратились в высоко дисциплинированную и чрезвычайно эффективную военную машину, так что уже в XV веке один бургундский путешественник отмечал: «Они могут выступить внезапно, и сто христианских воинов произведут больше шума, чем десять тысяч османли. Когда звучит барабан, они тотчас пускаются в поход, никогда не нарушая строя и не останавливаясь, пока не будет приказано. Легковооружённые, за одну ночь они проходят столько, сколько их христианские противники за три дня».⁸⁹⁰

Передовые отряды типичной османской армии состояли из неоплачиваемых нерегулярных войск, или баши-базуков (буквально «сумасшедших голов») – бродяг, которые жили исключительно за счёт грабежей и мародёрства. Как следует из их названия, они были недисциплинированными и безрассудными, поэтому их часто отправляли вперёд, чтобы они беспокоили врага и сеяли среди него смуту. Большинство из них были пехотой, но некоторые (акинчи) были лёгкой кавалерией. За ними следовали профессиональные солдаты, в том числе кавалеристы (сипахи) и пехотинцы – грозные янычары.

Первые янычары – или йеничери-yeniçeri, что означает «новый солдат», – состояли из порабощённых христиан, которых султан забирал как свою долю человеческой добычи, обращал в ислам и обучал джихаду, а после спускал на бывших христианских сородичей (тем увековечив цикл завоевания, порабощения и обращения, всегда к демографическому ущербу христианства и приросту ислама).

Когда порабощенных христиан стало не хватать для удовлетворения военных потребностей султана, он ввел девширме. С конца XIV века все христианские семьи на Балканах – греки, сербы, болгары, албанцы, македонцы и другие – под страхом смерти были вынуждены ежегодно платить «кровавую дань» то есть своими сыновьями, некоторым из которых было всего восемь лет.⁸⁹¹

Их отбирали по-разному. Иногда османские чиновники обходили дома, а иногда отцам приказывали привести сыновей на площади. После того как мальчиков осматривали, самых лучших – самых красивых и крепких – уводили, часто вырывая из рук обезумевших от горя матерей.⁸⁹² Любого отца, осмелившийся оказать сопротивление, казнили на месте, а вооружённые восстания против сборщиков налогов не были редкостью.⁸⁹³

Многие родители делали всё возможное, чтобы не допустить похищения тел своих сыновей, которые могли «стать жертвами турецкой педерастии»⁸⁹⁴ или «турецкой болезни», а также их душ.⁸⁹⁵ Некоторые родители калечили своих сыновей, чтобы сделать их бесполезными для новых хозяев. Иногда «дети убегали по собственной инициативе, но, узнав, что власти арестовали их родителей и пытают до смерти, возвращались и сдавались». Однажды, «юный афинянин, вернувшийся из укрытия, чтобы спасти жизнь своего отца… предпочёл умереть, но не отречься от своей веры».⁸⁹⁶

В общем турки брали любого христианского отрока, на кого падал взор. Джанфранческо Морозини (Gianfrancesco Morosini), итальянский дипломат XVI века, описывает, что турки гнали этих детей, «словно стадо овец». По прибытии на новое место жительства на территории Османской империи мальчиков «либо убеждали, либо заставляли обрезаться и принять ислам». И это были не просто символические или поверхностные действия: «Первое, чему их учат, – это ложной религии турок, которую они знают настолько хорошо, что могут посрамить нас».⁸⁹⁷

После принятия ислама, они подвергались жестокой системе тренировок, похожей на древнюю спартанскую систему (агогэ): «Их заставляли работать день и ночь, не давали им ни постели, ни еды». Им разрешалось «разговаривать друг с другом только в случае крайней необходимости», и они должны были «неукоснительно молиться вместе в четыре установленных часа каждый день». За «малейшую провинность их жестоко избивали палками, редко нанося менее ста ударов, а часто и до тысячи. После наказания мальчики должны были подойти к истязателю, поцеловать его одежду и поблагодарить за побои. Так что, – заключал итальянский наблюдатель, – нравственное унижение и деградация составляют часть самой системы обучения».⁸⁹⁸

Однако, по иронии судьбы, как и в случае с другими историческими мусульманскими институтами, обеленными ныне,⁸⁹⁹ похищение, насильственное обращение в ислам и идеологическая обработка христианских детей в духе джихада преподносятся несколькими ведущими учеными «как разновидность отправки ребенка для получения престижного образования и подготовки к выгодной карьере».⁹⁰⁰

Правда же состоит в том, что пережившие идеологическую обработку и дегуманизацию в этом «испытании огнём», становились фанатичными воинами, готовыми сражаться с неверными, и превращались в самую грозную силу османской армии – янычар, «новых солдат». То, что они демонстрировали «собачью преданность султану», человеку, который похитил их из семей и увел от веры, и вели себя «дико» по отношению к его врагам,⁹⁰¹ то есть к своим бывшим семьям и вере, является еще одним доказательством того, что они стали одними из первых в истории жертвами стокгольмского синдрома.⁹⁰²

При Мураде I, доведшем девширме до совершенства, османский натиск на Балканы стал по-настоящему сокрушительным. К 1371 году он присоединил к султанату значительную часть Болгарии и Македонии; теперь Константинополь так плотно окружён, что «житель империи мог покинуть её пределы, просто выйдя за городские ворота».⁹⁰³ Неудивительно поэтому, что, когда в 1387 году сербский князь Лазарь (ок. 1330–1389) разбил вторгшиеся войска Мурада, «среди балканских славян началось ликование. Сербы, боснийцы, албанцы, болгары, валахи и венгры из пограничных областей сплотились вокруг Лазаря, как никогда прежде, полные решимости изгнать турок из Европы».⁹⁰⁴

Мурад ответил на эту дерзость 15 июня 1389 года на Косовом поле. Там коалиция под преимущественно сербским командованием, усиленная венгерскими, польскими и румынскими отрядами – двенадцать тысяч человек под водительством самого Лазаря – столкнулась с тридцатитысячной османской армией во главе с султаном. Несмотря на ливень турецких стрел, тяжёлая сербская конница врезалась в османские передовые линии и смяла левое крыло; правое крыло османов под командованием старшего сына Мурада Баязида развернулось и охватило христиан. Хаотическая сеча продолжалась часами.

Накануне битвы Мурад молил Аллаха «даровать ему милость умереть за истинную веру смертью мученика».⁹⁰⁵ Под конец сражения его молитва была услышана. По преданию, сербский витязь Милош Обилич выразил желание перейти на сторону османов при условии, что, учитывая его высокий ранг, ему позволят лично принести присягу султану. Его привели к Мураду; Милош притворно преклонил колени, а затем бросился вперёд и вонзил кинжал глубоко в живот мусульманскому военачальнику. Промедлившая было охрана султана тут же изрубила серба в куски. Но истекающий кровью и захлёбывающийся ею Мурад прожил ещё достаточно, чтобы увидеть, как его заклятого врага, уже пленённого Лазаря, привели к нему, подвергли пыткам и обезглавили. Небольшое утешение, но возможно, на лице умирающего мученика промелькнула улыбка.

Сын Мурада Баязид (род. в 1360 г., правил в 1389–1403 гг.) сразу же взял власть в свои руки: «Первым делом, став султаном, он приказал задушить своего брата тетивой от лука». Его звали Якуб, он был соратником в этой битве, отличившимся на поле боя и завоевавшим популярность среди своих солдат».⁹⁰⁶ Затем Баязид завершил битву решительным ударом: он бросил на врага все, что у него было, и уничтожил всех христиан до единого, но при этом потерял еще больше своих людей. На огромное поле, усеянное трупами, слетелось столько птиц, что потомки запомнили Косово как «Поле дроздов». Хотя, по сути, это была ничья – или, в лучшем случае, пиррова победа для османов, – сербы, у которых изначально было меньше людей и ресурсов по сравнению с набирающей силу мусульманской империей, пострадали сильнее.

Вернувшись в Адрианополь, шейхи, ссылаясь на исламскую логику – что убийство одного человека предпочтительнее раскола в обществе, фитны – и цитируя Коран (например, 9:47), оправдали Баязида за убийство собственного брата, тем самым установив «практику имперского братоубийства, которая укоренилась надолго в истории османской династии».⁹⁰⁷ Так был задан тон жизни нового султана, который, как и многие другие мусульманские правители до и после него, был одновременно благочестивым и развратным, и между этими двумя качествами не существовало явного противоречия. В перерывах между джихадами «Баязид, живший праздно и распутно, не прекращал похотливых сексуальных утех и предавался распутству с мальчиками и девочками». Но в его душе жили и религиозные устремления, ибо он построил небольшую комнату на верхнем этаже своей мечети в Бурсе, где советовался с богословами из исламского окружения».⁹⁰⁸

Такие кажущиеся противоречия в подобном образе жизни разрешаются, если принять во внимание, что исламское благочестие (или его отсутствие) у глав исламских государств лучше всего проявлялось в приверженности джихаду. В этом свете Баязид, прозванный Yildirim, или «Молнией», за «пламенную энергию души и стремительность разрушительного похода»,⁹⁰⁹ безусловно, был благочестив. Или, как писал Дука, греческий историк того времени:

– [Баязид] был человеком, внушавшим страх, стремительным в военных делах, гонителем христиан, как никто другой в его окружении, а в религии арабов – самым ревностным последователем Мухаммеда, чьи заповеди соблюдались неукоснительно. Он не спал ночами, строя козни и интриги против разумной паствы Христа… Его целью было увеличить число последователей пророка и уменьшить число последователей Рима. Он присоединил к владениям мусульман множество городов и провинций.⁹¹⁰

Короче говоря, этот гази, посвятил себя не только завоеванию Нового Рима, – желая исполнить на себе обещание Мухаммеда, что это сотрёт все его грехи, – но и Старого Рима, где обещал «накормить своего коня овсом на алтаре Святого Петра», Баязид просто не мог поступать неправильно.⁹¹¹

Прежде чем приступить к осуществлению своих благочестивых замыслов в отношении неверных, Баязид в первые годы своего правления укреплял власть и авторитет турок в Анатолии. Воспользовавшись этим, византийский император Иоанн V (род. в 1332 г.) снизошёл до того, чтобы стать вассалом Баязида.⁹¹² Он отправил своего сорокалетнего сына Мануила II Палеолога (род. в 1350 г.), на фамильном гербе которого был изображён двуглавый орёл, как заложника к тридцатилетнему султану в 1390 году.

При дворе последнего мусульманские священнослужители регулярно упрекали Мануэла в том, что он христианин. Он смело отвечал им тем же и как-то сказал: «Покажите мне, что нового принёс Мухаммед, и вы увидите только зло и бесчеловечность, например, его приказ распространять веру, которую он проповедовал, с помощью меча».⁹¹³ (Когда в 2006 году папа Бенедикт процитировал это утверждение в контексте более важной мысли Мануэля о том, что «неразумные поступки чужды Богу», то по всему мусульманскому миру вспыхнули антихристианские беспорядки, церкви сжигались, а итальянская монахиня, посвятившая свою жизнь на служение больным и нуждающимся в Сомали была убита там же).⁹¹⁴

Тем временем предводитель джихада в государстве гази, казалось, не упускал ни единой возможности унизить наследника древней столицы христианского мира. Баязид с садистским удовольствием заставил Мануила сопровождать турок и стать свидетелем окончательного разрушения Филадельфии,⁹¹⁵ последнего христианского бастиона в Малой Азии, который до тех пор существовал благодаря выплате туркам джизьи. Позже Мануил писал о «сильных страданиях, которые он испытывал при виде разрушенных христианских городов». Больше всего его мучила мысль о том, что они на самом деле помогают своему заклятому врагу. В одном из своих писем он с горечью заметил: «Но одно для нас невыносимо: мы сражаемся с ними и за них [мусульман], а это значит, что мы увеличиваем их силу и уменьшаем нашу».⁹¹⁶

Император Иоанн V решил воспользоваться этим временем относительного затишья и укрепить Константинополь с помощью мрамора, добытого в многочисленных разрушенных церквях за пределами городских стен. Когда этот трудоемкий проект был завершен, Баязид приказал ему снести укрепления, пригрозив в противном случае ослепить его плененного сына и наследника. Хотя удрученный император подчинился, «это ужасное унижение стало для Иоанна последним ударом. Преждевременно состарившийся и сломленный долгими страданиями… старый император удалился в мрачный дворец» и умер, «не дожив до своего шестидесятилетия».⁹¹⁷

Когда в начале 1391 года до Мануила дошла весть о смерти отца, «ему удалось бежать от султана и прибыть в Константинополь, где его короновали императором». Опасаясь «популярности Мануила», Баязид «сожалел, что не убил его, когда тот пребывал при дворе», но отправил своему бывшему «подопечному», находившемуся теперь в безопасности за стенами города, сдержанное послание: «Если ты хочешь выполнять мои приказы, закрой ворота города и правь внутри него; но всё, что находится за его пределами, принадлежит мне».⁹¹⁸

Чем больше Мануил умиротворял Баязида, тем сильнее тот бряцал оружием. В начале 1390-х годов он почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы возобновить Балканский джихад, и к 1393 году завоевал всю Болгарию и её столицу Тырново. Воодушевлённый своими новыми победами, султан не только потребовал от всё более беднеющего Константинополя увеличения джизьи – налога, которым облагались даже виноградники и огороды за пределами городских стен, – но и «учреждения в Константинополе кади, или судьи, для мусульманского населения». Ибо, как объяснил Баязид, «нехорошо и не соответствует установлениям пророка, чтобы детей мусульман воспитывали и обучали гавуры [кафиры, или неверные]».⁹¹⁹

Вскоре за этим требованием последовало прибытие османской армии к стенам Константинополя. По пути османы убивали или обращали в рабство тех греков в Южной Фракии, которые ещё оставались христианами. Так началась первая осада Константинополя османами. Город был окружён на семь месяцев. Затем Баязид снял осаду, выдвинув более жёсткие условия, чем те, что были согласованы изначально. Император Мануил был вынужден согласиться на создание в стенах города исламского трибунала и на передачу четверти города мусульманским поселенцам… С тех пор с минаретов двух мечетей по всему городу разносился мусульманский призыв к молитве. Османы теперь называли город Стамбулом, искажая греческое слово is tin poli, что означает «в город».⁹²⁰

Баязид чувствовал себя непобедимым: «Османы, покорив Валахию, Болгарию, Македонию и Фессалию и оттеснив валахов к северу от Дуная, в 1394 году захватили Салоники. Началась новая волна террора».⁹²¹

С помощью уловки Баязид собрал в одном месте представителей аристократических семейств Палеологов во главе с Мануилом, а также славянских князей. По всей видимости, он планировал расправиться со всеми ими, чтобы, как позже процитировал его Мануил, «после того, как земля будет очищена от терний, под которыми он подразумевал нас [христиан], его сыновья [мусульмане] могли танцевать на христианской земле, не боясь поцарапать ноги». Но вместо того, чтобы избавиться от этих архонтов, он «излил свой гнев в бесчинствах, которые учинил над нашими последователями, вырезав глаза нашим адмиралам, отрубив руки и подвергнув великому позору некоторых из тех, кто обладал властью», а затем с позором уволил своих подчинённых-христиан, пригрозив им.⁹²²

Не успел император вернуться домой, как получил ещё один вызов от Баязида. С него было довольно: «Мануил пришёл к неизбежному выводу: больше нельзя было доверять туркам... Политика, начатая Иоанном V, неохотно принятая и продолженная Мануилом II, наконец перестала работать». Политика умиротворения провалилась».⁹²³ В ответ император закрыл ворота и начал готовить Константинополь к войне, которая разразилась несколько месяцев спустя, когда в 1394 году большая османская армия подошла к городу и осадила его.

В том же 1389 году османы «наносили великий ущерб Венгрии», что вынудило молодого короля Сигизмунда (1368–1437) взывать «ко всему христианскому миру о помощи».⁹²⁴ Западная помощь была бы не только актом милосердия, но и спасением самого Запада. Ибо Баязид не только повторил старую мусульманскую угрозу «загнать своего коня на алтарь Святого Петра в Риме», но также честолюбивый султан смутил и французского короля Карл VI честолюбивым желанием «прийти во Францию, покончив с Австрией».⁹²⁵ Учитывая молниеносную скорость и неукротимость Молнии, такие угрозы не считались пустыми.

Призыв Сигизмунда пришёлся на исключительно удобный момент. Англия и Франция, до того десятилетиями враждовавшие, заключили мир в 1389 году, и «крестовый поход против турок стал желанным выходом для благородных рыцарских порывов Запада». Пилигримы, миряне и духовные лица, возвращавшиеся из Святой земли и Египта, рассказывали о «страданиях и гонениях», которым подвергались их восточные единоверцы от рук «неверных сарацин», и «с горячностью благочестия призывали к крестовому походу для возвращения родины Христа».⁹²⁶ Это окончательно решило вопрос.

Рыцари со всей Европы – преимущественно французы, но также англичане, шотландцы, немцы, испанцы, итальянцы и поляки – приняли крест в одном из самых многонациональных крестовых походов против ислама. Их конечная цель, по словам современника, состояла в том, «чтобы завоевать всю Турцию, пройти в Персидскую империю… в царства Сирии и в Святую землю».⁹²⁷ Огромное войско, насчитывавшее, по сообщениям, около ста тысяч крестоносцев – «самая большая христианская армия, когда-либо противостоявшая неверным»,⁹²⁸ – в июле 1396 года достигло Буды.

Но численность не могла скрыть разобщённости, взаимного недоверия и внутренней вражды, проявившихся с самого начала. Французы отвергли предложение Сигизмунда отказаться от наступления и занять оборону. Когда король заметил, что его венгры лучше знакомы с турками и потому должны идти в первой линии атаки, французы обвинили его в попытке отнять их славу и устремились в бой раньше него. Они без труда взяли два гарнизона, а затем осадили Никополь – османскую крепость на Дунае. Победы и отсутствие реакции со стороны Баязида породили самоуверенность и беспечность; дисциплина рухнула, и некоторые источники сообщают, что лагерь превратился чуть ли не в публичный дом.

Внезапно, 25 сентября 1396 года, когда западные предводители пировали в шатре, вбежал гонец с вестью: Молния, ещё три недели назад осаждавший далёкий Константинополь, уже здесь. Не дожидаясь всё ещё отстававших венгров Сигизмунда, западные рыцари мгновенно построились и бросились на первое видимое османское подразделение – акинджей, лёгкую иррегулярную конницу. Они быстро смели её, но мусульманские всадники «заслонили от глаз врага лес из заострённых кольев, наклонённых в сторону христиан и достаточно высоких, чтобы достать до груди коня». Многие кони напоролись на колья и рухнули, а на людей и животных обрушились тучи стрел, убивая и тех, и других.⁹²⁹

«Так велики были потери, понесённые христианами». Молодой французский рыцарь призвал воинов «идти в ряды врага, чтобы не умереть позорной смертью от их стрел», и христиане откликнулись на зов маршала. Хотя мусульманские лучники, тревожившие их, располагались на склоне холма, спешенные и тяжело вооружённые крестоносцы двинулись к нему пешим строем. Поднимаясь в гору, «христиане яростно рубили топорами и мечами, а османы отвечали саблями, ятаганами и булавами так доблестно и стояли так плотно, что исход долго оставался неясен. Но поскольку христиане были в доспехах, а османы сражались без брони, носители Креста… истребили десять тысяч пехотинцев защитников Полумесяца; те дрогнули и наконец обратились в бегство».⁹³⁰

Когда беглецы устремились прочь, за ними открылось новое, гораздо более многочисленное конное войско. Непреклонные крестоносцы «бросились на турецкую конницу, пробили в её рядах брешь и, нанося мощные удары направо и налево, наконец вышли в тыл», где надеялись найти и зарубить самого Баязида, «с большой пользой действуя кинжалами против спин». Ошеломлённые столь необычным способом боя – по сообщениям, ещё пять тысяч мусульман погибли в этой свалке – «турки искали спасения в бегстве и помчались за гребень холма к Баязиду».⁹³¹

В этот момент западные предводители приказали рыцарям остановиться, перевести дух и перестроиться. Но, несмотря на «усталость, тяжесть доспехов и невыносимую жару восточного летнего дня», берсерки продолжали преследовать беглецов в гору, «дабы довершить победу». Там, на вершине холма, наконец предстала во всей мощи главная мусульманская армия: сорок тысяч профессиональных конников-сипахиев, в центре которых ухмылялся сам Баязид. Под гром барабанов, труб и дикие крики «Аллаху акбар!» они мгновенно ринулись в атаку на малочисленных и уже изнурённых христиан. Те продолжали сражаться с отчаянной доблестью – «ни бешеный вепрь, ни разъярённый волк не бросаются яростнее», – пишет современник.⁹³² Ветеран-рыцарь Жан де Вьенн «с непоколебимой отвагой защищал знамя Девы Марии. Шесть раз знамя падало, и шесть раз он снова поднимал его. Оно упало навсегда лишь тогда, когда сам великий адмирал пал под тяжестью турецких ударов». Позже, когда нашли его тело, его рука всё ещё судорожно сжимала священное знамя.⁹³³

Но никакая праведная ярость и боевой пыл не могли выдержать этого стремительного натиска. Часть крестоносцев нарушила строй и бежала; сотни скатились с крутого склона насмерть; иные бросались в реку и тонули; немногим удалось скрыться в лесу (лишь единицы спустя годы вернулись домой оборванными и неузнанными).⁹³⁴

Подоспевшие наконец венгры увидели страшное зрелище: огромная мусульманская армия окружила и вырезала их западных единоверцев. Сигизмунд успел вскочить на корабль и уплыл по Дунаю. «Если бы они поверили мне, – вспоминал молодой король (которому предстояло тридцать семь лет спустя стать императором Священной Римской империи), то мы имели бы достаточно сил, чтобы сразиться с врагами». Он был не одинок, обвиняя западную горячность: «Если бы они дождались короля Венгрии, – писал современник-француз Фруассар, – то могли бы совершить великие подвиги; но гордыня погубила их».⁹³⁵

Хотя поход окончился неудачей, он нанёс силам Баязида весьма серьёзный урон: «на каждое христианское тело на поле боя приходилось тридцать или более трупов магометан».⁹³⁶ Но исламский военачальник ещё возьмёт своё.

