Чудесным образом Господь Бог неоднократно спасал мою жизнь

«…Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко ангелом Своим эаповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих…» (Пс.90:10–11).

«…Дни ему определены, и число месяцев его у Тебя, если Ты положил ему предел, которого он не перейдет» (Иов.14:5).

1.

Когда я учился в 4-м классе гимназии, то, будучи очень здоровым мальчиком, отличался большой резвостью. Однажды весною, придя задолго до занятий в гимназию, я затеял с одним из товарищей возню, затем мы начали бегать, догоняя друг друга, причем перепрыгивали с парты на парту. Я не заметил, что задняя парта одного ряда неплотно прислонена к стене и, оттолкнувшись от нее на бегу, сделал скачок. Парта от этого движения быстро отодвинулась к стене, и я уже не мог совершить скачка, а со всего размаха упал, ударившись изо всей силы об одну из парт лицом. У меня хлынула кровь, мне сделалось нехорошо, и я едва не потерял сознание. Товарищ мой перепугался, побежал сообщить о несчастии по начальству. Пришел директор. Меня обмыли, перевязали голову, посадили на извозчика и повезли к доктору, дав знать обо всем случившемся моему отцу.

Оказалось, что я ударился левой бровью об острый угол верхней доски одной из парт и рассек бровь от одного конца до другого, причем рана образовалась очень глубокая, – до самой кости, отчего веко опустилось и почти совсем закрыло глаз. Врач мне поднял веко и зашил бровь в нескольких местах золотою проволокой. Впоследствии, когда рана зажила, оказалось, что верхняя кость глазной впадины дала у меня трещину, прикосновение к которой и теперь вызывает невыносимую боль; в течение нескольких лет у меня была потеряна чувствительность с левой стороны головы (я не чувствовал боли, если уколоть голову иголкой и т. п.), у меня перестал расти левый глаз, почему и его оболочки и зрачок меньшего размера, чем правого глаза. Благодаря густоте бровей, громадный шрам, образовавшийся на месте удара, незаметен. Жизнь моя была спасена лишь благодаря тому, что я ударился об угол парты не глазом.

2.

В 1879 году будучи гимназистом 6-го класса, я гостил в Калужской губернии у родных, довольно состоятельных людей, пользуясь там всякими деревенскими удовольствиями и развлечениями. Между прочим, хозяйка дома, тетка моей матери, спросила меня, не желаю ли я покататься верхом. Я ездил верхом на нашем смирном кореннике, который возил «воду и воеводу», и никогда не брал серьезных уроков верховой езды. Мне же оседлали горячего коня, на котором ездил мой дядя-кавалерист, довольно известный спортсмен, бравший ежегодно призы на скачках в Красном Селе. Конь привык ходить на мундштуке, и конюх меня не предупредил об этом, а также о том, что он не любит, если натягивают поводья.

Все шло сначала хорошо: конь вынес меня в поле, «гордясь могучим седоком», идя галопом с левой ноги, но едва я начал сдерживать его, чтобы спуститься с горки к мосту, лежавшем мне на пути, и слегка натянул поводья, как он помчался в карьер, и чем я сильнее натягивал поводья, чтобы сдержать коня, тем более он горячился и наконец, закусив удила, свернул с дороги, понес меня, как бешеный, по полю, на котором в это время крестьяне убирали рожь, накладывая на телеги снопы.

Конь, не обращая на меня никакого внимания, брал барьеры, перескакивая через сложенные снопы, и мчал меня к глубокому оврагу, который был в конце поля. Если бы конь продолжал бежать в избранном им направлении, то мы оба свалились бы в овраг и сломали бы себе шеи. Крестьяне, видя неминуемую гибель коня и всадника, бросились нам навстречу с громким криком, потрясая граблями, чтобы не допустить взбешенного коня мчаться к оврагу. Конь встал на дыбы и внезапно повернул к усадьбе, усиливая свой бег и не обращая на меня никакого внимания. Вбежав на полном ходу на хлебный двор, он встретил на пути кучу соломы, лежавшей там, и, взлетев на нее, упал на одну сторону, а я – на другую.