На следующее утро после битвы султан сидел и наблюдал, как к нему приводили обнажённых крестоносцев со связанными за спиной руками. Он предложил им выбор: принять ислам или, в случае отказа, быть немедленно остаться без головы. Лишь немногие отреклись от своей веры, и растущие груды голов складывались перед султаном в высокие пирамиды, а трупы оттаскивали прочь. К концу этого долгого дня было убито более 3 тысяч крестоносцев, а по некоторым данным – до 10 тысяч.⁹³⁷

То ли потому, что «ужасное зрелище изуродованных тел и пролитой крови ужаснуло [даже] Баязида», то ли потому, что его советники убедили его, что он напрасно провоцирует Запад, «он приказал палачам остановиться».⁹³⁸

Когда весть об этой катастрофе разнеслась по всей Европе, «во всех сердцах воцарились горькое отчаяние и скорбь», – пишет летописец. Запад больше никогда не объединится для крестового похода на Восток. «Отныне защищать христианский мир от ислама предстояло тем, чьи границы находились под непосредственной угрозой».⁹³⁹ Всё это было приметой времени, признаком растущей секуляризации на Западе, где национальность ставилась выше религии. Как отмечает историк Aziz Atiya в своём фундаментальном исследовании, посвящённом этой битве:

– Христианская армия состояла из разношёрстных масс, которые представляли различные и противоречащие друг другу устремления своих стран и зарождающийся в них национальный дух. Чувство единства и универсализма, которое лежало в основе империи и папства в раннем Средневековье, уходило в прошлое, и на смену ему приходил сепаратизм независимых королевств. Эта новая тенденция разделения проявилась в разношёрстной армии крестоносцев перед Никополем. В лагере христиан не было ни единства целей, ни единства оружия и отрядов, ни единой тактики. С другой стороны, турецкая армия была образцом строжайшей дисциплины, сурового и даже фанатичного единства целей, сосредоточения высшей тактической власти в руках султана.⁹⁴⁰

Для Константинополя, который всё больше оказывался в изоляции, такое развитие событий не предвещало ничего хорошего.

После Никополя Молния мгновенно вернулась к осаде Константинополя, по пути захватив Афины и среднюю Грецию. Баязид казался непобедимым. Поскольку «роль султана как гази в джихаде, ведущемся против неверных вообще и христиан в частности»⁹⁴¹ оставалась главным источником исламской легитимности, его слава стремительно росла на Востоке: «мусульманские властители и даже грозный [мамлюкский] султан Египта начали испытывать смутные подозрения и страх перед всё возрастающей мощью османского монарха».⁹⁴²

Император Мануил в это время находился на Западе, объезжая Италию, Францию, Англию и другие страны, пытаясь собрать помощь и наёмников для своего гибнущего царства. Принимающие его монархи были «поражены достоинством его манер» и учёностью, но ещё больше «тронула их жалость к нему; ибо он пришёл как нищий, в отчаянных поисках помощи против неверных, окруживших его империю». Особенно трагично он выглядел на пиру у английского короля Генриха IV; так, по крайней мере, казалось Адаму из Уска: «Я размышлял, сколь горестно, что этот великий христианский государь изгнан сарацинами с самого дальнего Востока на эти самые дальние западные острова искать помощи против них… О Боже, что Ты делаешь ныне, где древняя слава Рима?»⁹⁴³

К 1402 году осада с перерывами продолжалась почти десять лет. Запасы продовольствия иссякли, многие умерли от голода и болезней; иные в безумном отчаянии перелезали через стены и сдавались туркам. Но находились и те, кто держался. Когда Баязид прислал высокомерное требование капитуляции, племянник Мануила и регент Иоанн VII ответил посланцам: «Передайте вашему господину, что мы слабы, но уповаем на Бога, Который может дать нам силу и низвергнуть сильнейших с их престолов. Пусть ваш господин делает что хочет».⁹⁴⁴

Бог ответил на молитвы Константинополя самым неожиданным образом: на сцену вышел Тимур, новейший самопровозглашённый «Меч Аллаха», известный тем, что воздвигал гигантские пирамиды из отрубленных голов, сопротивлявшихся ему. Давно известный на Западе как Тамерлан (1336–1405), этот монголо-тюркский эмир правил обширной среднеазиатской империей, граничившей с восточными владениями османов. Поскольку «Тимур не терпел равных, а Баязид не признавал превосходящих», столкновение самолюбий под видом территориальных и иных споров неизбежно началось на словах. В письме, полном презрения, Тимур писал султану:

– На чём основаны твоя наглость и безумие? Ты провёл несколько сражений в анатолийских лесах – жалкие трофеи! Ты одержал несколько побед над европейскими христианами; твой меч благословлён посланником Аллаха; и лишь твоё повиновение предписанию Корана вести джихад против неверных удерживает нас от уничтожения твоей страны – передового края и оплота мусульманского мира. Образумься вовремя; подумай; покайся и отврати гром нашего мщения, который пока ещё висит над твоей головой.⁹⁴⁵

Такое послание не могло не задеть гордыню турка. Баязид ответил в том же тоне: «Твои армии бесчисленны – пусть так; но что стрелы летящего татарина против ятаганов и боевых топоров моих твёрдых и непобедимых янычар?» Но затем турок перешёл черту, позволив себе насмешки над шестидесяти шестилетним монголом, осмеяв его жён и наложниц, что на Востоке считалось недопустимым даже в словесной перепалке.⁹⁴⁶

Война стала неизбежной. Баязид отозвал все доступные войска из Европы (тем самым окончательно сняв осаду Константинополя) и 20 июля 1402 года встретился с Тимуром под Анкарой, где разыгралось одно из самых яростных сражений в истории. Турецкие историки приписывают «Молнии» великую доблесть: «он продолжал разить тяжёлым боевым топором; подобно голодному волку, разгоняющему овечье стадо, так он рассеивал врагов». Тем не менее он был окружён, пленён, связан и брошен к ногам Тимура.⁹⁴⁷

На посмешище всей Азии некогда гордого завоевателя и бича неверных посадили в клетку, словно дикого зверя. Рассказы о его унижениях множатся: будто его держали ночью в цепях; будто он служил Тимуру подножием для ног; будто, присвоив гарем Баязида, Тимур заставил его сербскую жену Деспину⁹⁴⁸ прислуживать гостям победителя обнажённой. Эти страдания сломили дух Баязида, а затем и рассудок. Менее чем через восемь месяцев он умер от апоплексического удара – или, возможно, от собственной руки.⁹⁴⁹

Подобно тому как Восточная Римская империя столетия назад пережила тяжелейший удар, когда император Роман Диоген попал в плен при Манцикерте, так теперь Османская держава – до того никогда не знавшая пленённого султана – получила сокрушительный удар по своему престижу. Повсюду анатолийские беи объявляли независимость от османов; вспыхнула междоусобица. Как ни бесило это самого Тимура,⁹⁵⁰ он невольно превратился из «Меча Аллаха» в «Меч Бога», спасший Константинополь.

Мануил воспользовался этой передышкой: укрепил стены города, освободил Фессалонику и другие греческие области от отвлёкшихся османов. Наконец, проведший всю жизнь в борьбе (и богословских спорах) с турками уставший император, достигший семидесяти двух лет, удалился в монастырь, где и скончался в 1425 году.⁹⁵¹

В том же 1425 году султан Мурад II (прав. 1421–1451), внук Баязида, внезапно появился под стенами Константинополя и подверг его тяжелейшей осаде; стены отчаянно защищали все жители – мужчины, женщины и дети. Осада провалилась, но всем стало ясно: турки снова на тропе войны.

В 1430 году Мурад вновь вторгся в Фессалоники. Чтобы обеспечить захват города, он подстрекал своих людей, обещая им, что они оставят себе всё, что смогут захватить, – своего рода джихад без налогов.⁹⁵² Город был быстро взят штурмом; мужчин убивали, женщин и детей насиловали. После кровавой бойни началась безумная гонка за добычей. Захватчики заковывали христиан в кандалы и торопливо тащили их, «как бессмысленных животных», к своим товарищам, ожидавшим в шатрах, а затем возвращались на поиски новой добычи, живой и неживой. В конце концов были увезены семь тысяч женщин и детей. Прежде чем мародёры закончили грабёж, они даже сняли мраморную облицовку с церквей и зданий. «Это были злые и зловещие первые плоды грядущих бедствий, которым суждено было обрушиться на имперский город», – писал Дука (род. в 1400 г.), придворный историк Константинополя того времени.⁹⁵³

Бартоломео де Джиано (Bartolomeo de Giano), итальянский францисканец, писавший из Константинополя в 1438 году, также упоминает о «бедственной и прискорбной резне, которую мы наблюдаем в эти дни». Совершая набеги на все уголки Балкан, гази воздвигали «великие горы из [христианских] голов», и «такое множество тел лежало съеденными, частично сгнившими, частично погрызенными собаками, что это казалось невероятным для тех, кто не видел этого своими глазами».⁹⁵⁴ Выживших либо обращали в рабство, чтобы они «служили [господам] в их порочных и грязных удовольствиях», либо заставляли становиться «сарацинами [мусульманами], чтобы впоследствии быть врагами христиан».

Из Венгрии триста тысяч человек были обращены в рабство и «увезены всего за несколько дней»; из Сербии и Трансильвании вывезли сто тысяч человек.⁹⁵⁵ «Массовое порабощение славянского населения в этот период, по сути, привело к появлению нашего слова «раб»: во времена Бартоломео быть рабом означало быть славянином».⁹⁵⁶ Кроме того, «турецкое слово kiz, означающее “девушка”, “рабыня” и “сексуальная рабыня” (или наложница), в исламе стало означать “христианка”⁹⁵⁷».

Повсюду можно было увидеть молодых и старых людей, которых «уводили в железных кандалах, привязанных к спинам лошадей», – продолжает Бартоломео, – «а женщин и детей гнали собаками без всякого милосердия и благочестия. Если кто-то из них замедлял шаг, не в силах идти дальше из-за жажды или боли, о Господи Иисусе! его тут же умерщвляли, разрубая пополам».⁹⁵⁸ Невольничьи рынки Адрианополя настолько переполнились людьми, что детей продавали за гроши, «очень красивую рабыню меняли на пару сапог, а четырёх сербских рабов продали за лошадь».⁹⁵⁹

Итак, «укреплённые своими победами и охваченные столь великой жаждой наживы», турки «не сомневаются, что им удастся за короткое время уничтожить весь христианский мир». Каждый день на христианских землях, находящихся под властью Османской империи, «святейшее имя Христа отвергается, а Мухаммед, сын дьявола, превозносится», – негодовал францисканец; повсюду церкви, кресты и чаши для причастия «сбрасываются наземь и топчутся!»⁹⁶⁰

Но всё было тщетно. Христианский мир утратил былое единство:

– Когда же, о, когда же, продолжал Бартоломео, эти несчастные [западные] христиане наконец пробудятся? Где ныне славное королевство франков, которое в древние времена изгнало сарацин из Испании? Где великая мощь англичан? Оба они истощили себя в борьбе друг с другом. Где ныне король Арагона, гроза неверных? Где прочие силы и христианские государи? Немцы ненавистны венграм и чехам, венгры воюют с поляками. Пастыри Церкви враждуют с пастырями, бароны с баронами, города истребляют друг друга, так что даже если бы не было никакого внешнего гонения, они сами собой достаточны для собственного разрушения.⁹⁶¹

На Флорентийском соборе старший сын Мануила, византийский император Иоанн VIII, дошёл до того, что перешёл в католичество и признал примат папы – к великому осуждению своих православных подданных, – лишь бы получить помощь с Запада. Это привело к созданию крестоносной коалиции, состоявшей преимущественно из венгров, поляков и валахов. В 1444 году они встретились с Мурадом II в так называемом крестовом походе при Варне и потерпели сокрушительное поражение. С тех пор османская мощь оставалась неоспоримой.

Искры сопротивления ещё вспыхивали, и национальные герои – венгр Янош Хуньяди, албанец Скандербег, а позже валашский Влад Цепеш («Дракула») – до последнего дыхания сражались с турками, но приговор был уже вынесен.

В 1451 году умер Мурад II; престол унаследовал его девятнадцатилетний сын от «рабыни неизвестного, но, вероятно, христианского происхождения». Это был Мехмед II (прав. 1451–1481)⁹⁶² – «смертельный враг христиан», по словам современного прелата.⁹⁶³ Первое, что он повелел, став султаном, – задушить всех своих девятнадцать братьев, включая младенца, и обезглавить трёх наложниц, беременных от братьев. Подобно своему прадеду Баязиду I, юный Мехмед сочетал в себе, казалось бы, взаимоисключающие черты – благочестие и крайнюю порочность. «Его страсти были одновременно яростны и неумолимы… Во дворце, как и на поле боя, потоки крови проливались по малейшему поводу», а «благороднейшие из пленных юношей нередко подвергались осквернению его противоестественной похотью».⁹⁶⁴

Но Мухаммед также был глубоко сведущ в исламе. Когда ему было всего два года, Мурад, хотевший, чтобы юный Мухаммед получил образование, основанное на Коране и шариате, отправил его в Амасью, известный «религиозный центр… исламской элиты». Когда юноша посмеялся над Ахмедом, грозным священнослужителем, нанятым для его обучения, то «мулла обрушил на него такой град ударов, что с тех пор он стал относиться к своему учителю с большим уважением и вскоре выучил весь Коран».⁹⁶⁵

Ссылаясь на пророчество своего тёзки, что величайшим из всех мусульман станет тот, кто возьмёт Константинополь, Мехмед, едва взойдя на престол, «заявил, что именно он будет тем государем, который одержит победу над неверными во имя ислама».⁹⁶⁶ Поначалу немногие христиане придали этому значение: они надеялись на прекращение войны из-за его молодости и неопытности. Более того, когда Константинополь отправил посольство поздравить его с восшествием на османский престол, он, по горьким словам Дуки, «поклялся богом их лжепророка, пророком, чьё имя он носил», что является другом города и останется им и союзником правителя Константина [XI] на всю жизнь.⁹⁶⁷ Христиане поверили ему, но Мехмед пользовался «самыми низкими приёмами притворства и обмана», дозволенными исламом.⁹⁶⁸«Мир был в его устах, но война – в сердце».⁹⁶⁹

Что было в сердце, стало ясно через год. В начале 1452 года султан Мехмед привёл тысячу искусных каменщиков и рабочих на европейский берег Босфора, тем самым перекрыв Константинополю морской путь. Его люди «начали разрушать близлежащие церкви и монастыри, собирая из них всё, что можно использовать повторно», чтобы возвести крепость.⁹⁷⁰

«Это пробудило религиозное рвение жителей Константинополя, они выступили, чтобы остановить турок; но их схватили и зарубили».⁹⁷¹ Когда император отправил послов напомнить Мехмеду о недавно заключённых мирных договорах, тот велел их обезглавить. После постройки крепость получила название Румели-Хисар, но в народе её сразу окрестили Богаз-кесен – «Перерезающий горло» (или «Перерезающий пролив»), возможно, в ответ на старую поговорку, что Константинополь – «кость в горле Аллаха».⁹⁷² Крепость полностью перекрыла сообщение города с Чёрным морем – источником его хлебных поставок. Когда венецианский корабль отказался остановиться, его потопили. Полу-утонувшую команду обезглавили, тела небрежно отбросили в сторону; а капитана медленно посадили на кол,⁹⁷³ оставив тело у дороги как доказательство, что Мехмед не шутит.⁹⁷⁴

Затем султан лично явился во главе пятидесятитысячного войска, молча обследовал стены Константинополя и в конце сентября 1452 года удалился в Адрианополь, где его почти никто не видел и ещё меньше знали о его замыслах. Источники говорят об одержимом султане, который проводил бессонные ночи, бродя по городу в простом платье и закалывая любого, кто по глупости узнавал его и приветствовал. После того как Мехмед отверг или казнил ещё несколько посольств, император Константин XI Палеолог (р. 1405), сын Мануила, отправил последнее послание: «Поскольку ясно, что ты желаешь войны больше, чем мира… пусть будет по-твоему. Отныне я вверяюсь одному лишь Богу… Я освобождаю тебя от всех клятв и договоров со мной и, закрывая ворота моей столицы, буду защищать мой народ до последней капли крови».⁹⁷⁵ Так и случилось: город перешёл в осадное положение; мосты были разрушены, а гигантская цепь натянута поперёк Золотого Рога, чтобы ни один вражеский корабль не мог войти в гавань.

Константин обратился за помощью к Риму; папа ответил, что сначала в Константинополе должно быть торжественно провозглашено постановление об унии, подписанное его покойным старшим братом Иоанном VIII на Флорентийском соборе. Император исполнил требование, но никто не пришёл. Христианские короли и княжества повсюду ссылались на собственные беды. Оскорбление усугубляло рану: «Горько глядя на бескрайнее море врагов и зная, что в их любимых православных храмах служится латинская месса, византийцы могли с горечью констатировать, что заплатили за унию, но не получили её плодов».⁹⁷⁶

Но если короли подвели, отдельные герои явились сами. Среди них был Джованни Джустиниани (Giovanni Giustiniani р. 1418), генуэзский нобиль и признанный мастер осадного дела. На собственные средства он привёл семьсот отборных воинов – четыреста из них в полной броне – в Константинополь. «Один из самых прославленных воинов своего времени», Джованни был «искусным вождём, человеком исключительной энергии, дерзости и отваги. Когда он предложил свой меч императору [в начале 1453 года], Константин назначил его главнокомандующим всеми силами обороны города и наделил почти диктаторскими полномочиями. С его прибытием по Константинополю прокатилась волна надежды».⁹⁷⁷

Но едва Джустиниани прибыл, как другие семьсот человек на итальянских судах тайком покинули город, страшась грядущей осады.⁹⁷⁸ Венецианская колония, уже находившаяся в городе и стыдившаяся бежать, решила остаться «ради чести Божией и чести всего христианства».⁹⁷⁹ «Были и кое-какие никчёмные, трусливые вельможи и жители Города, которые бежали со своими домочадцами, боясь войны и наших противников», – пишет Георгий Сфрандзи (р. 1401), другой придворный историк и доверенное лицо Константина XI. «Когда об этом доложили императору, тот не принял никаких мер, но лишь тяжело вздохнул».⁹⁸⁰ Такое было время, когда каждый показывал из чего он сделан.

В итоге менее семи тысяч бойцов, из которых две тысячи были чужеземцами, готовились защищать пятнадцать миль стен, а двадцать шесть христианских кораблей патрулировали гавань. Остальное население Константинополя – женщины и дети, старики и больные, монахи и монахини – помогали чем могли: чинили стены, расчищали рвы, носили защитникам еду и воду, собирали и плавили церковное золото и серебро, чтобы платить наёмникам.

Против этой малочисленной, но решительной обороны Османская империя вскоре извергнет всё, что имела. На протяжении весны 1453 года – среди землетрясений и ливней, которые казались предвестием «пришествия Антихриста», – город беспомощно наблюдал, как батальон за батальоном подходят и окружают Константинополь с суши и с моря. Один современник писал, что войско Мехмеда «казалось бесчисленным, как песчинки, и растекалось… по земле от берега до берега».⁹⁸¹ В итоге прибыло около ста тысяч воинов и сто военных кораблей.

«И всё же, при всём чувстве отчаяния, мужества не убавилось».⁹⁸² Ведь Константинополь выдержал тысячелетие осад не благодаря численности защитников, а благодаря своему стратегическому положению и укреплениям: с суши он был окружён многослойными стенами и рвами; со стороны моря гавань Золотой Рог перекрывала гигантская цепь длиной триста ярдов (каждое звено этой тяжёлой преграды имело около двадцати дюймов в длину).⁹⁸³

Пыл джихада в османском лагере достигал предела. «Дисциплина была хороша, а боевой дух войск чрезвычайно высок. Каждый мусульманин верил, что сам пророк уготовит особое место в Раю первому воину, который ворвётся в древнюю христианскую столицу», – пишет Runciman. «О личном энтузиазме султана не могло быть сомнений. Многократно слышали, как он объявлял, что именно он станет государем, который добьётся этого высшего триумфа ислама».⁹⁸⁴

Ежедневно он молился перед войском на ковре, обращённом к Мекке. Бродячие дервиши повторяли нужные хадисы и пророчества, в том числе: «в джихаде против Константинополя одна треть мусульман позволит себя разбить – и Аллах этого не простит; одна треть падёт в бою и станет дивными мучениками; одна треть победит» и насладится плодами победы.⁹⁸⁵ Беспроигрышная природа джихада давала каждому своё. «Религиозная награда за покорение города цезарей привлекла из Азии множество добровольцев, пишет Гиббон, которые стремились к венцу мученичества; а их воинственный пыл разжигался обещанием богатой добычи и прекрасных женщин».⁹⁸⁶

Тут не было ничего нового: более восьмисот лет, начиная с самого пророка, мусульмане – сначала арабы, теперь турки – кричали о необходимости захватить древнюю христианскую столицу и о наградах, которые ждут её завоевателей. Они осаждали её огромными армиями. Могучие стены Константинополя всегда отбрасывали их. Но когда в 1453 году султан Мехмед пришёл со своими ордами, он привёз нечто новое: пушки, отлитые хорошо оплачиваемым венгром или немцем по имени Урбан – одним из нескольких европейских ренегатов.⁹⁸⁷ Самая чудовищная из них – длиной двадцать семь футов, стрелявшая ядрами весом 1.300 фунтов⁹⁸⁸ на расстояние мили – потребовала для перевозки из литейных мастерских Адрианополя шестидесяти волов.

6 апреля Мехмед начал бомбардировку. Хотя в стене быстро появилась брешь, Джустиниани и его люди сверху «открыли сокрушительный огонь из ручного огнестрельного оружия, стенных пушек, луков, арбалетов и катапульт и сбросили передовые ряды атакующих обратно в ров». К вечеру пролом заделали. Примерно в то же время великий дука Лука Нотарас отразил морской штурм цепи Золотого Рога. Начало для султана было неутешительным. «Магомет был так разгневан своим поражением, что генералам с величайшим трудом удалось отговорить его [от мысли] забрасывать в город трупы своих павших из катапульт».⁹⁸⁹ Он успокоил нервы тем, что разбомбил и взял два соседних фракийских замка и посадил на кол всех семьдесят шесть выживших, включая сдавшихся.⁹⁹⁰

В течение следующих нескольких недель пушки продолжали обстреливать стены, но из-за того, что на перезарядку уходило несколько часов, они могли выстрелить лишь несколько раз в день, выстрелы были неточными, а пушки разрушались от собственной отдачи и часто выходили из строя на несколько дней или недель. В лучшем случае к ночи в стене появлялись бреши, и тогда защитники под покровом темноты укрепляли их как могли. Зачастую восстановленные стены, которые они возводили из обломков,⁹⁹¹ выдерживали артиллерийский огонь даже лучше, чем стены, расположенные вертикально.

18 апреля был отдан приказ о всеобщем штурме участка стены, считавшегося достаточно ослабленным. Под гром барабанов, кимвалов и исламских боевых кличей толпы османов ринулись к стенам с лестницами, крюками, огнём и мечом. «Залпы мушкетов, звон колоколов, лязг оружия, крики сражающихся, вопли женщин и плач детей производили такой шум, что казалось, будто земля дрожит», – вспоминал очевидец. «Облака дыма окутали город и лагерь, и сражающиеся наконец перестали видеть друг друга».⁹⁹² После четырёх часов ожесточённой сечи около двухсот мусульман лежали мёртвыми, а христианские потери равнялись нулю.

Терпение Мехмеда вновь начало истощаться. Через два дня, 20 апреля, после того как его флотский командующий Балтоглу не смог прорвать цепь Золотого Рога и, вдобавок ко всему, не сумел помешать трём генуэзским кораблям прорваться в гавань, разъярённый султан приказал посадить его на кол. Советники умолили о пощаде, и он смягчился: вместо мучительной казни Мехмед велел четырём рабам держать несчастного адмирала, а сам лично высек его плетью; затем Балтоглу лишили всего имущества, титулов и земель и сослали в безвестность.⁹⁹³«Султан снова впал в уныние, в отчаянии бил ногами землю и кусал себя за руки, как собака», – отмечает Sphrantzes.⁹⁹⁴

То, что в морском бою на каждого убитого христианина пришлось четверо мусульман, продемонстрировало «превосходство христианского мореходства» и резко подняло дух в Константинополе.⁹⁹⁵ «Напрасно молились они своему пророку Мухаммеду, – пишет другой очевидец Николо Барбаро (Nicolo Barbaro р. 1420), – а наш Вечный Бог услышал молитвы христиан, и победа в этой битве досталась нам».⁹⁹⁶

Мехмед перешёл к крайним мерам. По совету «одного христианского предателя» сотни инженеров, тысячи людей и тысячи волов в изнурительнейшей операции вытащили османские военные корабли из Босфора, перетащили их через холм и спустили с противоположного склона прямо в Золотой Рог, обойдя таким образом заградительную цепь.⁹⁹⁷

Так в конце апреля христианские моряки внезапно увидели семьдесят вражеских кораблей, спускавшихся на них под крики «Аллаху акбар!»⁹⁹⁸ Завязался ожесточённый бой, корабли тонули. Когда сорок спасшихся христианских моряков сумели добраться до берега, «по приказу султана их посадили на острые колья через задний проход, так что колья выходили у них из макушки», – писал очевидец. «Колья вбили в землю, а их оставили умирать на глазах у стражи на стенах».⁹⁹⁹Константинополь ответил тем, что вывел на стены всех 260 своих османских пленных и казнил их на глазах у султана. Тот почти не обратил внимания: его безумная авантюра удалась – османы наконец закрепились в Золотом Роге, окончательно отрезав город от подвоза продовольствия и припасов.

За стенами дела защитников выглядели мрачно; в их ряды просочилось уныние. Помимо османов, теперь приходилось думать, где взять еду себе и семьям. Нервы были на пределе; генуэзцы и венецианцы обвиняли друг друга в сговоре. «Умоляю вас, братья мои, сохраняйте мир между собой, – вмешался император Константин, – нам и с внешним врагом хватает борьбы. Ради милости Божией, не ссорьтесь друг с другом!»¹⁰⁰⁰ Некоторые уговаривали императора покинуть город: вне стен, говорили они, он сможет эффективнее продолжать борьбу и, возможно, получить помощь. Выслушав всех терпеливо, он ответил: «Благодарю всех за советы, которые вы мне дали… Но как мог бы я оставить церкви Господа нашего, и служителей Его – духовенство, и престол, и народ мой в таком бедствии? Что скажет обо мне мир? Прошу вас, друзья мои, впредь не говорите мне ничего иного, кроме: “Нет, государь, не покидай нас!” Никогда, никогда я вас не покину! Я решил умереть здесь вместе с вами!» Летописец добавляет: «Сказав это, император отвернулся, ибо глаза его наполнились слезами; вместе с ним плакал патриарх и все, кто там был».¹⁰⁰¹

Между тем обстрелы стены продолжались – пушки били день за днём, – но и спустя семь недель после начала осады ни один мусульманин так и не ступил в город. Тогда «султан обратился к иным уловкам».¹⁰⁰² Подобно тому, как он обошёл непроходимую цепь гавани, теперь он решил пройти над упрямыми стенами. Примерно 19 мая к траншеям подкатили массивную деревянную башню – гелеполис, или «захватчик города». Будучи выше стены, она обрушивала на осаждённых смертоносный огонь и служила укрытием для османских сапёров, засыпавших ров. Джованни взорвал её, закатив в ров бочки с порохом. Такие успехи поддерживали боевой дух. «Чего бы я только не отдал, чтобы переманить этого человека на свою сторону!» – воскликнул Мухаммед. «Он пытался подкупить его, но безуспешно».¹⁰⁰³

Если нельзя было пройти сквозь стену или над ней, решил упорный султан, он пройдёт под ней. С середины мая по 25 мая османы предприняли несколько попыток подкопа под четырнадцать разных участков стены; все они были сорваны немецким специалистом по контрминным работам Иоганном Грантом (Johann Grant). «Он то взрывал турецких подкопщиков, то выкуривал их дымом, душил вонючими горшками или топил, пуская воду, то встречал их под землёй и рубил ножом, топором и копьём».¹⁰⁰⁴

Мехмед дошёл до предела и созвал совет со старшими командирами. Обсуждалось даже снятие осады; в конце концов султан решил бросить в последний, решающий штурм всех до единого. Но сначала нужно было разжечь в людях огонь. Вечером 28 мая он собрал войско и обратился к нему привычными словами: «Как бывает во всякой битве, некоторые из вас погибнут – так предначертано судьбой каждому. Вспомните обещания нашего пророка павшим в бою воинам, записанные в Коране: человек, умерший в сражении, будет перенесён телом в Рай и будет пировать с Мухаммедом в окружении женщин, прекрасных юношей и дев».¹⁰⁰⁵

Но, подобно своему тёзке – пророку ислама, – султан Мехмед знал, что награда в этом мире всегда заманчивее обещаний в мире ином. Как ранее сказал ему шейх Аксшемсетдин (Akshemsettin): «Ты хорошо знаешь, что большинство солдат в любом случае обращены [в ислам] силой. Тех, кто готов пожертвовать жизнью из любви к Аллаху, крайне мало. Зато если они учуют возможность добычи, они побегут на верную смерть».¹⁰⁰⁶Султан не забыл и того, как его отец Мурад II, пообещав воинам три дня беспрепятственного грабежа при взятии Фессалоники, и взял город за три часа.

И потому «султан поклялся их бессмертным богом [Аллахом], четырьмя тысячами пророков, Мухаммедом, душой своего отца и саблей, которой был опоясан, что его воины получат право грабить всё, захватывать всех – мужчин и женщин – и всё имущество и сокровища, какие есть в городе; и что он ни при каких обстоятельствах не нарушит своей клятвы», – пишет католический прелат Леонард Хиосский (Leonard of Chios), находившийся в городе (другие современные византийские источники подтверждают это). «Сам он не просил ничего, кроме зданий и стен города; всё остальное – добыча и пленные – будет их». Тех же мусульман, кого не вдохновляли ни блага этого мира, ни того, султан оставил с последним доводом: «Но, если я увижу хоть одного, кто отсиживается в шатре и не сражается у стены, – предупредил он, – тот не избежит долгой и мучительной смерти» (то есть посадки на кол).¹⁰⁰⁷

«Объявление это было принято с великой радостью», и тысячи глоток взорвались громовым «Аллаху акбар!» и «Нет бога кроме Аллаха, и Мухаммед – посланник Его!»¹⁰⁰⁸«О, если бы вы слышали, как их голоса возносились к небесам, – изумлялся Леонард за стеной, – вы бы онемели от изумления… Мы… поражались такой религиозной горячности и со слезами молили Бога быть к нам милостивым».¹⁰⁰⁹Весь этот «страшнейший крик», подтверждает Николо, «был слышен даже на анатолийском берегу в двенадцати милях отсюда, и мы, христиане, очень испугались».¹⁰¹⁰

Решающий штурм был назначен на 29 мая. На 28 мая под страхом смерти были предписаны покаяние, омовения, молитвы и пост.¹⁰¹¹ По лагерю выпустили всевозможных фанатиков, чтобы ещё раз напомнить воинам о беспроигрышности джихада. Бродячие «дервиши обходили шатры, внушая жажду мученичества и уверяя, что павший будет вечно молодым среди райских рек и садов, в объятиях чернооких гурий».¹⁰¹² Они цитировали все нужные аяты Корана и хадисы и напоминали, что воины «идут по стопам сподвижников пророка, павших при первой арабской осаде Константинополя» в 674–678 годах. Глашатаи под звуки рогов носились по лагерю: «Дети Мухаммеда, мужайтесь! Завтра у нас будет столько христиан в руках, что мы будем продавать их по два раба за дукат; у нас будет столько богатств, что все мы станем золотыми; из бород греков мы сделаем поводья для наших собак, а их семьи станут нашими рабами. Мужайтесь же и будьте готовы радостно умереть за любовь к нашему [прошлому и нынешнему] Мухаммеду!»¹⁰¹³

Пока в мусульманском лагере разжигали фанатизм, в осаждённом городе нарастал фатализм, и знамения были недобрыми.¹⁰¹⁴ Министры Константина снова умоляли измождённого императора покинуть город; во время их речей он потерял сознание; очнувшись, он воскликнул: «Вспомните слова, что я сказал раньше! Не пытайтесь меня спасать! Я хочу умереть вместе с вами!» – на что они ответили: «Все мы умрём за Церковь Божию и за тебя!»

27 мая – когда Константинополь «погрузился в великую тьму», нависшую над городом и «ужаснувшую и потрясшую» людей¹⁰¹⁵ – Константин узнал, что, вопреки надеждам, никакой помощи не будет. Он отвернулся от гонца, прислонился к стене и «горько заплакал».¹⁰¹⁶

Город был по-настоящему один.

28 мая – в то самое время, когда в османском лагере царил угар джихада – были назначены многолюдные крестные ходы; все церкви были переполнены молящимися; босые, плачущие, с крестами и иконами, с пением «Господи, помилуй» духовенство вело женщин и детей вдоль стен, «умоляя Бога не предать нас» этому «злодейнейшему из всех» врагу.¹⁰¹⁷

Так и христиане, и мусульмане провели последнюю ночь, взывая к своим богам: осаждённые молили Бога любви о спасении, осаждающие – бога войны о победе.

Утомлённый император произнёс речь перед собравшимися чиновниками, мирянами и духовенством: «Вы прекрасно знаете, что час настал: враг нашей веры хочет притеснить нас… всей своей осадной мощью, как змея, готовящаяся изрыгнуть свой яд… Поэтому я призываю вас сражаться, как подобает людям с храброй душой, как вы сражались с самого начала и по сей день, против врагов нашей веры». «Этот жалкий султан, – продолжал Константин, – стремился превратить наши церкви в святилища своего богохульства, в святилища безумного лжепророка Мухаммеда, а также в конюшни для своих лошадей и верблюдов».¹⁰¹⁸

Затем император вошёл в Святой Софии «и со слезами и молитвами благоговейно принял таинство святого причастия».¹⁰¹⁹ После этого он отправился во дворец, попросил прощения у всех, кого мог обидеть за жизнь, простился с женой (детей у него не было) и вернулся на стену.

Наконец, 29 мая около двух часов ночи Мехмед разорвал ночную тишину, обрушив на Константинополь весь ад: под оглушительные звуки труб, кимвалов и исламских боевых кличей горизонт озарялся вспышками пушек, ядро за ядром врезались в стены. К этому хаосу присоединился звон церковных колоколов и сигналов тревоги.¹⁰²⁰ Какофония сводила с ума. После первой волны канонады султан приступил к своему плану: «Я решил бросать в бой одну за другой свежие части без передышки, – сказал он генералам, – пока изнурённый и обессиленный враг не потеряет способность сопротивляться».¹⁰²¹ Волна за волной, неудержимо катились орды, жаждущие добычи, рая или просто избегающие кола.

Сначала пошли тысячи башибузуков – иррегулярных «бешеных голов»; за ними «военная полиция султана и придворные чиновники, которые железными палицами и плетьми» гнали их вперёд, когда те колебались. С лестницами и крючьями они лезли, царапались, карабкались на стену. «Кто мог бы описать голоса, крики раненых и плач, поднимавшиеся с обеих сторон?» – вспоминал Сфрандзи (Sphrantzes). «Крики и грохот выходили за пределы небес».¹⁰²²

Через два часа тысячи этих бродячих налётчиков лежали мёртвыми под стеной. Выполнив задачу – измотать защитников, – Мехмед, теперь уже верхом у самой стены и размахивающий булавой, бросил новую волну свежих анатолийских турок. Джихадисты строили пирамиды из собственных раненых и убитых, карабкались по ним, пока вокруг свистели и рушились ядра – всё напрасно. С высоты христиане косили их без счёта. «Можно было лишь дивиться этим скотам, – признавал Леонард Хиосский (Leonard of Chios), – Их армия истреблялась, а они снова и снова шли к рву».¹⁰²³

К четырём утра пушки пробили несколько серьёзных брешей, в которые ринулись янычары – пока их бывшие сородичи и единоверцы стояли насмерть. Михаил Критобул (р. 1410) оставил яркую картину:

– [Джустиниани] со своими людьми и ромеями… сражались храбро копьями, топорами, пиками, дротиками и прочим наступательным оружием. Бой шёл рука об руку; они останавливали нападающих и не давали им прорваться за частокол. С обеих сторон стоял невообразимый крик – смешанные звуки богохульств, оскорблений, угроз, крики атакующих и обороняющихся, стреляющих и поражённых, убийц и умирающих, тех, кто в ярости и гневе творил всякие ужасы. Зрелище было страшное: ожесточённая рукопашная схватка с величайшим упорством за величайшую награду; герои бились отчаянно – одна сторона [османы] изо всех сил стремилась отбросить защитников, овладеть стеной, ворваться в город и наброситься на детей, женщин и сокровища; другая сторона мужественно билась до последнего, защищая своё, даже не надеясь победить и удержать врага».¹⁰²⁴

И тут одно за другим случилось две вещи: Джованни – тот неутомимый герой, на которого все, включая императора, смотрели как на опору, – был поражён пулей (или стрелой) сквозь нагрудник и тяжело ранен. Он просил унести его с боя, но Константин умолял: «Не покидай меня в этот миг опасности. От тебя зависит спасение города».¹⁰²⁵ Глубоко страдавший Джустиниани настоял на своём и был унесён через город к генуэзскому кораблю – зрелище, деморализовавшее всех, кто его видел.¹⁰²⁶

В этот момент небольшой отряд турок проник в город через малую калитку, которую защитники в суматохе забыли запереть. Они мгновенно водрузили исламское знамя, вызвав панику среди оборонявшихся. Играя на их худших страхах, султан громогласно крикнул: «Город наш!» – и бросил в атаку лучших янычар. Один из них, Хасан – «великан-зверь», – косил всех перед собой и увлекал за собой других турок. Когда метко брошенный камень повалил его, он продолжал разить ятаганом с колена, пока, изрешеченный стрелами, не был «погребён под ними» и принят в рай гуриями. «К этому времени всё вражеское воинство уже было на наших стенах, а наши силы обратились в бегство». Тысячи захватчиков хлынули внутрь, вырезая малочисленных защитников; иных затоптали и «раздавили насмерть» в давке.¹⁰²⁷

Крича: «Город пал, но я ещё жив!», Константин, охваченный роковым безумием, сорвал с себя императорские регалии, бросил их и «погнал коня туда, где турок входило великое множество». Конём он «сбрасывал нечестивцев со стен», а «обнажённым мечом в правой руке поражал многих противников, пока кровь не потекла ручьями из его ног и рук».¹⁰²⁸Воодушевлённые своим императором, люди с криком «Лучше умереть!» бросались в наступающую толпу и исчезали в ней.¹⁰²⁹«Император оказался среди них, падал и вставал, потом упал снова».¹⁰³⁰Так он «пал у ворот со многими своими людьми, как простой воин, процарствовав три года и три месяца».¹⁰³¹

И в этот день 29 мая 1453 года вместе с ним умерло 2206-летнее Римское государство,¹⁰³² и, как заметил другой современник, «сбылось слово: началось с Константина [Великого], кончилось Константином [XI]».¹⁰³³

Вскоре в городе уже было семьдесят тысяч мусульман, «неистовствовавших и теснивших друг друга, словно дикие звери», и «с такой силой, что казалось – это сущий ад». Они «носилось по городу, и всех, кого находили, предавали ятагану – женщин и мужчин, старых и молодых, всякого звания. Эта резня продолжалась от восхода солнца, когда турки вошли в город, до полудня», – пишет Николо Барбаро (Nicolo Barbaro).¹⁰³⁴«Они убивали, чтобы запугать весь город и террором, и убийствами поработить всех», – добавляет Kritoboulos.¹⁰³⁵«Во многих местах земля была невидна – она была покрыта грудами трупов», – заключает Сфрандзи.¹⁰³⁶

Как обычно, те, кого вырезали в первые часы резни – старики, которых «рубили без пощады», и новорождённые младенцы, которых «бросали на улицы»,¹⁰³⁷ – оказались среди счастливчиков. Ибо, когда кровавая вакханалия утихла, захватчики «неистово носившиеся, словно псы» или «как дикие звери», «накинулись на город и дали волю своей природной жестокости и бесчеловечности во всех мыслимых формах насилия и похоти».¹⁰³⁸

Повсюду «женщин насиловали, девственниц лишали невинности, юношей принуждали к постыдным мерзостям».¹⁰³⁹ Жертвы – в том числе взрослые мужчины – подвергались не только групповым изнасилованиям, но и извращённым, унизительным актам: «женщины откупались собственным телом, мужчины – рукоблудием или иным способом.¹⁰⁴⁰ Кто мог заплатить назначенную сумму, оставался в своей вере, кто отказывался – умирал».¹⁰⁴¹ В других свидетельствах говорится о «странных и ужасных совокуплениях».