Испуганные кучер и конюх прибежали, извиняясь, что не предупредили меня о пороке коня. Я возблагодарил Господа за спасение, но более кавалериста из себя не изображал.

3.

В 1884 году, когда я был студентом университета, мне пришлось запломбировать три зуба, пораженных кариесным процессом. Сделал это я у очень старого, когда-то знаменитого дантиста. Он уже плохо видел и нехорошо очистил в них дупла, а между тем предложил мне, ввиду того, что зубы были очень прочные, запломбировать их платиной, которую потом ни при каких условиях удалить нельзя. Благодаря плохой очистке, кариесный процесс продолжался под пломбой, и у меня образовался жестокий периостит.

Петербургские (в 1886 году) зубные врачи, к которым я обратился, нашли, что необходимо эти три зуба удалить, иначе воспаление надкостницы не пройдет, но предупреждали меня, что так как зубы очень крепкие, то выдернуть их будет нелегко, и я буду очень страдать. Я решил поэтому удалить их под наркозом. В это время из Америки был заимствован новый способ безболезненного удаления зубов под «веселящим газом» (закись азота), и я пошел в лечебницу к дантистке Бонгль, получившей образование в Соединенных Штатах, где этот способ практиковался. Так как я был исключительного здоровья, то решился выдернуть все три зуба в один день, раз за разом. При этой операции присутствовал врач, очень милый и внимательный молодой еврей, который все время держал мой пульс. Когда наступила анестезия, мне благополучно выдернули последовательно два зуба.

После десятиминутного отдыха мне наложили в третий раз маску, и я, вдохнув веселящего газа, потерял почти совсем сознание, ничего не чувствовал и ничего не видел, но слух очень обострился, и я ясно услышал следующий диалог, который произошел между доктором и дантистом, дергавшим зуб.

Доктор: «Рвите скорее, что вы мешкаете, у пациента останавливается пульс».

Дантист: «Ничего не могу сделать, у пациента неправильное расположение корней, ключ два раза срывался...»

Доктор: «Что вы делаете? У него остановилось сердце...»

Вслед за этим я услышал какой-то звук вроде издаваемого струной, которую приподняли и отпустили, и я куда-то, казалось, полетел, окруженный полным мраком, и окончательно потерял сознание.

Очнулся я оттого, что врач, бледный как полотно, тряс меня, как грушу, и у меня забилось снова сердце, как начинает биться маятник в засорившихся и остановившихся карманных часах, если их хорошенько встряхнуть. Испугавшийся сначала, доктор страшно тому обрадовался. У меня, оказалось, сделался сердечный шок, а доктор растерялся и не сделал мне, как надлежало, немедленного укола иглой в сердце, чтобы оно, сократившись, снова забилось, а от встряхивания моего тела оно могло и не начать работать, и, следовательно, я, попросту говоря, умирал.

Зуб пришлось выдергивать уже без наркоза, причем третий корень в нем был непомерно длинный (меня потом просили оставить зуб для музея лечебницы). Благодаря этому обстоятельству, операция была мучительная, и, удаляя зуб, мне выломали кусочек челюсти, причем врач с трудом остановил кровотечение. Но как бы то ни было, Господь Бог сохранил мне жизнь, которая так безвременно уходила.

4.

В 1924 или 1925 году зимой я проходил по Арбату. Была метель при довольно сильном ветре. Сухой снег летел прямо в глаза и слепил их. Мне нужно было перейти улицу, что я и стал делать несколько наискосок. Вдруг мой мозг пронизали настойчивые мысли: «Обернись, обернись!» Я обратился назад, повернувшись справа налево. Едва я успел это сделать, как мимо меня быстро пронеслись крупные ломовые лошади, запряженные в тяжелые сани; левая оглобля пришлась на полвершка выше моего правого плеча и едва не задела ухо. Извозчик сидел спиной к лошадям на клади, закрывшись от ветра, несшего острые кристаллики сухого снега, рогожей, и не управлял. Если бы не назойливая мысль обернуться, оглобля ударила бы меня прямо в затылок.

5.