Старая мусульманская привычка отождествлять христианское благочестие с развратом проявилась особенно ярко по отношению к монахиням, которых, похоже, целенаправленно подвергали двойному поруганию. «Искали монастыри, и всех монахинь увели на флот, где турки их обесчестили и надругались, а затем продали с аукциона в рабство по всей Турции», – отмечает Николо.¹⁰⁴² «Монахинь, – подтверждает Леонард, – оскверняли гнуснейшим развратом».¹⁰⁴³

Тысячи жителей укрылись в Святой Софии, и когда двери собора были вырублены, там собрали богатейший улов рабов. «Один турок искал пленника побогаче, другой предпочитал красивое лицо среди монахинь… Каждый алчный турок спешил увести свою добычу в безопасное место, а затем вернуться за второй и третьей… Длинные цепи пленных выходили из храма и его приделов, их гнали, как скот или овец». Работорговцы порой дрались насмерть за «любую стройную девушку»,¹⁰⁴⁴ но многие из них «предпочитали броситься в колодцы и утонуть, лишь бы не попасть в руки турок».¹⁰⁴⁵

Захватив одну из величайших и древнейших базилик христианского мира – ей в момент падения было почти тысяча лет, – захватчики «творили в ней всякую мерзость, превратив её в публичный бордель».¹⁰⁴⁶ На «святых алтарях» они совершали «извращения над нашими женщинами, девственницами и детьми»,¹⁰⁴⁷ в том числе над «дочерью великого дуки, весьма красивой». Её заставили «лечь на великий алтарь Святой Софии, положив распятие под голову, и изнасиловали».¹⁰⁴⁸ Османские хроники подтверждают христианские свидетельства, хотя и кратко: «Они сделали жителей города рабами, убили их императора, а газии обнимали их красивых девушек».¹⁰⁴⁹

Наконец, в полном соответствии с вечной исламской угрозой и первозданным хвастовством, они превратили Святую Софию и многие другие церкви в «конюшни для своих коней», которых кормили из опрокинутых алтарей, ставших кормушками. Чтобы характер разгрома джихада не остался незамеченным, повсюду принялись осквернять и глумиться над всеми остатками христианства – своего рода «ислам был здесь». Так, «они пронесли главное распятие [Святой Софии] в насмешливом шествии по лагерю, били в барабаны перед ним, вновь распиная Христа под плевки, богохульства и проклятия. Надели на Его голову турецкую шапку… и насмешливо кричали: „Вот бог христиан!“» Они «выкалывали глаза [набальзамированным] святым» и выбрасывали их тела «посреди улиц, чтобы свиньи и собаки топтали их… а изображения Господа нашего Иисуса Христа и Его святых сжигали или рубили в куски».¹⁰⁵⁰

Многие другие церкви древнего города постигла та же участь.¹⁰⁵¹ «Кресты, стоявшие на крышах или стенах храмов, срывали и топтали». Евхаристию бросали на землю; святые иконы обдирали от золота, «бросали на землю и пинали». Библии лишали золотых и серебряных украшений, а затем сжигали. «Иконы без исключения предавались огню».¹⁰⁵² Патриаршие облачения надевали на крупы собак; священнические одежды – на лошадей.

Так исполнилось (или, точнее, в очередной раз разыгралось) пророчество, записанное за 762 года до того – Апокалипсис.¹⁰⁵³

«Повсюду было несчастье, всех коснулась боль», когда султан Мехмед наконец совершил торжественный въезд в город. «В каждом доме – рыдания и плач, на перекрёстках – вопли, в церквях – скорбь; стоны взрослых мужчин и визги женщин сопровождали грабёж, порабощение, разлучение и изнасилования».¹⁰⁵⁴ Султан направился к Святой Софии, спешился и вошёл, «поражаясь виду» великой базилики. Заметив турка, яростно долбившего мраморный пол, он спросил, что тот делает. «За веру!» – отвечал фанатик. Мехмед ударом ятагана повалил его: «Довольствуйтесь добычей и пленными; здания города принадлежат мне».¹⁰⁵⁵

Как и другие великие церкви, попавшие под власть мусульман (например, базилика Иоанна Крестителя, ставшая ныне Великой мечетью Дамаска), Святая София не была разрушена, а превращена в мечеть. Очищенная от крестов, статуй и икон (сам султан опрокинул и растоптал алтарь)¹⁰⁵⁶, она услышала, как муэдзин взошёл на амвон и провозгласил «их мерзкие молитвы». Затем «этот сын беззакония, предтеча Антихриста, взошёл на Святой Престол и произнёс свои молитвы», превратив Великую Церковь в «языческое капище своему богу и своему Мухаммеду».¹⁰⁵⁷

Как и многие до и после него, Мехмед не видел противоречия между благочестием и пороком. В тот же вечер, опьянев на победном пиру, он потребовал к себе великого дуку Луку Нотараса – чью дочь, как уже сказано, изнасиловали на алтаре Святой Софии – и приказал выдать ему младшего сына для утех. «Услышав это, лицо отца побелело, словно он был поражён насмерть». Он ответил, что «лучше мне умереть», чем «отдать собственного ребёнка на поругание». Услышав отказ, Мехмед в ярости велел казнить Луку. Перед смертью великий дука, призвав «Того, Кто за нас был распят, умер и воскрес», увещевал перепуганных сыновей отвергнуть домогательства Мехмеда и не страшиться исхода. Воодушевлённые, они тоже «были готовы умереть» и им отрубили головы.¹⁰⁵⁸⁴ Султан собственноручно заколол другого четырнадцатилетнего христианского юношу, который «предпочёл смерть бесчестью».¹⁰⁵⁹

На том же празднестве, «как он и обещал своим визирям и другим офицерам», Мехмед приказал привести «несчастных жителей Константинополя» и «многих из них велел изрубить в куски ради развлечения».¹⁰⁶⁰ Остальное население города – до сорока пяти тысяч человек – увели в цепях на восточные невольничьи рынки.

Для полного триумфа султану недоставало одного – головы его заклятого врага Константина XI. Ему поспешно принесли голову, которую объявили императорской, и прибили к колонне. Стоя перед ней, султан возликовал: «Товарищи-воины, одного недоставало для полноты славы столь великой победы. Теперь, в этот счастливый и радостный миг, у нас богатства греков, мы взяли их империю, их религия полностью угасла. Наши предки¹⁰⁶¹ страстно желали этого; радуйтесь же, ибо ваша доблесть добыла нам это царство». Затем Мехмед велел содрать с головы кожу, набить её отрубями и «отправить как символ победы правителям Персии и Аравии» – напоминание двум древним мусульманским народам, что именно турок совершил то, чего они веками не могли.¹⁰⁶²

Весть разнеслась по землям ислама подобно лесному пожару. В отличие от Манцикерта, который был скорее тюркской победой, взятие Константинополя имело колоссальное значение для всех мусульман. Даже в Египте, где правили главные соперники османов – мамлюки, – «провозгласили эту радостную весть, и Каир украсился» в честь «величайшего из завоеваний». Градоначальник Мекки писал Мехмеду, называя его «помощником ислама и мусульман, султаном всех королей и султанов» и – подчёркивая мысль, что победа над неверными есть вершина исламского благочестия – «возродителем шариата пророка». Но более всего умму потрясла именно та ошеломляющая эйфория, что Константинополь, «издавна считавшийся всеми неприступным», пал и что веками ожидавшееся пророчество пророка наконец исполнилось.¹⁰⁶³

Эта реакция красноречиво говорит о той роли, которую играл Константинополь, пока стоял. Ибо когда ислам в свой первый век сокрушил и поглотил великие города и области христианского мира, именно Новый Рим продолжал противостоять ятагану – даже после того, как халифат дважды бросал на его стены всё, что имел. Пади Константинополь тогда, когда ещё неокрепшая Европа «тёмных веков» уже подвергалась бы ударам со всех сторон – мусульманских мавров с юга, работорговцев-викингов с севера и гунно-мадьяр с востока, – Западная Европа оказалась бы перед мрачной перспективой: вся необузданная мощь халифата не за (Средиземным) морем, не за непроходимыми хребтами (Пиренеев), а прямо на континенте, у восточных ворот, готовая, жаждущая и способная пронестись и добить остатки христианства.

Но Константинополь устоял. Даже в последние десятилетия, когда город был лишь тенью самого себя, он оставался занозой в боку османов: как бы далеко они ни продвигались вглубь Балкан, пока стоял Константинополь, мусульманский тыл оставался уязвимым. Короче говоря, как выразился византинист John Julius Norwich: «Захвати сарацины Константинополь в VII веке, а не в XV – вся Европа, а с ней и Америка, могли бы быть сегодня мусульманскими».¹⁰⁶⁴

Теперь, когда он пал в 1453 году, оставались жгучие вопросы: осталась ли Западная Европа по-прежнему слабой и разобщённой? Дойдёт ли Мухаммед – в лице своего новейшего тёзки – до Рима? Или восточный, а ныне мёртвый, брат всё-таки выиграл для остальной Европы необходимое время, чтобы подготовиться к грядущему джихаду?¹⁰⁶⁵

Мехмед никогда не сложит оружия, пока не одержит полной победы или не будет полностью побеждён – Папа Пий II, 1459¹⁰⁶⁶

Проснись, Саладин. Мы вернулись. Моё присутствие здесь освящает победу Креста над Полумесяцем – французский генерал Анри Гурод (Henri Gouraud), Дамаск, 1920¹⁰⁶⁷

Если XV век стал свидетелем того, как ислам наконец осуществил свою восьмисотлетнюю мечту – захват Константинополя, то этот же век увидел завершение многовековых освободительных войн двух христианских цивилизаций против мусульманской оккупации: католической на крайнем западе Европы и православной на крайнем востоке.

В Испании «захват Гранады [1492] произвёл необычайное впечатление на весь христианский мир и воспринимался как достойная месть за падение Константинополя тридцатью девятью годами ранее».¹⁰⁶⁸ И, хотя «Константинополь для османского султана значил то же, что Гранада для Фердинанда и Изабеллы»,¹⁰⁶⁹ с точки зрения Испании война с исламом отнюдь не закончилась. Едва Гранада пала, монархи сразу профинансировали дерзкое плавание Христофора Колумба, чтобы «начать последний и решительный крестовый поход против ислама через Индию»¹⁰⁷⁰ (что привело к случайному открытию Нового Света).

Многие европейцы были уверены: если удастся выйти к народам, живущим восточнее ислама – пусть даже не христианам, но хотя бы «ещё не заражённым магометанской чумой», как писал папа Николай V,¹⁰⁷¹ – они смогут раздавить ислам в тисках.¹⁰⁷² Это ясно видно из собственных писем Колумба: в одном он называет Фердинанда и Изабеллу «врагами злосчастной секты Мухаммеда», решившими «послать меня в земли Индий, дабы увидеть», как тамошние народы помогут в войне;¹⁰⁷³ в другом, уже из Нового Света, он предлагает монархам собрать армию «для войны и завоевания Иерусалима».¹⁰⁷⁴

Испания и Колумб не были первыми, кто реализовал эту стратегию: после очищения Португалии от ислама в 1249 году её военные ордена сразу устремились в мусульманскую Африку. «Величайшей и всепоглощающей движущей силой взрывной энергии и широкого кругозора принца Генриха Мореплавателя [р. 1394] было простое желание нести крест – перенести крестоносный меч в Африку и открыть новую главу в священной войне христианства против ислама».¹⁰⁷⁵ Он снаряжал все экспедиции, потому что «стремился узнать, нет ли в тех краях христианских государей», которые «помогут ему против врагов веры».¹⁰⁷⁶

Но XV век стал также веком освобождения от исламского владычества самой восточной христианской нации – православной России. Однако по ряду причин – от географических до геополитических – её история остаётся наименее известной на Западе.¹⁰⁷⁷

Хотя монголы были язычниками, при завоевании Руси около 1240 года, но к 1300-му они полностью исламизировались. Был принят арабский язык [как официальный язык администрации, религии и суда], и «в Сарае, столице Орды на нижней Волге, возник полный мусульманский религиозный аппарат – кади, муфтии и т.д.», и «шариат, мусульманское религиозное право», стал верховенствовать. «С этого момента отношения между Русью и Ордой обрели типичный характер средневековых христиано-мусульманских отношений» – и вошли в знакомую парадигму. Строительство церквей «практически прекратилось на сто лет», а «выкупы» и «нерегулярные поборы, по сути вымогательства» – словом, джизья – обеспечивали «постоянный поток богатств из Руси в степь».¹⁰⁷⁸

Религиозная терпимость (или безразличие) монголов исчезла с принятием ислама. Если раньше многие монгольские вожди благоволили христианским подданным за «их скромность и иные подобные качества», как писал сирийский епископ Бар-Эбрей (ум. 1286), то теперь «их любовь сменилась такой лютой ненавистью… потому что все они стали мусульманами».¹⁰⁷⁹ Дело особенно обострилось, когда хан Махмуд Газан принял ислам в 1295 году и поддался «давлению толпы, вынудившему его… преследовать христиан», что вылилось в следующий указ: «Церкви должны быть искоренены, алтари опрокинуты, служение Евхаристии прекращено, хвалебные песни и звон к молитве упразднены; главы христиан, главы иудейских общин и их старейшины должны быть казнены».¹⁰⁸⁰

Воодушевлённые этим указом и уверенные, что «каждый, кто не отречётся от христианства и не отвергнет свою веру, должен быть убит», мусульманские толпы бросились громить и резать христианское население. В монгольской Армении запретили службы в церквях, а местным властям было велено вырывать бороды и подвергать иным унижениям каждого взрослого христианина-мужчину. «Когда в ответ на эти меры мало кто из христиан перешёл в ислам, хан распорядился кастрировать всех христианских мужчин и выкалывать им по одному глазу – что в эпоху без антибиотиков привело к множеству смертей, но всё же вызвало немало обращений» в ислам.¹⁰⁸¹

Подобная же злоба определяла монголо-русские отношения. На пике могущества Золотой Орды в 1327 году двоюродный брат хана Узбека Шевкал – «разрушитель христианства», по словам русской летописи – попросил хана: «позволь мне пойти на Русь, дабы уничтожить там христианскую веру, убить их князей и привести тебе их жён и детей». Узбек дал согласие. Во главе огромной орды Шевкал вторгся на Русь «с великой гордыней и насилием. Он начал великое гонение на христиан – силой, грабежом, пытками и поруганием».¹⁰⁸² Русские прекрасно понимали причину своих (возобновившихся) страданий: в летописях они неизменно предстают «защитниками веры, борющимися за спасение христианства от набегов неверных, движимых религиозной ненавистью», а «монгольские зверства» всегда фиксируются «как эпизоды непрекращающейся религиозной войны».¹⁰⁸³

То, что монголы примут ислам, отнюдь не было предрешено с самого начала. Внук Чингисхана Хулагу – тот самый, что дразнил мусульман, называя себя «бичом Аллаха», прежде чем уничтожить Аббасидский халифат, – известен своей враждебностью к религии Мухаммеда и снисходительностью к христианским и иудейским зимми.¹⁰⁸⁴

Когда брат Хулагу, великий хан Хубилай, узнал, что мусульманский визирь по имени «Ахмат» (вероятно, Ахмед) использует высокую должность, чтобы угнетать преимущественно немусульманских подданных ханства, «внимание [Хубилая] обратилось к учению секты сарацин, – писал Марко Поло,¹⁰⁸⁵ – которое оправдывает любое преступление, даже убийство, если оно совершено против тех, кто не исповедует их религию. Увидев, что именно это учение позволило проклятому Ахмату и его сыновьям творить зло без малейшего угрызения совести, хан проникся к нему величайшим отвращением и омерзением. Он призвал сарацин и запретил им многое из того, что предписывала их религия».¹⁰⁸⁶

Но как кочевники монголы имели слишком много общего с другими племенными народами – арабами, берберами, тюрками, – которые до них подчинились исламу и нашли его вполне совместимым со своим образом жизни. Их враги всегда были «другими» – все, кто вне племени (или, в исламском контексте, неверные вне уммы).¹⁰⁸⁷ Теория справедливой войны христиан была им совершенно непонятна: отказ народа подчиниться монгольскому владычеству уже сам по себе служил достаточным поводом для убийств и/или порабощения.¹⁰⁸⁸ После покорения только дань (или, в исламском контексте, джизья) могла выкупить жизнь жертвы.¹⁰⁸⁹

Карьера даже самого Чингисхана зеркально повторяет путь Мухаммеда: оба объединили прежде враждовавшие племена Монголии и Аравии; их преемники направили всю мощь объединённых народов против земель «других», неверных. Как верховный вождь, Чингис, подобно Мухаммеду, создал свод законов – Ясу, которую «его народ впоследствии всегда почитал как божественное установление».¹⁰⁹⁰ Поскольку Яса, как и Коран, была написана в условиях кочевого образа жизни, в ней видны параллели с мусульманской доктриной «верности и вражды»: она призывает монголов «помогать друг другу и уничтожать другие народы»; им «запрещено» заключать мир с любыми «народами, которые не подчинились»; а немонгольским подданным (подобно, зимми) «запрещено… носить почётные титулы» или «брать монгола в слуги или рабы».¹⁰⁹¹

Короче говоря, как давно отмечали европейские наблюдатели о турках, «тартары приняли ислам, потому что это лёгкая религия, а христианство – трудная», по словам Ricoldo of Monte Croce (ум. 1320).¹⁰⁹² Ислам идеально дополнял их прежний образ жизни, христианство же ему противоречило.

С 1359 года Золотая Орда начала трещать от внутренних распрей. Этим воспользовалось Московское княжество, начав открыто противиться своим повелителям. Хан Мамай, желая подавить бунтовщиков и «навязать русским ислам», в 1380 году двинулся на Москву со стотысячной турецко-татарской ордой.¹⁰⁹³ Русские, хвалившиеся, что вынут из ножен свои мечи «за русскую землю и христианскую веру» против «брони мусульман», приняли вызов.¹⁰⁹⁴ Под предводительством великого князя московского Дмитрия Ивановича около пятидесяти тысяч русских вышли и встретили хана на Куликовом поле, у Дона и его притоков. Противоборствующие армии были столь огромны, что растянулись на восемь миль. Христиане стратегически расположились между реками и густыми лесами, ограничив манёвр татарской конницы.

«Не стану я ни лица своего прятать, ни в тылу отсиживаться, но все мы, братья, будем биться вместе», – ответил Дмитрий на просьбы воевод поберечь себя. «Хочу за христианство первым умереть – и словом, и делом, чтобы все, видя это, ободрились».¹⁰⁹⁵ И добавил: «Лучше нам пасть в бою, чем стать рабами этих неверных».¹⁰⁹⁶ 8 сентября 1380 года началась битва, и «случилось такое великое побоище и лютая сеча, и шум великий, какого никогда не бывало в русских княжествах», – пишет летописец; «кровь лилась как сильный дождь, и много убитых было с обеих сторон».¹⁰⁹⁷ Хотя русских было вдвое меньше, они, «стремясь отомстить за татарские обиды», дрались с яростным остервенением.¹⁰⁹⁸

Верный слову, Дмитрий был в первых рядах: «бил направо и налево, многих убил; сам же окружён был многими [татарами] и много раз ранен в голову и в тело».¹⁰⁹⁹ После многочасовой ожесточённой сечи и тяжёлых потерь русские, при помощи засадного конного полка, вышедшего вовремя из леса, обратили мусульман в бегство.

Так великий князь Дмитрий – который, узнав о бегстве монголов, тут же рухнул от потери крови – одержал первую крупную русскую победу над татарскими угнетателями за 150 лет.

Хотя Куликовская битва разрушила миф о непобедимости монголов и принесла Москве великую славу, но полное освобождение пришло только через век. Уже в 1382 году собравшиеся с силами татары вновь вторглись в Москву, почти полностью сожгли город и оставили 24 тысячи убитых.

Но упорное княжество продолжало оставаться главной занозой в боку Орды.¹¹⁰⁰ В 1409 году эмир Едигей предупреждал великого князя Василия Дмитриевича прекратить уменьшать дань-джизью: «да не постигнет зло твою землю, да не погибнут окончательно христиане, да не падёт на вас гнев наш и война!»¹¹⁰¹ Предупреждение проигнорировали; Едигей пришёл с убийствами, грабежом и пожарами, пытаясь взять Москву, но не смог. Поражение на Куликовом поле уже нельзя было отменить; в последующие десятилетия Москва продолжала расти в силе и престиже, а Орда – слабеть.

В 1478 году Иван III, великий князь Московский и «собиратель земель русских», дерзко отказался платить джизью хану Ахмеду. Несмотря на ярость и вой Ахмеда – тот слыл «свирепым борцом за Аллаха»¹¹⁰² – московский архиепископ и все бояре «умоляли великого князя стоять твёрдо против ислама ради православного христианства». Два года спустя Ахмед выступил на Москву с огромным войском. Всем русским мужам было велено «принести все необходимые жертвы, дабы положить конец пожарам и грабежам ваших домов, убийствам ваших детей, надругательствам над вашими жёнами и дочерями – всему тому, что ныне терпят от турок другие великие земли, такие как Болгария, Сербия, Греция» (прямая отсылка к опустошениям, которые в тот момент османские турки творили на Балканах).¹¹⁰³

Во главе с Иваном русские вышли навстречу ордам Ахмеда. В начале октября 1480 года – ровно через сто лет после Куликовской битвы – две армии оказались на противоположных берегах реки Угры. Стрелы и оскорбления летели через реку, но, когда она замёрзла и стала проходимой, и христиане, и мусульмане отступили, «и так прекратилось царство ордынских царей», – заключает счастливый летописец. Как и с падением Гранады, то, что это великое освобождение произошло всего через двадцать семь лет после падения Константинополя, ещё более возвысило его значение. «И тогда в нашей Русской земле мы освободились от бремени подчинения мусульманам и начали возрождаться, – пел другой летописец, – словно от зимы к ясной весне».¹¹⁰⁴

Однако, как мы увидим, этот панегирик не следует понимать буквально. Ибо, сколь бы освобождающим ни было формальное прекращение подчинения и выплаты дани ханству, опустошительные набеги за рабами на Русь продолжались ещё столетия. Одна запись, сделанная почти через семьдесят лет после Великого стояния на Угре, повествует, как татарские разбойники всё ещё «проливали христианскую кровь, оскверняли и разоряли церкви»;¹¹⁰⁵ в другой говорится, что они «насиловали юных монахинь» и «отрезали носы, уши, руки и ноги тем, кого не увели в плен».¹¹⁰⁶

Хотя христианство одержало решительные победы над исламом на своих западных и восточных рубежах, османское наступление в сердце Европы не прекращалось. Мехмеду II, когда он взял Константинополь в 1453 году, было всего двадцать один год – впереди у него было ещё много десятилетий джихада. В 1459 году он окончательно покорил Сербию и большую часть Греции. В том же году папа Пий II созвал собор в Мантуе. Раздосадованный тем, что ни один из приглашённых западных государей не явился, он предупреждал, что турецкий ятаган не пощадит никого:

– Можем ли мы ждать мира от народа, жаждущего нашей крови, который уже закрепился в [южных частях] Венгрии, покорив Грецию? Оставьте эти безумные надежды. Мехмед никогда не сложит оружия, пока не одержит полной победы или не будет полностью побеждён. Каждая удача будет лишь ступенью к следующей, пока он не покорит всех западных монархов, не свергнет христианскую веру и не навяжет закон своего лжепророка всему миру… О, если бы здесь были Готфрид, Балдуин, Евстафий, Гуго, Боэмунд, Танкред и другие храбрые мужи, завоевавшие Иерусалим! Им не понадобилось бы столько слов для убеждения.¹¹⁰⁷

Мольбы остались без ответа. Что до Мехмеда, стремясь выполнить пророчество «мы завоюем Константинополь прежде, чем завоюем Рим», и загнать коня на алтарь собора Святого Петра, он в 1480 году вторгся в Италию и взял Отранто.¹¹⁰⁸ Более половины из двадцати двух тысяч жителей были вырезаны, пять тысяч уведены в цепях. На вершине холма (впоследствии названного «Холм мучеников») ещё восемьсот христиан были ритуально обезглавлены за отказ принять ислам, а их архиепископ распилен пополам.

Теперь настала очередь папы Сикста IV обличать равнодушный Запад: «Пусть не думают те [западные европейцы], кто далеко от войны, будто они в безопасности от нашествия! И они преклонят выю под ярмо и падут под мечом, если не выйдут навстречу захватчику. Турки поклялись истребить христианство. Довольно софистики! Настал миг не говорить, а действовать и сражаться!»¹¹⁰⁹

Менее чем через год султан Мехмед II умер в возрасте сорока девяти лет, по всей вероятности отравленный своим сыном и преемником Баязидом II. Если Баязиду и не удалось превзойти отца по количеству побед, то по их жестокости он ему ничуть не уступал, что подтверждается сохранившимися свидетельствами о взятии им Модона в Греции:

– Затем султан Баязид взял город; он вошёл в франкскую церковь, помолился в ней и обратил её в мечеть – таковой она остаётся и поныне. [Остальные церкви сожгли]. Они избивали жалких христиан. Говорят, резня была столь велика, что кровь текла в море и окрасила его в красный цвет. После молитвы Баязид… повелел привести к нему всех модонцев, захваченных живыми – молодых и старых. Он приказал казнить всех, кому было десять лет и старше; и так и произошло. Их головы и тела собрали вместе и сложили огромную башню за пределами города – она видна и поныне. Это случилось в 1499 году.¹¹¹⁰

Примерно в те же годы немецкий сатирик Себастьян Брант (Sebastian Brant) опубликовал стихотворение, ставшее чрезвычайно популярным и точно передававшее постепенность исламского наступления на фоне «спящего» христианства:

Вера наша крепка была на Востоке,

Властвовала во всей Азии,

В землях мавров и в Африке,

Но ныне, с седьмого века, эти страны для нас потеряны…

Мы погибаем, уснув все до единого,

Волк проник в овчарню

И крадёт овец Святой Церкви,

Пока пастырь спит.

Четыре сестры нашей Церкви ты найдёшь –

Они были патриаршими:

Константинополь, Александрия, Иерусалим, Антиохия,

А ныне сданы и разорены,

А скоро и голова [Рим] будет атакована.¹¹¹¹

Как и подчёркивается в стихе, образованные европейцы видели в османском бедствии лишь новейшее звено в цепи исламского террора: если арабы были «первым войском саранчи», появившимся «около 630 года», писал современный английский священник, то «турки – выводок гадюк, хуже своей родительницы… сарацин, их матери».¹¹¹²

Все эти предостережения и плачи продолжали звучать в пустоту, когда следующий султан Селим I (1512–1520), отвернулся от Европы и с успехом обратил свою энергию против давнего соперника османов – мамлюкского султаната. В итоге к 1517 году в состав Османской империи вошли Анатолия, Балканы, Левант, три священнейших города ислама (Мекка, Медина и Иерусалим), Египет и практически вся Северная Африка. «Теперь, когда страшный турок владеет Египтом, Александрией и всей восточной частью Римской империи, – сокрушался папа Лев X, – он проглотит не только Сицилию и Италию, но и весь мир!»¹¹¹³

Через три года на престол взошёл десятый и самый долго правивший османский султан, двадцатишестилетний Сулейман I – «Великолепный» для европейцев, «гази» для турок. Он умертвил своих братьев¹¹¹⁴ и приготовился обратить все ресурсы своей империи, площадью 600 тыс. миль,¹¹¹⁵ против Европы.¹¹¹⁶ Он действовал стремительно: взял Белград в 1521-м, Родос в 1522-м – оба города, которые не смог взять даже его прадед Мехмед Завоеватель.

Четырьмя годами позже Сулейман сокрушил «щит христианства» – дотоле могущественное Венгерское королевство – в решающей битве при Мохаче. Во главе семидесяти тысяч мусульман – многие из которых объявляли себя приверженцами «джихада и мученичества», жаждущими «вечно блаженной жизни» с гуриями¹¹¹⁷ – он уничтожил венгерскую армию, воздвиг гигантскую пирамиду из голов и вернулся в Константинополь со ста тысячами рабов.

К 1529 году султан уже осаждал ворота Вены; но поскольку поход был несколько импровизированным, пришёлся на конец кампании и сопровождался непогодой, застрявшими и брошенными осадными машинами и болезнями в лагере, Сулейман снял осаду менее чем через три недели.

Беспрецедентное продвижение Сулеймана вглубь Европы пришлось на самый неподходящий момент: именно в 1517 году – в тот же год, когда османы поглотили огромные владения мамлюков, – начался последний, самый тяжёлый и самый ожесточённый раскол христианства, «от которого выиграли только мусульмане».¹¹¹⁸ Католический монах Мартин Лютер (1483–1546) положил начало Реформации.

Не вникая в его религиозные убеждения, скажем только, что Лютер невольно сделал многое для ослабления европейского единства перед лицом наступающего ислама. Сохраняя традиционное христианское отношение к исламу – называя Коран «проклятой, постыдной, отчаянной» книгой, полной «ужасных мерзостей», – он осуждал саму идею крестовых походов и поначалу проповедовал пассивность¹¹¹⁹ перед мусульманскими захватчиками,¹¹²⁰ заявляя, что хотя султан «яростнее всего беснуется, убивая христиан телесно… он этим лишь наполняет небо святыми».¹¹²¹

Возможно, хуже всего было то, что, изображая католического папу бо́льшим «Антихристом», чем османский султан, многие из которых ответственны за резню и порабощение сотен тысяч христиан, – Лютер и другие вожди Реформации¹¹²² открыли дорогу своего рода релятивизму, который живёт и поныне: он ссылается (часто искажённо) на эпизоды католической истории, чтобы преуменьшить продолжающиеся мусульманские зверства.¹¹²³

Католическая церковь отвечала обличительными речами «и часто пыталась дискредитировать протестантскую доктрину, сравнивая её с исламом: Мухаммед был первым протестантом, а протестанты – современными сарацинами».¹¹²⁴ В конце концов дошло до того, что и католики, и протестанты начали «восхвалять неверных», пытаясь представить друг друга воплощением зла.¹¹²⁵ Всё это время мусульмане сидели сложа руки и смеялись, приводя в раздражение таких здравомыслящих людей, как гуманист Эразм Роттердамский: «Пока мы бесконечно сражались друг с другом, – ворчал он, – турки значительно расширили свою империю или, скорее, своё царство террора».¹¹²⁶

Это «царство террора» особенно ярко проявилось на средиземноморском побережье Европы. Когда Сулейман стал султаном, пираты из Алжира – так называемые берберийские корсары (их берберское происхождение выдаёт само название) – уже держали в страхе всё христианское Средиземноморье; их флот и ряды пополнялись мстительными морисками, недавно изгнанными из Испании. Другие пираты были европейскими ренегатами-отступниками, принявшими ислам; «большинство из них были пленниками, захваченными в детстве», и сложился своеобразный «янычарский институт пиратства»: «самых смелых и красивых мальчиков проницательный глаз рейса [капитана] сразу замечал, и с этого момента карьера юного пленника была определена».¹¹²⁷ Их тоже воодушевляли обещания Мухаммеда: «Поход по морю равен десяти походам по суше, и тот, кто потеряет ориентацию в море, подобен пролившему кровь на пути Аллаха».¹¹²⁸ Жажда добычи только усиливалась мечтами о мученичестве.

Около 1520 года Сулейман принял на службу самого знаменитого из этих берберийских пиратов – Хайр ад-Дина Барбароссу – и помог ему вести морской джихад против Европы. Последовавший ужас террора заставил европейцев средиземноморского побережья пережить времена своих предков до крестовых походов, когда Средиземное море впервые захлестнула волна джихада и работорговли (см. главу 3). За следующие два десятилетия сотни тысяч европейцев обращены в рабство, так что к 1541 году «Алжир кишел христианскими пленниками, и вошло в поговорку, что за одного христианского раба едва ли дадут и луковицу».¹¹²⁹

Несмотря на успехи морского джихада, «ты ничего не добьёшься, – советовал Сулейману опытный корсар, – пока не выкуришь это гнездо гадюк», имея в виду госпитальеров – ныне рыцарей Святого Иоанна, обосновавшихся на Мальте.¹¹³⁰ Сулейман изгнал их с Родоса в 1522 году – двести лет они срывали все османские морские планы, – а император Карл V в 1530 году подарил бездомным госпитальерам остров Мальта. Это был ответ императора на пиратов султана – и более трёх десятилетий настоящая заноза для Сулеймана.¹¹³¹ Наконец решив уничтожить этот «остров неверных», в марте 1565 года он отправил один из крупнейших флотов в истории – около тридцати тысяч османов – на крошечный остров, где всё боеспособное население составляло восемь тысяч человек.

Папа Пий IV умолял европейских королей прийти на помощь Мальте, но без результата: король Испании «удалился в леса», жаловался папа, а «Франция, Англия и Шотландия управляются женщинами и мальчишками». Откликнулся только вице-король соседней Сицилии, но ему требовалось время на сбор войск. Великий магистр ордена Жан Паризо де Валетт (1494–1568) – «нрава скорее мрачного», но «для своих семидесяти одного года был необыкновенно крепок» и «весьма набожен» – готовился к грядущей осаде, в том числе объясняя своим рыцарям, что стоит на кону:¹¹³² «На этот остров надвигается грозная армия дерзких варваров, – предупреждал он. – Эти люди, братья мои, враги Иисуса Христа. Сегодня решается вопрос о защите нашей Веры: будет ли Евангелие вытеснено Кораном? Бог в этот час требует от нас наших жизней, уже обещанных Его служению. Счастливы те, кто первым совершит эту жертву».¹¹³³

Османы начали прибывать в конце мая и сразу открыли непрерывную бомбардировку форта Сент-Эльмо – одного из ключевых укреплений Мальты. «От грохота артиллерии и аркебуз, душераздирающих криков, дыма, огня и пламени, – пишет летописец, – казалось, что весь мир готов взорваться».¹¹³⁴ Крошечный, сильно уступавший численностью гарнизон, получивший приказ «сражаться храбро и продавать свои жизни варварам как можно дороже», выполнил его с лихвой: на каждого погибшего защитника форта приходилось множество убитых османских осаждавших. Выдержав целый месяц всё, что турки могли обрушить на него, 23 июня Сент-Эльмо, превратившийся к тому времени в груду развалин, был наконец взят штурмом.

Почти все 1.500 защитников были вырезаны. Та же страшная участь, которую века назад Саладин уготовил заклятым врагам ислама – тамплиерам и госпитальерам, – теперь постигла их наследников. Рыцарей Святого Иоанна «подвешивали вниз головой на железных кольцах… раскалывали головы, вспарывали грудь и вырывали сердца».¹¹³⁵ Командующий османами Мустафа приказал прибить изувеченные тела (вместе с одним мальтийским священником) к деревянным крестам и пустить по Большой гавани – в насмешку и для деморализации наблюдавших с берега защитников. Эффект получился обратный: семидесятиоднолетний Валетт произнёс перед христианами громовую и дерзкую речь, обезглавил всех мусульманских пленных и выстрелил их головами из пушек по осаждавшим.

Османы подвергли остальную часть острова самому длительному в истории бомбардированию (всего было выпущено около 130 тысяч ядер). «Не знаю, способно ли изображение ада передать эту ужасающую битву, – писал современник: – огонь, зной, непрерывное пламя огнемётов и огненных обручей; густой дым, вонь, вспоротые и изуродованные тела, лязг оружия, стоны, крики, рёв пушек… люди ранят, убивают, хватаются, отбрасывают друг друга, падают и стреляют».¹¹³⁶

Хотя остальные форты были превращены в руины, каждый захваченный дюйм стоил османам моря крови; «на расстоянии вытянутой руки ятаган не был соперником длинному двуручному мечу христиан».¹¹³⁷ Отчаянный бой перекинулся на улицы, где участвовали даже мальтийские женщины и дети. Было уже конец августа, а остров всё ещё не пал; огромные потери привели к массовому упадку духа в османском лагере. Стыдливые разговоры о снятии осады уже начались, когда наконец из Сицилии прибыл вице-король Гарсия де Толедо с почти десятью тысячами солдат в бухте Святого Павла.

Там, где когда-то потерпел кораблекрушение апостол Павел, разыгралась последняя сцена этого Армагеддона: свежие подкрепления обратили отступавших османов в бегство; те окончательно бежали 11 сентября. «Такой был смрад в бухте, – полной бесчисленных раздувшихся мусульманских трупов, – что никто не мог подойти к ней».¹¹³⁸ Погибло до двадцати тысяч османов и пять тысяч защитников.

После сорока лет успешных походов на Европу Сулейман I впервые потерпел крупное поражение. Через год он скончался в возрасте семидесяти одного года. Ещё важнее для Европы было то, что Мальта обнаружила трещину в османских доспехах. Поэтому, когда в 1570 году османские войска вторглись на Кипр, папе без труда удалось создать «Священную лигу» морских католических держав во главе с Испанской империей – уже в 1571 году.

Прежде чем Священная лига успела дойти и снять осаду с Кипра, последний его оплот – Фамагуста – пал из-за предательства. Османский командующий Али-паша, прозванный Мюэззинзаде (Müezzinzade «сын муэдзина») за своё благочестивое происхождение, пообещав защитникам свободный выход в случае сдачи, нарушил слово и устроил всеобщую резню.