В 1900 году раннею осенью в Петербург прибыли транзитом в Германию, куда должны были быть отправлены на пароходе, 20 клеток с дикими зверями, приобретенными в России известной Гамбургской фирмой Ганенбека, снабжающей зверями все зоологические сады мира. Среди зверей были: несколько прекрасных экземпляров тигра, водящегося в Средней Азии, тигр амурский, серебристый барс и другие хищные звери, водящиеся в Закавказье и закаспийских степях. Эти звери были выставлены на короткое время во дворе одного дома на Песках, кажется на Слоновой улице.

Я отправился их смотреть со своей дочерью, которой тогда было 10 лет. Клетки, в которых помещались звери, были на колесах и ставились прямо на железнодорожные платформы и таким образом были перевезены в столицу. Каждая клетка имела с левой стороны небольшое отделение, снабженное дверью, через которую можно было входить в клетку. Это отделение имело и наружную решетчатую дверь. Обе двери затворялись длинными шпингалетами, входящими глубоко в особые пазы и снабженные большими кольцами, за которые их следовало тянуть, чтобы открыть двери, что требовало большого усилия.

Когда мы пришли, началось кормление зверей. Чтобы было удобнее бросать зверям пищу, предварительно наружные двери вышеуказанных отделений были открыты, и служитель, входя на площадку каждого отделения, бросал через прутья клетки зверям пищу – громадные куски мяса. Звери, ожидая каждый свою порцию, очень волновались, ходили по клеткам сильно возбужденные и рычали. Особенно волновался удивительно красивый тигр, пойманный в камышах Аму-Дарьи. Он метался по клетке, яростно рыча, поднимался на задние лапы, цепляясь за прутья клетки, подскакивал, бросаясь на дверь, которая вела в отделение, откуда ему должны были дать пищу. По мере того как служители, кормившие зверей, приближались к этому тигру, он приходил все в большее и большее возбуждение, яростно бил лапами и, наконец, сделав прыжок, ударил так сильно по кольцам шпингалетов, что один из них опустился, а другой поднялся, и дверь в отделение, где наружная дверь была открыта, отверзлась, и тигр очутился в этом отделении.

Перед клеткой стояло человек 20–25, впереди всех я с дочерью. Все в панике с криками бросились в сторону. Я же, взяв дочь, поставил ее позади себя и не тронулся с места, и вот мы очутились друг против друга – я и тигр. Нас разделяло пространство не более трех шагов, и взоры наши встретились. Изумился ли он, что неожиданно оказался на свободе, или крик отхлынувшей толпы на него повлиял, но он стоял неподвижно, не делая никаких попыток выскочить из клетки и кинуться на меня. Так прошло 5–6 секунд, и мы смотрели друг другу в глаза. Тут прибежали служители, загнали тигра в клетку и, наконец, кинули ему кусок мяса.

Не было воли Божией, чтобы голодный тигр, фактически бывший на свободе, меня растерзал.

6.

В июле 1911 года, когда я был управляющим казенной палатой в одной из западных губерний, мне было необходимо выехать по делам службы в один уездный город, стоявший на железной дороге. Когда я, имея в одной руке небольшой дорожный чемоданчик, а в другой палку, вышел на платформу, поезд медленно отходил; пока я успел подбежать к одному из последних вагонов, он ускорил свое движение. Схватившись за поручни, я хотел, продолжая держать вышеуказанные предметы в руках, вскочить на площадку, но палка, бывшая в правой руке, запуталась между моих ног и мешала мне сделать необходимый прыжок кверху, чтобы с нижней ступеньки попасть сразу на площадку. Если бы я сделал это, – несмотря на прыжок, палка меня искалечила бы. Выпустить ее из руки я тоже не мог, так как тогда я остался бы висеть на одной левой руке, державшей одновременно чемодан, следовательно, я не имел твердой опоры, чтобы не упасть под вагон. Медлить тоже нельзя было, так как приближались столбы, на которых держалась крыша, и платформа, которые я должен был задеть. Спасения, казалось, не было.

Но вдруг на площадку вышел какой-то пассажир высокого роста. Сразу поняв, в чем дело, он взял меня за обе руки, благодаря чему я быстро вытащил палку, мешавшую мне сделать скачок, и, подняв кверху, поставил меня на площадку вагона. Я, конечно, прежде всего возблагодарил Бога за чудесное спасение, а потом горячо поблагодарил моего спасителя. Признаться сказать, пассажир, несмотря на то что я был в форме, жестоко меня побранил за неосторожный поступок. Он тоже рисковал собою, так как, не будь он сильным человеком, я мог бы увлечь его за собой под вагон.

7.

В конце февраля 1925 года в яркий солнечный день я шел в Москве по Остоженке, куда повернул, следуя из Обыденского переулка. Была сильная оттепель. С крыши громадного дома, мимо которого я проходил, сильно капало. Солнце заметно грело. Небо было безоблачное. Весело порхали и чирикали воробьи, я шел несколько медленнее, чем обычно хожу, наслаждаясь прекрасной погодой. Вдруг громадная ледяная глыба, образовавшаяся наверху над поврежденной воронкой водосточной трубы и имевшая вид сталактита, промелькнула перед моими глазами и упала у моих ног; ударившись о землю, она рассыпалась на множество кусков. Эта ледяная глыба весила, наверное, около пуда.

Иди я обычной своей походкой, глыба эта ударила бы меня по голове, и я тогда не мог бы написать этих строк.

8.

Весной 1934 года от усилившегося артериосклероза у меня начали лопаться капиллярные сосуды на руках и ногах, если я поднимал даже не очень тяжелые вещи. Однажды я пришел с базара, принеся не более 10–12 ф. продуктов, и у меня руки и ноги покрылись массою красных и синих небольших пятен от лопнувших сосудов. Я призадумался, тем более что за две недели перед этим у моей сестры в Москве лопнул капиллярный сосуд, по счастью не внутри мозговой оболочки, а на поверхности мозга, почему ее не разбил паралич, а лишь двенадцать дней она ходила с перекошенным лицом.

Смерть неизбежна, но быть разбитым параличом в моем положении было бы ужасно: имея больную жену, постоянно требующую помощи и ухода, сделаться в полном смысле слова инвалидом и быть в тягость другим меня не могло не пугать. Снова я пошел делать покупки, и у меня обнаружились еще более грозные явления, и невольно я пришел в удрученное состояние духа.

Когда через некоторое время я шел в этом состоянии духа на вокзал, у меня вдруг появилась интуитивная мысль: «Обратись к гомеопату». Первоначально я не обратил на эту мысль никакого внимания, но, когда я, возвращаясь домой, поровнялся с тем местом, на котором у меня появилась вышеуказанная мысль, она снова навязчиво возникла, и я решил пойти к врачу-гомеопату, приезжающему от времени до времени в наш город. Когда я пришел к нему и показал ему руки и ноги, врач спросил меня: «Вы понимаете, чем это пахнет?» Я ответил: «В лучшем случае смертью, в худшем – параличом». «Вот именно, – сказал врач, – нужно немедленно начать лечение, иначе будет плохо». Он прописал мне средство, которое очень скоро укрепило мои сосуды и подняло жизнедеятельность всего организма. Все отмеченные явления прошли. Затем другие средства, прописанные врачом, еще более укрепили мой организм: у меня прошли головокружения, и вообще развитие артериосклероза было, по-видимому, задержано, и прямой угрозы, что меня хватит паралич, по мнению врачей, налицо не имелось.

Приписываю это исключительно помощи Божией: мне была, несомненно, вложена благая мысль обратиться к врачу-гомеопату.

9.

В 1892 году я служил податным инспектором в одном небольшом уездном городке центральной России. Однажды собралось небольшое общество, которое со мной отправилось навестить одну почтенную семью, жившую в собственном доме, при котором имелся обширный сад, и в нем были «гигантские шаги». Молодые люди и девушки начали между прочим кататься на «гигантских шагах», что в юные годы и я любил делать, и соблазнили меня. Не успел я раза три пробежать вокруг очень высокого столба, как раздался едва слышный треск, и я внезапно увидел, что прямо на меня падает столб. Так как я окончил свой прыжок, то успел как-то отскочить, а бегавший со мною и еще с двумя девушками знакомый студент Московского университета, следуя за мной, был еще в воздухе и, спускаясь на землю, оказался на пути падения столба, который ударил его всею тяжестью по животу.