Он приказал отрубить нос и уши коменданту крепости Марко Антонио Брагадино. Затем Али предложил изувеченному неверному принять ислам и сохранить жизнь. «Я христианин и хочу жить и умереть христианином, – ответил Брагадино. – Тело моё ваше. Мучьте его, как угодно». Тогда его привязали к стулу, многократно поднимали на мачте галеры и бросали в море под насмешки: «Посмотри-ка, великий христианин, видишь ли ты свой флот, видишь ли помощь, идущую к Фамагусте!» Полу-утопленного и изуродованного человека вынесли к церкви Святого Николая – уже превращённой в мечеть – и привязали к колонне, где медленно содрали с него кожу заживо. Кожу набили соломой, зашили в жуткое чучело погибшего коменданта и провезли в насмешливом шествии.¹¹³⁹

Весть об этом и о других продолжающихся зверствах и поруганиях церквей на Кипре и Корфу достигла Священной лиги, когда она шла на восток, и привела её в ярость. Кровавая баня разыгралась 7 октября 1571 года у западного побережья Греции, близ Лепанто, где наконец столкнулись два флота – в общей сложности 600 кораблей и 140 тысяч человек, причём османов было больше. По словам современника:

– Самая яростная часть битвы длилась четыре часа и была столь кровавой и ужасающей, что море и огонь слились в одно: множество турецких галер горело до самой воды, а поверхность моря, красная от крови, была усеяна мавританскими кафтанами, тюрбанами, колчанами, стрелами, луками, щитами, вёслами, ящиками, сундуками и прочей военной добычей, а главное – множеством человеческих тел, христианских и турецких: мёртвых, раненых, разорванных на части и ещё не смирившихся с судьбой, корчащихся в предсмертной агонии; кровь текла из их ран в таком количестве, что море полностью окрасилось ею. Но при всём этом ужасе наши люди не испытывали жалости к врагу… Хотя они молили о пощаде, вместо этого получали выстрелы из аркебуз и удары пик.¹¹⁴⁰

Кульминация наступила, когда флагманы противников – османская «Султана» и христианская «Реал» – столкнулись и пошли на абордаж. Начался хаос: пошла битва врукопашную; даже главнокомандующие находились в самой гуще – Али-паша стрелял из лука, дон Хуан орудовал палашом и боевым топором, по одному в каждой руке. В итоге на «Реале» «лежало бесчисленное множество мёртвых», а на «Султане» «огромное количество больших тюрбанов, каталось по палубе вместе с головами внутри, и напоминало хаотично передвигающихся врагов».¹¹⁴¹

Дон Хуан остался жив, паша – нет. Когда центральные турецкие эскадры увидели голову Али на пике на «Султане» и распятие там, где прежде реял флаг ислама, тогда началась массовая паника, и морская мясорубка быстро закончилась. Священная лига потеряла 12 галер и 10 тысяч человек, османы – 230 галер (из них 117 захвачены европейцами) и 30 тысяч человек.

Это была победа высшей пробы, и всё христианство – католическое, православное и протестантское – ликовало. Практически, однако, мало что изменилось. Священная лига не освободила даже Кипр. «Отняв у вас Кипр, мы отрубили руку, – с гордостью говорили османы венецианскому послу год спустя. – Разбив наш флот при Лепанто, вы лишь подстригли нам бороду. Отрубленная рука не отрастает, а подстриженная борода растёт гуще».¹¹⁴² Тем не менее двойные победы 1565 и 1571 годов доказали, что неудержимых турок можно остановить. Мальта показала, что крошечные, но преданные своему делу силы способны выстоять, а Лепанто продемонстрировало, что турок можно даже разбить в прямом столкновении – по крайней мере на море, которое в последнее время стало охотничьим угодьем исламских держав. Как сказал Мигель де Сервантес, участник битвы, устами колоритного Дон Кихота: «Это был счастливый день для христиан, ибо весь мир узнал, как ошибался, считая турок непобедимыми на море».¹¹⁴³

Но поражение на море, сколь бы эффектным оно ни было, не могло поколебать державу, которая прежде всего была сухопутной.

Обычно утверждают, что после Лепанто Османская империя вступила в неуклонный упадок. Несомненно, после Сулеймана Великолепного на престоле появилось немало недостойных султанов – вроде Селима Пьяницы, – и неудачи случались нередко. Тем не менее максимального территориального размаха империя достигла только в 1670-х годах: к ней были присоединены Крит и обширные области Украины. Вскоре вновь был обращён взор на Вену – «Золотое Яблоко», которое не покорилось даже Сулейману в 1529 году.

Как когда-то Константинополь, Вена манила османов и символическими, и практическими причинами: она была столицей Австрии – Священной Римской империи, христианского заклятого врага турок на протяжении полутора веков; она была стратегическим входом в самое сердце Европы – оттуда легко можно было вторгнуться в Италию (и Рим) на юге и в разрозненные немецкие княжества на севере. К тому же как культурный центр Европы и роскошная имперская резиденция Вена была настоящим рогом изобилия одушевлённых и неодушевлённых сокровищ, способных соблазнить даже самого пресыщенного мусульманского владыку.

Таким владыкой был Кара («Чёрный») Мустафа (так прозванный за смуглую кожу). В 1676 году, в возрасте сорока двух лет, он стал великим визирем – вторым человеком в империи после султана. Его воинственные амбиции уступали только «неутолимой алчности»: ему принадлежали три тысячи наложниц и рабынь, семьсот чёрных евнухов и тысячи диких и экзотических животных. Этот показной образ жизни он оплачивал «услугами» тем, кто был готов их купить, и «не щадил ничего, чтобы утолить свою алчность. Можно сказать, – пишет дипломат Сьёр Лакруа (Sieur La Croix Лекруа), служивший во французском посольстве при османах, – что у визиря наличных денег было больше, чем у его господина».¹¹⁴⁴

Этот «чудовищно антихристианский» великий визирь,¹¹⁴⁵ – который в 1674 году, захватив польский город, сдирал кожу заживо с пленных и отсылал набитые чучела султану – горел желанием совершить то, что не удалось даже Великолепному Гази: покорить Вену. К несчастью для Священной Римской империи, у неё было ещё два врага помимо бряцающих ятаганами турок: французы в лице одержимого манией величия Людовика XIV и протестантские повстанцы в северной Венгрии, тогда находившейся под властью Австрии, продолжавшие действовать заодно с османами против общего врага.¹¹⁴⁶ Когда венгерский протестантский граф Имре Тёкёли (Imre Thokoly) призвал турок на помощь против австрийцев – тем самым дав османам необходимый предлог для мобилизации и похода – французы пообещали туркам, что никоим образом не будут препятствовать их маршу на Вену.

Заявив, что «следует воспользоваться смутой среди христиан и осадить [Вену], завоевание которой обеспечит покорение всей Венгрии и откроет путь к величайшим победам»,¹¹⁴⁷ Кара Мустафа провёл первые месяцы 1683 года, собирая, пожалуй, крупнейшую мусульманскую армию, когда-либо вторгавшуюся на христианские земли.

На пышной церемонии перед джихадом султан Мехмед IV, «желая, чтобы он [Мустафа] великодушно сражался за магометанскую веру», вложил в его руки «знамя пророка… для искоренения неверных и умножения мусульман».¹¹⁴⁸ Самовлюблённый визирь ответил старой мусульманской похвальбой: он не только возьмёт Вену, но вскоре загонит коней в собор Святого Петра в Риме, а затем выступит и против своего французского «союзника».¹¹⁴⁹

Когда османская армия достигла Белграда под предлогом помощи Тёкёли против двух австрийских крепостей, Мустафа на военном совете раскрыл истинные намерения: идти прямо на Вену, голову змеи-неверных, чтобы «покорить всех христиан османам». В теории это звучало заманчиво, но более трезвые умы советовали осторожность. В типично восточном духе мудрый Ибрагим-паша Буды говорил притчами: единственный способ взять драгоценность, лежащую в центре отравленного ковра, не наступая на него – свернуть ковёр к яблоку, то есть сначала устранить все препятствия на пути. «Ты старый восьмидесятилетний человек – разум твой повреждён», – единственное, что услышал паша от Мустафы, который «не желал слушать ничего, будучи объят гордыней и упрямством».¹¹⁵⁰

Так «великий визирь, воодушевлённый удачным началом и донесениями о слабости христиан, главной целью имея завоевание Вены, объясняет Лакруа, прямо устремился к Вене»¹¹⁵¹ во главе огромного воинства, которое, по сообщениям, насчитывало 300 тысяч человек: почти 200 тысяч бойцов, остальные – ремесленники, торговцы, наложницы, проститутки и всякий лагерный сброд. Бо́льшую часть войска составляли турки и татары. С османами шли два христианских вассала: лютеранин граф Тёкёли и кальвинист трансильванский князь Апафи.

Предчувствуя турецкие намерения, папа Иннокентий XI заранее призывал католиков повсюду объединиться в формальный крестовый поход против приближающихся неверных. Немцы и поляки, движимые и благочестием, и практическими соображениями – падёт Вена, падут Рим и католичество, а турки окажутся у их собственных границ, – откликнулись и начали готовиться к войне. (Само собой разумеется, католическая Франция призыв проигнорировала и даже воспользовалась ситуацией, чтобы совершить военные вторжения на территорию Священной Римской империи. Недаром в Австрии была поговорка: «Полумесяц восшёл в ночном небе, но галльский петух не спит»).¹¹⁵²

7 июля 1683 года слух о приближении турецкого авангарда – 35-ти тысячной орды татарской конницы, сжигавшей и грабившей всё на своём пути, – вызвал массовую панику и всеобщее бегство из Вены. Даже сам император Священной Римской империи Леопольд I (1658–1705) покинул свою столицу и бежал в Пассау в Баварии. Но он оставил около 12 тысяч солдат для защиты стен города под командованием способного графа Эрнста фон Штаремберга, который немедленно приказал срыть все здания и постройки за пределами венских стен, чтобы лишить османов укрытий во время предстоящей осады.

Через неделю, около 14 июля, Кара Мустафа со своими бесчисленными полчищами – к которым уже присоединилось «несметное количество несчастных рабов, насильно угнанных из Австрии»¹¹⁵³ – подошёл к Вене. Лагерь, раскинувшийся вокруг города, напоминал огромный полотняный полумесяц. Прежде чем обрушить ад на толстые стены и бастионы, Мустафа соблюл протокол. Более тысячи лет назад его пророк Мухаммед отправил императору Ираклию ультиматум: «аслам таслам» – «прими ислам – и будет тебе мир». За тысячелетие многое изменилось: арабы давно перестали вести ислам; искусство войны и техника шагнули вперёд; государства и королевства возникали и рушились; даже внешность европейцев (теперь в париках и пудре) и турок (в ярких и пышных нарядах) изменилась. Но предвоенный ультиматум ислама остался прежним.14 июля Штарембергу доставили послание: «Мы пришли… с намерением взять эту цитадель и проповедовать истинную религию.¹¹⁵⁴Прими ислам – и живи в мире под властью султана! Или сдай город – и живи в мире как христиане под властью султана. Кто пожелает – пусть уходит спокойно, забрав своё имущество».¹¹⁵⁵ Штаремберг проигнорировал призыв и продолжал подготовку. Он уже знал, что Мустафа недавно прошёл через соседний Перхтольдсдорф, предложил ему те же условия – и, едва ворота открылись, вырезал и обратил в рабство всех австрийцев.¹¹⁵⁶ Хотя военачальник не удостоил ответа, но настроение города отражали надписи на стенах – вроде «Мухаммед, пёс, вали домой!»¹¹⁵⁷ В более эсхатологическом ключе «плакаты с отрывками из [Апокалипсиса] VII века были напечатаны в Вене во время турецкой осады 1683 года», чтобы показать, кто и почему стоит за этими явными предвестниками конца света.¹¹⁵⁸

На следующий день началась бомбардировка. Как и Сулейман до него, Мустафа не успел доставить к осаде самые тяжёлые орудия и вынужден был полагаться на лёгкую и среднюю артиллерию. Хотя она причиняла серьёзные разрушения внутри города, но против стен оказалась в основном бессильна. Мустафа ответил тем, что заставил тысячи австрийских пленных рыть траншеи к стенам и подкопы под них, чтобы взорвать их порохом. Поскольку траншеи приходилось тянуть от самого лагеря – более трёхсот венских пушек не подпускали врага к ближним подступам, – работа шла медленно и мучительно; когда же турки наконец добрались под стены, вылазки и контрминные работы венцев тормозили их продвижение. Но поскольку лучшие войска – янычары – находились в траншеях, где Мустафа «приказал каждому из них приложить все силы, чтобы довести дело до успешного конца, жертвуя жизнью и имуществом за истинную веру», как пишет османский историк, подкоп, хоть и медленный, но достиг своей цели.¹¹⁵⁹

12 августа, почти через месяц после начала осады, мощный подкоп «сотрясший, как говорили, половину города» взорвался, позволив мусульманам выйти к внешним укреплениям и закрепиться там.¹¹⁶⁰ Эти успехи снаружи сопровождались страданиями внутри – турки перерезали все внешние водоводы, и защитникам пришлось употреблять воду с гниющими трупами, нечистотами и обломками повсюду, а без свежей воды в Вене началась дизентерия – «самый сильный союзник турок». Госпитали и церкви переполнялись больными и умирающими; «был великий голод, близкий к настоящему, поражавший в первую очередь, стариков и старух».¹¹⁶¹ Но смерть и болезни также сильно проредили профессиональных солдат, а потому Штаремберг приказал всем боеспособным мужчинам города встать на стены; уклоняющихся от службы – даже засыпавших на посту от изнеможения – казнить.¹¹⁶²

Дела пошли от плохого к худшему, когда 4 сентября мощный взрыв пробил брешь в Бурге – самом сильном бастионе; австрийцы лихорадочно заделывали её, чтобы остановить натиск тел и ятаганов под крики «Аллах! Аллах! Аллах!».¹¹⁶³ После двух часов отчаянной сечи защитникам удалось отбросить врага и вернуть Бург. Хотя турок погибло несравнимо больше, потеря двухсот христианских жизней в этом решающем столкновении была тяжёлым ударом для и без того скудного и непрестанно тающего гарнизона. Анонимный англичанин, находившийся в осаждённой Вене, так подвёл итог: «Могучий враг… с 15 июля… столь яростно атаковал [Вену] двухсоттысячной армией, бесконечными подкопами, траншеями и минами, что довёл её почти до последнего вздоха».¹¹⁶⁴

Этот последний вздох прозвучал 8 сентября, когда очередной всеобщий штурм мусульман позволил им окончательно захватить Бург. Теперь оставшиеся четыре тысячи защитников готовились драться посреди улиц – безнадёжная перспектива при их огромном численном меньшинстве.¹¹⁶⁵ В ту же ночь Штаремберг выпустил в небо сигнальные ракеты – дать знать «христианскому войску», то есть любым возможным силам помощи, – «до какой крайности доведён город».¹¹⁶⁶ Поняв, что означают эти ракеты, османы ответили криками «Аллаху акбар!», призывая своего бога «полностью стереть неверных с лица земли!».¹¹⁶⁷

И помощь появилась. «После шестидесятидневной осады, – пишет тот же англичанин, – сопряжённой с тысячью трудностей, болезнями, нехваткой провизии и великим кровопролитием, после миллиона выстрелов из пушек и мушкетов, бомб, гранат и всяческих огненных работ, которые изменили лицо прекраснейшего и цветущего города мира, обезобразили и разрушили его; после, – продолжает многословный свидетель, – доблестной защиты и сопротивления, не имевшего равных, Небо милостиво вняло молитвам и слезам поверженного и скорбящего народа».¹¹⁶⁸ Ибо к великой радости города в ответ на ракеты Штаремберга, ночное небо осветилось целым дождём фейерверков.

Армия спасения наконец пришла. Ещё до подхода главных османских сил основная армия Священной Римской империи не осталась со Штарембергом за стенами, а вышла наружу – разведать и, возможно, дать бой туркам в открытом поле. Первоначально под командованием герцога Карла Лотарингского, шурина императора Леопольда, было около 20 тысяч австрийцев – вскоре к ним присоединилось ещё 20 тысяч немцев. Поняв, что сделать почти ничего нельзя, герцог отошёл севернее Вены и стал ждать польских подкреплений.

С момента создания этой новейшей Священной лиги против ислама поляки казались людям утончённого венского двора Леопольда дикими и непредсказуемыми: в отличие от немцев – близких австрийцам по крови, языку и культуре, – поляки были ближе к русским: грубые и простонародные. Но они были отчаянными бойцами, а Речь Посполитая оставалась тогда одним из крупнейших и сильнейших государств Европы. Воинская слава Яна Собеского – более известного как король Польши Ян III и великий князь Литовский – против турок и татар – общепризнана. Но в 1683 году ему уже исполнилось пятьдесят четыре, он был упрям, возможно самоуверен и определённо тучен. Слишком многое можно было потерять – венгры-протестанты грозили напасть на католическую Польшу в его отсутствие; и слишком мало выиграть, маршируя, сражаясь и умирая за австро-немцев в ту эпоху, когда христианские распри были в самом разгаре. Все задавались вопросом: придёт ли польский король, выполнит ли он свою клятву?

Он так и поступил – к восторгу Леопольда, который в своём письме льстил ему: «Одно ваше имя, столь страшное для врага, обеспечит нам победу».¹¹⁶⁹ Отметив, что «османская злоба уже бушует повсюду, увы, нападая на христианских правителей с огнём и мечом», Собеский, для начала, привёл свои дела в порядок.¹¹⁷⁰ Он написал Токолу, венгерскому смутьяну, что, «если тот сожжёт хоть одну соломинку на территории польских союзников или на своей собственной земле, то он, когда вернётся, сожжёт его и всю его семью в их собственном доме».¹¹⁷¹ Затем, 17 июля, Собеский покинул Варшаву и отправился в долгий путь на юг, в Вену.

Он остановился в Кракове, чтобы отдохнуть и собрать ещё людей. 10 августа на церковной церемонии «нунций огласил папскую индульгенцию всем, идущим в бой в этой Священной войне. Выслушав мощную проповедь на ту же тему, король спустился с трона к ступеням алтаря для благословения; нунций благословил его». Тот же нунций позже писал Иннокентию, вспоминая пение, глубокую набожность короля и слёзы королевы.¹¹⁷²Этот последний грандиозный джихад, затронувший его самого, «разбудил в нем [Собеском] воинские амбиции и христианский пыл». Как он сам выразился: «Мы должны спасти не только город, но и все христианство, оплотом которого является Вена. Это священная война».¹¹⁷³

6 сентября сорокатысячная австро-немецкая армия Карла Лотарингского соединилась с 25 тысячами поляков Собеского. «Столь счастливое соединение возвратило немцам мужество и дало надежду спасти город и изгнать турок».¹¹⁷⁴ Именно тогда ракеты Штаремберга и получили ответ. Карл остался во главе австро-немцев, но общее командование было передано опытному польскому королю. С почти 70-ю тысячами бойцов крестоносцы всё ещё уступали мусульманам числом. Но больше никого не ждали, а Вена стояла на краю гибели. Сейчас или никогда.

Чтобы лучше обозреть расположение османов и, возможно, нанести внезапный удар, армия помощи направилась на вершину холма Каленберг, к северо-западу от Вены. Трёхдневный тяжёлый подъём через густой Венский лес стоил нескольких тяжёлых орудий, увязших в грязи и на крутых тропах. Оказавшись наверху и взглянув вниз, воины Священной лига увидели Вену, окутанную огнём, дымом, руинами и лабиринтами траншей; турки и скачущие орды были повсюду. Но когда Собеский заметил, насколько растянуты силы Мустафы и как слабо защищён склон со стороны Каленберга – откуда визирь явно не ждал серьёзной атаки, – король усмехнулся: «Этот человек плохо расположил лагерь. Он ничего не смыслит в войне; мы его наверняка разобьём».¹¹⁷⁵

Но сначала надлежало исполнить духовное. Капуцин Марко д’Авиано, духовник императора Леопольда, много сделавший для сохранения Священной лиги, отслужил на вершине мессу и, с большим распятием в руке, воодушевил армию на бой. Эхом отзываясь словам, сказанным тысячу лет назад на берегах Ярмука и повторявшимся потом не раз, он подчеркнул: они сражаются не за Вену, а за своих жён и детей – за всё христианство. Удивлённые громкими криками «христианских войск на противоположном холме, в виду турецкого лагеря», Мустафа приказал поставить ещё несколько пушек и войск против Каленберга, но лучшие силы и орудия оставил под Веной – вопреки советам генералов.¹¹⁷⁶ Город падёт с минуты на минуту, настаивал визирь, и он не собирался отступать. В качестве дополнительной меры он велел вырезать всех взрослых мужчин среди 30 тысяч христианских рабов в османском лагере – чтобы те не помогли единоверцам, – а мусульманские бойцы тем временем «насиловали юных дев и женщин, а старикам и старухам отрубали головы».¹¹⁷⁷

Битва началась в ранние утренние часы 12 сентября с нескольких артиллерийских дуэлей, за которыми последовал медленный спуск австро-немецких войск. На скалистых выступах и склонах часы гремели стычки и пушки. Австро-немцы, жаждущие отомстить за муки Вены, дрались яростно, но сколько бы турок и татар они ни рубили, появлялись новые. К полудню уставшие и уже отчаявшиеся освободители приостановились. И тогда на противоположном склоне возникло огромное белое знамя с красным крестом: поляки – громко призывая божественную помощь и кажущиеся туркам «потоком чёрной смолы, спускающейся с горы и пожирающей всё, к чему прикасается»¹¹⁷⁸ – наконец появились, мужественно сражаясь и воодушевляя австро-немецких товарищей.