Оказалось, столб был прямо закопан в землю, притом мелко, и не имел внизу для устойчивости креста, а от энергичного движения катающихся расшатался и упал по направлению наименьшего сопротивления.

Студента подняли почти без чувств, немедленно послали за доктором, который нашел, что его положение очень опасно. Потом шесть недель он лежал больной перитонитом, и его едва спасли.

Я не могу не признать, что Господь сохранил меня от большой беды, а быть может, и от смерти. Если в момент падения столба я не успел бы отскочить, то он ударил бы меня по голове.

10.

В 1898 году я схватил жесточайший острый суставный ревматизм во всем теле. Заболел я в первых числах января, а на воздух вышел только 20 мая. Чтобы радикально вылечиться, мне пришлось в июне отправиться на Андреевский (Куяльницкий) лиман близ Одессы.

Тогда жилищные условия на лимане были самые примитивные: курорт был мало благоустроен, кругом курзала был разбит небольшой чахлый садик, не дававший тени. Курорт был расположен в глубокой котловине, так что не было видно горизонта; гулять, кружась вокруг курзала, страшно надоедало. Тянуло на простор, чтобы полюбоваться природой и остаться одному, так как наскучило быть постоянно на людях и слушать бесконечные разговоры приехавших лечиться больных об их болезнях и назначенном им лечении.

В один прекрасный теплый день (лето 1898 года было очень холодное и дождливое) я не выдержал искушения: приняв грязевую ванну и хорошенько отдохнув после нее, поднялся по откосу котловины и вышел в степь. Передо мной открылся необъятный горизонт. Степь уже не была зеленая: нескольких знойных дней было достаточно, чтобы трава побурела и высохла, и особой красоты пейзаж не представлял, но воздух был удивительно чист, небо безоблачно; кругом царила тишина, и только лишь слышался клекот парящих на громадной высоте орлов. На горизонте виднелась едва заметная полоска моря. Я углубился в степь и пошел по направлению к морю. Пройдя версты две, я заметил, что местность понижается, и скоро увидел балку, которая зеленела, как оазис среди пустыни.

Подойдя ближе, я увидел ручеек, струившийся в небольшом, но широком овраге, небольшую выбеленную мазанку, окруженную несколькими деревьями и какими-то кустами; по обе стороны ручейка была густая сочная трава. На расстоянии примерно версты от хутора, к которому приближался, я ясно увидел небольшой курган среди степи, на котором маячил чабан, имея в руках длинный посох с загнутым концом, вроде посохов римско-католических епископов и аббатов. Под курганом лежало стадо овец, изнемогавших от жары. Из мазанки вышла девочка лет 12-ти в голубеньком платьице с грудой белья и стала развешивать его на протянутой от мазанки до ближайшего дерева веревке; на западе, ярко озаренном жарким полуденным солнцем, дрожал слой воздуха, и неясно виднелось море. Картина была мирная.

Мне оставалось до хутора не более 200–300 шагов, и я мечтал там отдохнуть в тени деревьев и напиться воды, как вдруг я увидел, что с кургана скатились, как мне показалось, два серых комочка и быстро покатились по направлению к хутору, поднимая вокруг себя пыль. Их заметила девочка и, бросив на землю таз с бельем, которое она не успела развесить, с громким криком: «Бабинька, бабинька, собаки!» – бросилась в хату.

Оттуда выскочила старуха лет под восемьдесят, высокая, сухая, в темном платке, завязанном в виде тюрбана, вооруженная длинной палкой. Между тем в шагах 70-ти от хутора ясно обнаружились две громадные овчарки, которые во всю прыть, припав к земле, неслись на меня. Старуха пошла им навстречу, потрясая палкой и крича: «На место! На место! Вот я вас хворостиной, на место, вам говорят!» Собаки круто повернули назад и так же быстро понеслись обратно к стаду овец, которое они стерегли, и я опять увидел два прыгающих серых комочка, поднимающих пыль и быстро двигающихся по степи к кургану.

Тогда старуха накинулась на меня и хорошенько меня выругала и прибавила: «Разве можно так по «степу» ходить? Ведь хорошо, что я была дома. Девочку собаки не послушали бы, и они тебя разорвали бы. Ах ты, отчаянная голова!»

Я вспомнил, что когда в 1896 году в Крыму я останавливался в Байдарской долине, чтобы закусить и дать возможность извозчику покормить лошадей, и захотел пойти погулять в горы, покрытые дубовыми зарослями, хозяйка постоялого двора меня отговорила, объяснив мне, что в прошлом году проезжий генерал вышел погулять, углубился в степь и не вернулся, его растерзали овчарки, которые вблизи стерегли овец.

Не могу не признать, что меня Бог спас: не будь дома старухи или заметь меня собаки раньше, они, конечно, меня разорвали бы.

11.

В начале 1935 года, страдая очень от холода, я часа в четыре дня открыл два душника в печи в занимаемой нами комнате и, устроившись на стуле, прислоненном к печке, начал сумерничать. Меня начало очень клонить ко сну, и, наконец, я, сидя, заснул. Жена была нездорова и лежала в постели. (Замечу, что накануне жена, давно напоминавшая мне купить нашатырный спирт, что я забывал сделать, настояла, чтобы я непременно сходил за ним в аптеку.)

Вдруг я проснулся от голоса жены и ее стона. Она стала жаловаться, что ей нехорошо, что у нее невыносимо болит голова, и попросила дать ей поскорее крепкого чаю. Через 10 минут самовар был готов. Заметив, что душники открыты, жена, очень чувствительная к угару, просила их закрыть. Мне не пришлось подать ей чашку чая, так как я потерял сознание и упал.

Жена, поняв, что я угорел, вскочила с постели, подняла мою голову и дала понюхать нашатырного спирта. Я тотчас пришел в себя и, подбежав к форточке, быстро ее открыл. Сделав это, я упал снова, лишившись сознания. Опять нашатырный спирт помог мне прийти в себя, я пошел и открыл настежь выходную дверь, и мы были спасены. Правда, в комнате образовалась температура в 0°, но мы были рады, что избавились от опасности. Если бы не нашатырный спирт, принесенный мною, я и жена скончались бы от угара, так как живший с нами рядом сын хозяйки со своей семьей уехал в деревню, и в доме, кроме нас двоих, никого не было.

Многие могут сказать: «В чем же тут чудо? Здесь просто случайное совпадение обстоятельств». Но я давно уже убежден, что случая в жизни не бывает, и понимаю тех французов, которые говорят, что «случай есть бог дураков».

12.

В 1925 году я схватил жестокий грипп. Температура поднялась почти до 40,5°. Я принял аспирин, лег в постель и тепло укрылся. Ночью наступила сильная испарина, и жар к утру прошел, но я почувствовал страшную слабость, температура упала до 35,6°. Такое резкое падение температуры после сильного жара при моем слабом сердце, пораженном миокардитом, являлось опасным для моей жизни, и прибывший меня навестить доктор С. А., выслушав меня и попробовав мой пульс, ничего мне не сказал, только покачал головой, обещав назавтра проведать. Слабость увеличивалась. Полузабытье сменялось состоянием, когда мне даже не хотелось думать; наступило какое-то полное безразличие. Жена была на службе, и я лежал в полном одиночестве.

Вечером я долго не мог заснуть, но наконец погрузился в сон. Проснулся в два часа ночи, увидев перед этим сон, который я сейчас опишу и который произвел на меня своею реальностью более чем сильное впечатление.

Сперва вижу, как наяву, своего товарища по университету, с которым был очень дружен, и спрашиваю его: «Ты за мной пришел?» – а он мне отвечает: «Нет еще».

Затем вижу так все ясно, будто бы нахожусь у митрополита Московского Филарета в кабинете. Он полулежит на софе, опираясь спиною на очень большого размера подушку в белой наволочке. На митрополите белый высокий клобук с большим бриллиантовым крестом. Он одет в темно-фиолетовую, почти черного цвета бархатную рясу, одна пола которой отвернулась, и видна была темно-розового цвета с белыми узкими полосками подкладка. Я сижу с женой рядом. Жена в черном платье. От митрополита нас отделяет палисандрового дерева большой овальной формы стол с гладкой полированной доской, без скатерти, по бортам стол имеет мелкий вырезной орнамент.