Вскоре нестройная масса коней, людей, стали и огня столкнулась и загрохотала в оврагах и развалинах Каленберга¹¹⁷⁹ – в то время как петля вокруг Вены продолжала затягиваться. Положение оставалось неопределённым ещё несколько часов; некоторые батальоны уже подумывали отходить на ночь. Но Собеский и другие ветераны настаивали: победа или смерть. «Я старый человек, – заметил пожилой саксонец, – и хочу сегодня ночевать в уютных покоях Вены».¹¹⁸⁰Жёсткий, но нерешительный бой продолжался.

Тем временем Собеский, «подвергавший себя опасности, как простой солдат», следил за бросающимся в глаза роскошным шатром Мустафы – тем более заметным из-за зелёного знамени ислама, которое султан вручил визирю. Как только шатёр оказался в зоне досягаемости, король «приказал всей своей артиллерии бить по этому павильону».¹¹⁸¹ Мало кто из османов ожидал, что вражеский огонь дойдёт до самого сердца их огромного лагеря, полного гражданских всех мастей, и сразу началась паника. В хаосе Собеский заметил слабину в мусульманском строю и отдал приказ на крупнейшую в истории кавалерийскую атаку – прямо через неё и на шатёр великого визиря.

Во главе примерно 20 тысяч польских, немецких и австрийских всадников Собеский, с юным сыном рядом, с ужасным грохотом врезался в османский строй. В тяжёлых доспехах с орлиными крыльями за спиной, с длинными копьями, на огромных, тяжело бронированных боевых конях три тысячи гусар – элитная кавалерия польской армии, окружавшая короля – представляли особенно грозное зрелище: для осаждённых венцев, некоторые из которых уже делали вылазки и присоединялись к бою, они выглядели крылатыми освободителями; для всё более деморализованных мусульман – ангелами-мстителями, «внушавшими страх в сердца турок и их татарских союзников».¹¹⁸²

«Клянусь Аллахом, король действительно среди них!» – вырвалось у поражённого крымского хана Мурада Гирея, увидевшего Собеского в самой гуще. Когда Мустафа приказал ему удвоить усилия, «татарский князь ответил, что он не понаслышке знает польского короля и что визирю очень повезёт, если ему удастся спастись бегством, ибо другого пути к спасению у него нет, и что он сейчас лично покажет ему пример».¹¹⁸³И хан со своими ордами умчался прочь. Мурад с самого начала кампании терпеть не мог Мустафу – тот постоянно отвергал его советы – и не собирался терять людей ради обречённого на провал дела. Кипя от ярости, Мустафа наконец был вынужден снять осаду и бросить все силы и артиллерию против армии помощи. Но было поздно. Сотни янычар, оказавшихся зажатыми между натиском освободителей и вылазками осаждённых, были вырезаны на месте. К закату около 15 тысяч османов лежали мёртвыми или умирающими на земле. Остальные – включая самого Мустафу, этого человека, «мечтавшего захватить Западную империю и несущего повсюду страх и ужас»¹¹⁸⁴ – бежали кто как мог обратно на османскую территорию.

Осматривая брошенный османский лагерь – «не меньше Варшавы или Вены», – освободители изумлялись: бани, фонтаны, каналы, сад, своего рода зверинец с диковинными зверями и птицами, собаки, кролики и попугаи. Страус «удивительной красоты», похищенный из загородного дворца Леопольда, был найден обезглавленным – лишь бы не возвращать хозяину. Ещё показательнее было «великое множество французов» среди мёртвых турок, в том числе «французский инженер», который «нанёс городу величайший вред», а у турок в карманах нашлись французские серебро и золото.¹¹⁸⁵ Но более всего Собеский писал королеве о «невероятном количестве богатств», включая бесчисленные рубины и бриллианты: «Ты не скажешь мне по возвращении, как татарки говорят мужьям, вернувшимся из похода без добычи: „Ты не мужчина, раз возвращаешься с пустыми руками“».¹¹⁸⁶ В итоге «шатры, обоз, артиллерия (включая 120 больших пушек), боеприпасы и провиант, которого хватило бы на восемь тысяч повозок, были поделены между нашей армией».¹¹⁸⁷

Радость победы омрачалась «прискорбным зрелищем»: Собеский «был пронзён до сердца видом бесчисленных рабов, которым неверные после поражения перерезали горло; тела их, ещё в цепях, лежали вперемешку с умирающими и ранеными. Короля особенно тронул ребёнок лет четырёх, казавшийся удивительно красивым, хотя весь был залит кровью от раны на голове». Победители не задержались в лагере надолго: «невозможно было за столь короткое время убрать такое количество трупов – турок, христиан и лошадей; вонь на дороге была такова, что могла вызвать заразу».¹¹⁸⁸

Не меньше опустошения было и в самой Вене, куда король въехал на следующий день после битвы: вместо домов – груды развалин, даже императорский дворец превращён в пепел от пушек и бомб. Но скорбь от этого печального зрелища была облегчена восторженными криками жителей, которые, забыв о недавних бедах, обезумели от радости неожиданного спасения: город не продержался бы ещё двух-трёх дней. Одни целовали ему руки, другие – ноги, третьи – одежду… Они называли его Спасителем.¹¹⁸⁹

– Хотя вышеприведенное взято из польского отчета, анонимный англичанин подтверждает, что «король Польши получил наибольшую долю славы в этот день, которую он заслужил по праву, ведь его действительно можно назвать одним из величайших и храбрейших королей христианского мира».¹¹⁹⁰ Собеский писал папе Иннокентию: «Мы пришли, мы увидели, Бог победил!»¹¹⁹¹ Признавая его заслуги, понтифик присвоил Собескому титул «Защитник веры» и объявил 12 сентября праздником Пресвятого Имени Марии – ведь это имя не сходило с уст католиков, включая самого Собеского, всю войну.

Тем временем «меланхоличный и беспокойный» Кара Мустафа, засевший на зиму в Белграде, день и ночь мерил шагами свою комнату, ожидая судьбы, которая «по обычаю турок не могла быть счастливой».¹¹⁹²Предполагалось, что это будет грандиозный и победоносный джихад. Великому визирю позволили собрать самую многочисленную мусульманскую армию, которая когда-либо выступала в поход на Европу, но он всё равно всё испортил.¹¹⁹³ Когда султан Мухаммед приказал казнить его, Мустафа подчинился: «Да будет на то воля Аллаха».¹¹⁹⁴ Когда его ближайшие соратники выразили протест, он упрекнул их: «Маловерные… Отнимешь ли ты у меня венец мученика и лишишь ли меня счастья, обещанного тем, кто с покорностью отдаёт свою жизнь?»¹¹⁹⁵ И вот в Рождество 1683 года, когда христианский мир ликовал, Кара Мустафа был задушен, а его голова отправлена султану Мухаммеду.¹¹⁹⁶

Священная лига, созданная папой Иннокентием XI под предводительством поляков Собеского и австро-немецких сил, сохранилась и перешла в наступление против турок. Два года спустя к католической лиге присоединилась православная Россия. В 1683–1697 годах между турками и христианами произошло пятнадцать крупных сражений, двенадцать из которых выиграли последние. К 1699 году Османская империя – «триста с лишним лет наводившая ужас на христианство»¹¹⁹⁷ – была вынуждена подписать унизительный Карловицкий мир, по которому уступила большие территории своим неверным врагам¹¹⁹⁸ и тем самым положила начало закату исламской мощи. Как пишет Bernard Lewis: «Последнее великое мусульманское наступление на Европу – поход османских турок – закончилось второй неудачной осадой Вены в 1683 году. С этим поражением и последующим отступлением турок завершился тысячелетний мусульманский натиск на Европу».¹¹⁹⁹

Это не совсем точно. Ибо там, где исламские империи слабели, но мусульмане оставались – вспомним испанский опыт после 1492 года, – джихад просто скатывался к своей изначальной, пиратской форме.¹²⁰⁰

Ещё когда Османская империя только начинала медленное отступление, английский морской капитан жаловался: «сила и дерзость берберийских пиратов достигли такой высоты и в Атлантике, и в Средиземном море, что я не знаю ничего, что вызывало бы большую печаль и смятение… чем их ежедневный рост».¹²⁰¹ По осторожной оценке американского профессора Robert Davis, «в период с 1530 по 1780 год мусульманами Берберийского побережья было порабощено почти наверняка миллион, а возможно, и до миллиона двухсот пятидесяти тысяч белых европейских христиан». (Когда европейских женщин продавали по цене луковицы, неудивительно, что к концу XVIII века европейские наблюдатели отмечали: «жители Алжира имеют довольно белый цвет кожи»).¹²⁰²

Схожая картина была на Востоке. На протяжении трёх веков после того, как русские сбросили татарское иго в 1480 году, Крымское ханство – самое долгоживущее государство-наследник Золотой Орды – процветало как главный исламский невольничий рынок белой плоти. Христиане называли его «языческим великаном, питающимся нашей кровью»;¹²⁰³ по оценкам, в 1450–1783 годах оно обратило в рабство и продало «как овец» около трёх миллионов славян – поляков, литовцев, русских и украинцев.¹²⁰⁴

При этом если европейская трансатлантическая работорговля африканцами питалась расовым предубеждением, то мусульманская работорговля европейцами – которая в XVI веке значительно превосходила первую – питалась старой садистской ненавистью к неверным. Это постоянно проступает в источниках. Когда французский священник Жером Моран, участвовавший в тогдашнем франко-османском союзе, стал свидетелем захвата турками крошечного средиземноморского острова Липари в 1544 году, он не мог понять, зачем мусульмане так безжалостно истязают уже порабощённых жителей – в том числе медленно потрошат стариков и слабых ножами «из чистой злобы». Не сдержавшись, он «спросил этих турок, почему они так жестоко обращаются с бедными христианами, [и] те ответили, что в таком поведении великая добродетель; другого ответа мы никогда не получали».¹²⁰⁵ (Ошеломлённый клирик, видимо, не знал, как утверждал видный индийский богослов шейх Ахмед Сирхинди (ум. 1624), что «честь ислама заключается в оскорблении куфра и кафиров [неверных]»).¹²⁰⁶

Учитывая, что кровь немусульманина считалась «равной собачьей», как говорил второй халиф Омар, и в полном соответствии с встроенным в ислам племенным духом, при котором чужаки объявлялись недочеловеками, садистское обращение с неверными всегда было обычным делом. В своей «Книге мучеников» Джон Фокс (Book of Martyrs, John Foxe ум. 1587) писал: «Ни в одной части света христиане не подвергаются такой ненависти и такому жестокому обращению, как в Алжире», где рабов постоянно встречали «коварство и жестокость».¹²⁰⁷ Спустя столетия Robert Playfair (ум. 1899) соглашался: «Почти во всех случаях их [европейских рабов в Алжире] ненавидели из-за религии».¹²⁰⁸ Восточноевропейским рабам Крыма жилось не лучше: «Стариков и немощных мужчин, за которых мало дадут на рынке, отдают татарской молодёжи – пусть забивают камнями, топят в море или убивают любым способом, какой им вздумается».¹²⁰⁹ Литовец в 1630 году писал:

– Среди этих несчастных [славянских рабов] много сильных; если их ещё не кастрировали, им отрезают уши и ноздри, жгут щёки и лоб раскалённым железом и заставляют днём работать в цепях и кандалах, а ночью сидеть в тюрьмах; кормят их скудной падалью – гнилым, червями кишащим мясом, которого не стала бы есть и собака. Самых юных женщин держат для разврата.¹²¹⁰

Поскольку берберийская работорговля была морским промыслом, почти ни одна часть Европы не осталась нетронутой. С 1627 по 1633 год остров Ланди у западного побережья Британии фактически был оккупирован пиратами, откуда они по желанию грабили Англию. В 1627 году они совершили набеги на Данию и даже на далёкую Исландию, угнав в общей сложности около восьмисот рабов. Такие рейды сопровождались фирменной ненавистью: один английский пленник около 1614 года отмечал, что мусульманские пираты «ненавидят звон [церковных] колоколов, ибо это противоречит велению их пророка», и разрушали их при любой возможности.¹²¹¹

В 1631 году почти вся рыбацкая деревня Балтимор и другие места в Ирландии были разграблены, «237 человек – мужчин, женщин и детей, даже младенцев в колыбели» – угнаны.¹²¹² Отец Дан, часто посещавший Алжир, чтобы выкупать и освобождать рабов, описывал их судьбу словами, эхом отозвавшимися в веках:¹²¹³ «Жалко было видеть, как их выставляют на продажу: жен разлучали с мужьями, младенцев отнимали у отцов. Мужа продавали одному, жену – другому, дочь вырывали из материнских объятий, не оставляя надежды когда-либо свидеться… Ни один христианин не мог смотреть на это без слёз: столько честных девушек и столько хорошо воспитанных женщин брошено на произвол жестокости этих варваров».¹²¹⁴

Если обычное обращение с рабами-неверными было отмечено презрением и жестокостью, то наказания за действительные или мнимые проступки превосходили всякое описание: «Если они говорят против Мухаммеда [богохульствуют], их заставляют принять магометанство или сажают на кол живьём. Если они вновь исповедуют христианство после того, как перешли в магометанскую веру [ибо иногда принимали его притворно ради свободы], их жарят живьём [как отступников] или сбрасывают со стен города на огромные острые крючья, где они висят, пока не испустят дух».¹²¹⁵

Любой европеец, отбивавший гомосексуальные домогательства хозяина, ибо «мужчин-рабов часто использовали в сексуальных целях»,¹²¹⁶ подвергался особенно жестоким истязаниям со стороны оскорблённых несостоявшихся насильников:¹²¹⁷

– Однажды молодой христианин убил своего хозяина, который так сильно его оскорбил, что это полностью оправдывало его поступок [тонкий намёк на попытку содомии]. Его волокли к месту казни по острым камням под оскорбления и издевательства разъярённой толпы. Когда он прибыл на место, казалось, что каждый из зрителей с удовольствием помогает в этом деле. Там каждый зритель словно получал удовольствие, участвуя в деле. Его распяли на стене четырьмя огромными гвоздями; раскалённое железо пронзило щёки, чтобы он не мог говорить, и в таком виде его медленно жгли факелами до смерти. Подобные акты жестокости отнюдь не были редкостью.¹²¹⁸

Миссионеры-искупители – члены монашеских орденов, посвятивших себя выкупу христианских пленных и порой десятилетиями жившие в Северной Африке, – зачастую воспринимали ислам и мужеложство как единое целое и потому считали религиозное и сексуальное совращение юношей-рабов двумя сторонами одного и того же процесса.¹²¹⁹ Иными словами, переход в ислам и/или подчинение сексуальным желаниям мусульманского хозяина воспринимались как две стороны одной монеты, способной дать рабу послабление. Другие [не представлявшие сексуальный интерес для хозяина] просто «из отчаяния делались мусульманами».¹²²⁰

К середине XVIII века мощь и влияние мусульманских работорговых государств по сравнению с Европой резко упали. Россия окончательно сокрушила и присоединила Крым в 1783 году. Что до Берберии, она уже не могла захватывать рабов на европейском побережье в прежних масштабах и сосредоточила всю энергию на разграблении торговых судов неверных. Вместо того чтобы совместно вторгнуться на Берберийское побережье и окончательно его нейтрализовать, европейские державы предпочитали откупаться данью.¹²²¹

Свежая и лёгкая добыча появилась на горизонте, когда новорождённые Соединённые Штаты¹²²² обрели независимость от Великобритании (и, следовательно, больше не были защищены выплатами джизьи). В 1785 году алжирские пираты захватили два американских корабля – «Марию» и «Дофина»; моряков обратили в рабство и провели по улицам под свист и улюлюканье. Учитывая описанное выше обращение с христианскими рабами, когда капитан «Дофина» О’Брайен позже писал Томасу Джефферсону, что «наши страдания превосходят всякое выражение и ваше воображение», он не преувеличивал.¹²²³

Джефферсон и Джон Адамс, тогда послы в Франции и Англии соответственно, встретились в Лондоне с послом Триполи в Британии Абдул Рахманом Аджа (Abdul Rahman Adja), пытаясь выкупить пленных американцев и установить мирные отношения. В письме Конгрессу от 28 марта 1786 года озадаченные американские дипломаты изложили источник ничем не спровоцированной враждебности берберийских государств:

– Мы позволили себе спросить, на каком основании они собираются вести войну против народов, которые не причинили им никакого вреда. Мы заметили, что считаем друзьями всё человечество, пока оно не причиняет нам зла и не даёт повода к вражде. Посол ответил, что это основано на законах их пророка, что в их Коране написано: все народы, не признавшие их власти, – грешники; что их право и долг – вести против них войну, где бы их ни нашли, обращать в рабство всех, кого удастся взять в плен, и что каждый мусульманин, погибший в бою, непременно попадёт в Рай.¹²²⁴

Абдул самодовольно добавил, что закон ислама «в качестве поощрения» даёт больше рабов тем, кто первым взойдёт на борт неверного судна, и что вид морских джихадистов – каждый с тремя ножами: по одному в каждой руке и третий в зубах – «так устрашает их врагов, что почти никто не осмеливается им противостоять».¹²²⁵

Трудно представить, что подумали послы – всего десять лет назад провозгласившие в Декларации независимости, что все люди «наделены Творцом неотъемлемыми правами», – услышав такое от мусульманского коллеги. Во всяком случае, требуемый выкуп в пятнадцать раз превышал сумму, утверждённую Конгрессом, и встреча ничего не дала.

В Конгрессе кто-то соглашался с Джефферсоном: «легче собрать корабли и людей, чтобы силой вразумить этих пиратов, чем деньги, чтобы их подкупать».¹²²⁶ Джордж Вашингтон в письме другу удивлялся: «В столь просвещённый, столь либеральный век как возможно, чтобы великие морские державы Европы платили ежегодную дань мелким пиратским государствам Берберии? О, если бы у нас был флот, способный исправить этих врагов человечества или стереть их с лица земли».¹²²⁷

Но большинство склонялось к мнению Адамса: «Нам вообще не следует с ними воевать, если мы не готовы воевать вечно».¹²²⁸ Учитывая постоянный, экзистенциальный характер исламской враждебности, Адамс, сам того не зная, был, пожалуй, прав более, чем думал. Конгресс решил последовать европейскому примеру и откупаться от террористов, хотя на сбор требуемой суммы ушли годы.

В 1794 году алжирские пираты захватили ещё одиннадцать американских торговых судов. Последствия были двоякие: принят Морской акт 1794 года и создан постоянный военно-морской флот США. Но поскольку первые боевые корабли будут построены только к 1800 году, американские выплаты джизьи, составлявшие 16 % всего федерального бюджета, начались в 1795 году. В обмен освободили около 115 американских моряков, а морские набеги формально прекратились. Однако американские платежи и «подарки» в последующие годы лишь раззадоривали пиратов, чьи требования становились всё более наглыми.

Один из самых унизительных случаев произошёл в 1800 году, когда капитан Уильям Бейнбридж на фрегате «Джордж Вашингтон» привёз в Алжир дань, которую дей счёл недостаточной. Назвав американский экипаж «моими рабами», дей Мустафа приказал Бейнбриджу доставить его собственную ежегодную дань – сотни чёрных рабов и экзотических животных – османскому султану в Стамбул/Константинополь. Вдобавок дей велел спустить американский флаг с «Джорджа Вашингтона» и поднять исламский; и, как бы ни штормило в долгом плавании, Бейнбридж обязан был пять раз в день поворачивать корабль к Мекке для молитв посла Мустафы и его свиты.¹²²⁹ Сначала Бейнбридж возмутился, но в итоге согласился стать курьером пирата.

Вскоре после того, как Джефферсон стал президентом в 1801 году, Триполи потребовал немедленной выплаты 225 тысяч долларов плюс ежегодные платежи по 25 тысяч долларов (эквивалент сегодня – 3,5 млн и 425 тыс. долларов соответственно) – иначе война. «Я уверен, заявил Джефферсон, что ничто не остановит вечного роста требований этих пиратов, кроме присутствия вооружённой силы». Он отверг ультиматум. (Возможно, он вспомнил слова капитана О’Брайена о своих берберийских хозяевах: «Деньги – их бог, а Мухаммед – их пророк»).¹²³⁰

Не получив джизью, паша Триполи 10 мая 1801 года объявил джихад Соединённым Штатам. Но к этому времени у США уже было шесть боевых кораблей, которые Джефферсон немедленно отправил к берегам Берберии. Уже первая демонстрация силы заставила Тунис и Алжир, уже подумывавших последовать примеру Триполи, отказаться от этих мыслей. В течение следующих пяти лет американский флот вёл войну с Триполи, продвигаясь медленно и терпя отдельные неудачи – самой унизительной из которых стал захват фрегата «Филадельфия» с экипажем в 1803 году.

Требовались отчаянные меры: на сцену вышел Уильям Итон. Будучи консулом США в Тунисе (1797–1803), он хорошо знал местных мусульман. Он понимал: «чем больше даёшь, тем больше турки потребуют»,¹²³¹ и ненавидел извечное исламское чувство превосходства: «Меня до смерти бесит, когда я вижу ленивого турка, возлежащего на расшитом диване: один христианский раб держит ему трубку, другой – кофе, третий отгоняет мух».¹²³² Увидев, что молодой американский флот мало что может сделать против опытных пиратов, Итон разработал дерзкий план: поддержать претензии брата дея, находившегося в изгнании в Александрии, а затем провести его сторонников и наёмников (в основном бедуинов) пятьсот миль через пустыню от Александрии до Триполи.

Поход был тяжёлым – не в последнюю очередь из-за самих мусульман-наёмников. Итон не раз пытался их расположить: «Я говорил о сходстве принципов ислама и американской религии».¹²³³ Но, несмотря на такие экуменические жесты, он жаловался в дневнике: «Нам почти невозможно внушить этим диким фанатикам доверие к нам или убедить их, что мы, будучи христианами, можем быть кем-то иным, кроме врагов мусульман. Трудная у нас задача!»¹²³⁴ (При всём опыте общения с мусульманами Итон, похоже, не знал тонкостей их закона – в частности, доктрины «верности и вражды»).

Наконец, 27 апреля 1805 года – это стало первой исторической победой США как нации – Итон дошёл до прибрежного города Дерна, атаковал и взял его. Вскоре, готовясь двигаться дальше непосредственно на сам Триполи, он узнал, что с 10 июня война окончена: генеральный консул США Tobias Lear заключил мир, названный позже позорным; включавший статью о возврате Дерны берберийцам и выплату 60 тысяч долларов за экипаж «Филадельфии».

Четырьмя месяцами позже, в октябре 1806 года, в США вышло первое американское издание Корана. Как следовало из предисловия издателя, оно печаталось не для «культурного обогащения» американцев – как часто утверждают сегодня, – а чтобы объяснить им, за что они воевали последние четыре года. Начав с фразы: «Эта книга представляет собой пространное собеседование между Богом, ангелами и Мухаммедом, выдуманное лжепророком весьма грубо», – редактор заключил: «Ты удивишься, что подобные нелепости распространились в большей части мира, и увидишь, что знание содержимого этой книги, делает [шариат] нелепым».¹²³⁵

Поскольку «этот закон» повелевает мусульманам переходить в наступление против неверных при первой благоприятной возможности – включая нарушение мирных договоров¹²³⁶ – когда в 1812 году снова вспыхнула война между США и Британией, Берберия увидела свой шанс и возобновила нападения на американские суда и порабощение экипажей. После заключения мира с Британией в 1815 году Соединённые Штаты решили раз и навсегда покончить с берберийскими разбоями: к берегам был направлен уже мощный флот (по сравнению с шестью кораблями Джефферсона в 1801 году), который быстро разделался с Берберийским побережьем. На этот раз мир диктовали США: Алжир должен был освободить всех американцев, отказаться от всяких притязаний на дань и даже выплатить 10 тысяч долларов компенсации за украденные корабли и имущество. Тунис выплатил 60 тысяч, Триполи – 30 тысяч долларов за то же самое.

Таким образом, первая война США – начавшаяся ещё до избрания первого президента и тянувшаяся с перерывами тридцать два года – была войной против ислама; и начата она была по той же причине, что и все войны за предыдущие 1.200 лет. Сегодня большинство американцев не знает о первой военной кампании своей страны, но отзвуки её видны повсюду. Самый старый гимн вооружённых сил США – «Гимн морской пехоты» – гордится боями «за право и свободу… до берегов Триполи»; самый старый военный монумент США воздвигнут в честь американцев, сражавшихся и погибших в Берберийских войнах. На его табличке: «Миллионы на оборону – ни цента на дань» – этот клич стал девизом войны. У подножия колонны, увенчанной орлом, изображены головы побеждённых врагов, увенчанных тюрбанами. (Стоит ли говорить, что хотя десятилетиями этот старейший монумент стоял в здании Капитолия, теперь он спрятан в гораздо менее заметном клубе преподавателей Военно-морской академии в Аннаполисе).

Тем не менее, как признаёт британский историк Stanley Lane-Poole, «честь первого решительного отпора претензиям корсаров принадлежит Соединённым Штатам Америки».¹²³⁷ За ними последовали другие: в 1816 году лорд Exmouth отправился в Тунис и Триполи и добился от обоих деев обещания полного упразднения христианского рабства.¹²³⁸ Когда он потребовал того же от Алжира, «его предложения были с негодованием отвергнуты, а сам он подвергся личным оскорблениям; двух его офицеров стащили с лошадей и провели по улицам со связанными за спиной руками». Разъярённый дей приказал устроить «массовую резну итальянцев, находившихся под британской защитой».¹²³⁹ Эксмут вернулся в том же году с крупной эскадрой и подверг Алжир бомбардировке. В мемуарах он писал:

– Сражение развернулось между горсткой британцев, сражавшихся за благородное дело христианства, и ордой фанатиков, собравшихся вокруг их города и запершихся в его укреплениях, чтобы подчиниться диктату своего деспота. Дело Бога и человечества восторжествовало; и все на флоте были настолько преданы своему делу, что даже британские женщины¹²⁴⁰ стояли у пушек рядом со своими мужьями и в течение многих часов не уклонялись от опасности, а воодушевляли всех вокруг.¹²⁴¹

Мусульмане сдались: «всех рабов в Алжире… немедленно отпустили на свободу, а дей был вынужден вернуть деньги – почти четыреста тысяч долларов, – которые он в том году вымогал у итальянских государств».¹²⁴²

Но, подобно тому, как это ранее случилось с американцами, алжирцы вскоре возобновили «тот же курс наглости и насилия». «Дей похищал свободных европейских девушек;¹²⁴³ британское консульство взломали, обыскали даже женские покои» в поисках новых наложниц. «Ничто, – заключает британский историк, – кроме полного завоевания не могло остановить эту заразу, и окончательное решение было оставлено не англичанам». 4 июля 1830 года – после того как невыносимый дей во время спора ударил французского консула по лицу – французский флот подошёл к Алжиру и подверг его тяжёлой непрерывной бомбардировке. Неделю спустя город «увидел последнего своего магометанского правителя».¹²⁴⁴

Началась колониальная эпоха – эпоха стремительного взлёта европейской мощи и столь же стремительного падения мусульманской.

Хотя колониализм и «весь сложный процесс европейской экспансии и создания империи» часто рассматриваются сегодня в историческом вакууме, он также «уходит корнями в столкновение ислама и христианства», как объясняет Bernard Lewis: «Он начался с долгой и ожесточенной борьбы покоренных народов Европы на востоке и на западе, чтобы вернуть свои родные земли христианскому миру и изгнать мусульманские народы, которые вторглись и поработили их.... Победоносные освободители, отвоевав свои собственные территории, начали преследование своих бывших хозяев там, откуда они пришли».¹²⁴⁵

Таким образом, на протяжении второй половины XIX и начала XX века европейцы подчиняли себе один мусульманский регион за другим. Конечно, было и ожесточённое сопротивление: в Судане и Сомали другой Махди и «Безумный мулла» соответственно призывали к кровавому джихаду, героически сражались и одержали несколько заметных побед, но в конечном счёте были разбиты британцами (первый – в 1898 году в Омдурмане, второй – в период с 1904 по 1920 год). И даже в 1921 году исламу удалось одержать одну из величайших побед за последние столетия, когда более десяти тысяч испанских солдат были убиты в битве при Анвале в Марокко.

Тем не менее после 1683 года уже нельзя говорить о грандиозных битвах мирового значения; остановить западный паровой каток стало невозможно. Кроме Алжира, Франция взяла Сирию, Ливан и Тунис, поделив Марокко с Испанией; Британия – Египет, Судан, Ирак, Трансиорданию, Йемен и Оман; Италия – Ливию. Исламская мощь упала настолько, что «европейцы относились к мусульманам так, словно их не существовало, считая их приверженцами фанатичной религии, которая вскоре будет полностью вытеснена неумолимым ходом прогресса и разума»¹²⁴⁶

Что до единственной остававшейся заметной мусульманской державы – всё более сжимавшейся Османской империи, – её главный противник пришёл не с Запада, а с Востока – из России. За столетия до того, в 1472 году, племянница Константина XI Софья (Зоя) Палеолог вышла замуж за Ивана III, сбросившего в 1480 году татарское иго. С тех пор и до большевистской революции Россия, и особенно Москва, видела себя «Третьим Римом». Как кровные потомки последнего римского императора, павшего, защищая свой город, русские цари претендовали на роль защитников – если не мстителей – за двенадцать миллионов православных подданных Османской империи и проявляли особый интерес к возвращению Константинополя. Они вели серию войн и отвоёвывали у османов территории.

Вскоре сложился замкнутый круг: посягательства России побуждали балканских христиан искать освобождения от исламских правителей. Поскольку христиан терпели только потому, что они покорно подчинялись мусульманской власти, такая агитация лишала их защищенного статуса и в глазах османов они становились не лучше вторгшихся русских. Возмездие было быстрым и ужасным. Следы первого сербского восстания 1809 года до сих пор можно увидеть в «Башне черепов» высотой 15 футов, построенной турками. Изначально в ней хранились 952 отрубленные головы сербских воинов. После того как греки начали борьбу за независимость в 1821 году, современники сообщали о попытках «перебить всех христианских подданных Османской империи» и о мусульманских толпах, «нападавших на каждого христианина без разбора».¹²⁴⁷ Такие османские репрессии приводили к новым русским вторжениям, вновь запуская цикл восстания и возмездия.

К 1853 году царь Николай I мог уже вполне серьёзно призывать «европейские державы договориться о разделе Османской империи и о превращении Константинополя в вольный город».¹²⁴⁸ Вместо этого Франция и Британия, опасаясь роста мощи и влияния православной державы, открыто встали на сторону турок против России в постыдной Крымской войне (1853–1856). Такая реальная политика подверглась жёсткой критике, когда весь масштаб турецких зверств стал достоянием гласности.

Особенно взбудоражило Запад подавление турками болгарского восстания 1876 года – оно широко освещалось западными журналистами и несло все вековые приметы садистского презрения к неверным: увечья, распятия, систематические изнасилования, повсеместное поругание христианских храмов и символов. Образованные и знакомые с исламом люди стремились просветить соотечественников об источнике этой ненависти – «самой отвратительной из всех мерзостей – магометанстве», как выразился современный англиканский священник.¹²⁴⁹ Один из самых подробных и широко разошедшихся репортажей принадлежал американскому журналисту Дж. А. Макгахану (J. A. MacGahan):

– Они хватали [болгарскую] женщину, аккуратно раздевали её до сорочки, откладывая в сторону ценные предметы одежды, а также украшения и драгоценности, которые могли быть на ней. Затем столько мужчин, сколько им хотелось, насиловали её, а последний иногда убивал её – в зависимости от своего настроения. [Мы видели скелеты детей] с ужасными сабельными ранами на маленьких черепах. Число детей, убитых во время этих массовых расправ, огромно. Их часто насаживали на штыки, и у нас есть несколько свидетельств очевидцев, которые видели, как маленьких детей носили по улицам... на остриях штыков. Причина проста: когда магометанин убьёт определённое число неверных, он гарантированно попадает в рай, какие бы грехи ни совершил… Обычный мусульманин трактует это предписание шире и учитывает женщин и детей тоже. Убить ребёнка удобно: это безопасно, а ребёнок засчитывается так же, как вооружённый мужчина [для рая]. Здесь, в Батаке, башибузуки, чтобы увеличить счёт, вспарывали животы беременным и убивали неродившихся младенцев».¹²⁵⁰

Десятки тысяч болгар были вырезаны; тех турок, кто отличился в бойне, османское командование награждало орденами.

Эти разоблачения вызвали общественный гнев против протурецкой политики Британии и подтолкнули Россию к очередной войне против непопулярной исламской империи в 1877 году, приведшей к освобождению большей части Балкан – Болгарии, Румынии, Сербии и Черногории. Русские – которых когда-то привели к христианству византийцы и которые теперь рвались освободить Константинополь – были уже в шаге от успеха, когда подошёл британский флот и снял их осаду Стамбула.

То, что католическая Франция и протестантская Британия встали на сторону мусульманских турок против православной России – в известном смысле ещё одно проявление раскола христианства, – часто приводится как доказательство, что европейские войны с османами, особенно в XIX веке, имели мало общего с христиано-мусульманским противостоянием и всё – с реальной политикой. Это верно лишь отчасти. Отмена джизьи и освобождение подданных, бывших ранее зимми, стало одними из самых болезненных условий, которые Османской империи пришлось принять, чтобы завершить Крымскую войну в 1856 году. Затем «впервые с 1453 года в Константинополе разрешили звонить в церковные колокола», – пишет M. J. Akbar. «Многие мусульмане объявили это днём траура».¹²⁵¹ Действительно, поскольку более высокое социальное положение с самого начала было одним из преимуществ обращения в ислам, возмущённые мусульманские толпы устраивали беспорядки и преследовали христиан по всей империи. В 1860 году только в Леванте было убито около тридцати тысяч христиан.¹²⁵²

Тем не менее, «когда османы притесняли греков в 1820-х годах, маронитов – в 1860-х, болгар – в 1870-х и армян – в 1890-х, европейским дипломатам приходилось вставать на защиту этих христиан из чувства христианской солидарности в своих странах». Только в XX веке христианские ценности начали исчезать из международной дипломатии».¹²⁵³

Короче говоря, хотя реальная политика всегда имела место, две главные цели,¹²⁵⁴ провозглашённые в 1095 году на Первом крестовом походе – освобождение христианских земель и облегчение участи единоверцев – оставались живы в европейском отношении к исламу и в колониальную эпоху.¹²⁵⁵ Как заметил современный французский историк и журналист, «захват Алжира в 1830 году и наши недавние экспедиции в Африке – не что иное, как крестовые походы».¹²⁵⁶

Почти сто лет спустя другой француз – генерал Henri Gouraud, ветеран, потерявший руку в боях с османами, – взял Дамаск в 1920 году. Он подошёл к гробнице Саладина, победителя при Хаттине, и пнув её, крикнул: «Проснись, Саладин. Мы вернулись. Моё присутствие здесь указывает на победу Креста над Полумесяцем».¹²⁵⁷

Он оказался прав в большей степени, чем предполагал, – по крайней мере, в социально-политической, если не в теологической, сфере. Через два года Османский султанат был упразднён; ещё через два года, в 1924-м, халифат последовал за ним на свалку истории – не от рук европейских империалистов, а от мусульман-реформаторов, стремившихся подражать нетрадиционным, но победоносным путям Запада.

Многолетняя война между исламом и Западом закончилась – по крайней мере, так казалось.

Каждый мусульманин, хорошо знающий историю ислама, понимает, что джихад против неверных – неотъемлемая часть ислама; и тот, кто читает историю, тоже это знает – «Исламское государство»¹²⁵⁸

Пока генерал Henri Gouraud ликовал, стоя у мавзолея Саладина, его современник, англо-французский историк Hilaire Belloc (1870–1953), испытывал тревогу:

– Миллионы людей современной белой цивилизации, то есть цивилизации Европы и Америки, полностью забыли об исламе. Они никогда с ним не сталкивались. Они считают само собой разумеющимся, что он отмирает и что это просто чужая религия, которая их не коснётся. На деле же это самый грозный и самый упорный враг, какого когда-либо знала наша цивилизация, и он в любой момент может стать такой же угрозой в будущем, какой был в прошлом.¹²⁵⁹

То, что Запад полностью «забыл об исламе», вряд ли можно преувеличить, и с тех пор эта тенденция только усилилась. В конце концов, если многие ученые теперь определяют само слово «джихад» как «способность быть лучшим учеником, лучшим коллегой, лучшим деловым партнером, и, прежде всего, как умение контролировать свой гнев»,¹²⁶⁰ то, конечно, все более тонкие формы преемственности между прошлым и настоящим джихадом будут упущены из виду.

Поэтому, когда «Исламское государство» заявляет: «Американская кровь – лучшая, и скоро мы её отведаем», или «Мы любим смерть так же, как вы любите жизнь», или «Мы завоюем ваш Рим, сломаем ваши кресты и поработим ваших женщин»,¹²⁶¹ почти никто на Западе не понимает, что они цитируют дословно слова и идут по стопам своих предшественников-джихадистов, как это описано выше.

Когда мужчины-мусульмане совершают сексуальное насилие над женщинами с Запада, говоря при этом что-то вроде: «Вам, белым женщинам, это нравится», или «Немки созданы для секса», или «Все австралийки – шлюхи и заслуживают того, чтобы их изнасиловали»,¹²⁶² мало кто понимает, что они опираются на давнюю традицию считать бледных неверных воплощением распущенности, о чём говорилось ранее. Когда мигранты-мусульмане на Западе устраивают погромы в церквях – только в Германии, Франции и Австрии осквернены, сломаны и обезглавлены сотни церквей, крестов и христианских статуй,¹²⁶³ – мало кто понимает, что этот образ действий уходит корнями в прошлое и постоянно проявляется с первого контакта ислама с христианской цивилизацией.

Когда-то исламский мир был сверхдержавой, а его джихад – непреодолимой силой, с которой считались. Однако более двух веков назад набирающая силу Европа, пережившая более тысячи лет мусульманских завоеваний и зверств, затмила ислам и лишила его силы. По мере того, как цивилизация Мухаммеда уходила в небытие, постепенно формировался постхристианский Запад. Ислам не изменился, в отличие от Запада: мусульмане по-прежнему чтят своё наследие и религию, которая предписывает джихад против неверных, в то время как Запад научился презирать своё наследие и религию, что сделало его невольным союзником джихада.

Потому возникла следующая ситуация: джихад набирает силу, а Запад в той или иной степени ему способствует. Отсюда и ирония: «В то время как военное превосходство Запада – в первую очередь США – над мусульманским миром как никогда велико, – отмечает историк Alan G. Jamieson, – западные страны чувствуют себя незащищёнными перед лицом деятельности исламских террористов… За все долгие века христианско-мусульманских конфликтов никогда ещё военный дисбаланс между двумя сторонами не был столь велик, но доминирующий Запад, похоже, не может извлечь из этого никакого утешения».¹²⁶⁴

Одним словом, если ислам сегодня терроризирует Запад, то это происходит не потому, что он силен, а потому, что Запад ему это позволяет. Ведь каким бы слабым ни был ятаган, он всегда одолеет сильный, но зачехлённый меч.