Я смотрю пристально на митрополита и размышляю о том, какой он худенький и старенький, а глаза живые и молодые. «Вот так же, – приходит мне в голову, – и покойный Батюшка, отец Алексий, какой был старенький, а глаза были как у молодого человека». «Так отмечает, – говорю сам себе во сне, – Господь Своих избранников-праведников».

Только что я подумал об этом, как вижу, что митрополит сбрасывает плед, которым были прикрыты его ноги, и встает. Встал и я с женой, будто бы поняв, что аудиенция кончилась. Митрополит Филарет оказался ниже меня ростом. Я подхожу к нему под благословение, причем неправильно сложил руки: положил сверху левую руку, а не наоборот. Слышу тихий, ласковый голос митрополита Филарета: «Как вы складываете руки. Нужно правую руку наверх, вы священник, а не знаете, как нужно подходить под благословение». Митрополит берет мои руки и перекладывает их сам как следует.

Я чувствую во сне, что страшно смутился и густо покраснел, и зачем-то от смущения закрыл глаза, и рассуждаю сам с собою: «Что ты сконфузился и покраснел – это понятно, но зачем глаза закрыл, – это совсем непонятно».

Вдруг слышу снова тихоструйный голос митрополита: «Зачем вы глаза закрыли? Откройте глаза», – и вижу: у митрополита в руках довольно большая икона, но узкая, покрытая зеркальным стеклом и заключенная в золоченую рамку. На иконе изображена какая-то женщина в профиль, в платье василькового цвета с накинутым на голову покрывалом темно-синего цвета, зашпиленным под самым подбородком. Вдоль бортов покрывала ясно вижу украшение из темно-синей, почти черной синели, в виде мелкой сетки, с помпончиками и петельками, которые чередуются с краю и идут до самого низа покрывала. «Это Мария Магдалина, подносящая императору Тиверию яйцо», – решаю я. «Где же яйцо?» – думаю я, всматриваясь в икону.

Между тем митрополит поднимает икону кверху и благословляет меня ею, делая иконой крестное знамение, и я тут же узнаю на иконе Пречистую Владычицу, изображенную во весь рост, но без Предвечного Младенца и смотрящую налево. Я приложился к иконе. Вдруг все исчезло. Появился откуда-то свет, и я проснулся.

Под впечатлением необычайно яркого сна я хотел постучать жене, которая спала в другой комнате, чтобы ей все это скорее рассказать, но потом решил, что не стоит ее будить, так как успею рассказать, когда жена встанет, и сделал это в 8 часов утра.

В 11 часов приехал доктор, который остался очень доволен состоянием моего здоровья, сказав, что дело идет на поправку, и разрешил мне через пять дней встать и отслужить через неделю, в мой очередной день, вечерню и утреню, а на другой день – литургию. Когда в один из ближайших понедельников я служил утреню в храме и читал первую кафизму, в храм пришел наш настоятель, чтобы кого-то исповедовать, и зашел ко мне в алтарь, желая справиться о моем здоровье.

Я рассказал о моем сне, о том, как меня покинула болезнь, которая могла иметь при неблагоприятных условиях печальный для меня исход. Мой рассказ произвел на о. настоятеля большое впечатление, и он сказал мне: «У вас какая-то нравственная связь с митрополитом Филаретом. Он, при содействии Божией Матери, вымолил вам исцеление от болезни. Припомните, что вас связывает с митрополитом?» На это я ответил, что митрополит Филарет скончался, когда мне было всего пять лет, я тогда жил в деревне и не мог даже видеть митрополита. «Нет, припомните, вас что-то, безусловно, связывает с ним».

Во время чтения шестопсалмия настоятель снова зашел ко мне в алтарь, и тут я припомнил одно обстоятельство, которое могло, думается, соединить меня духовно с митрополитом Филаретом, и поспешил передать о. настоятелю об этом обстоятельстве. «Вот видите, ясно как день, что митрополит Филарет молился за вас, и его молитве и помощи Божией Матери вы обязаны тем, что выздоровели», – сказал он, прощаясь со мной¹.

«И аз к Тебе, Господи, возвах, и утро молитва моя предварит Тя» (Пс.87:14).

«Воспою Господеви в животе моем, пою Богу моему, дóндеже есмь» (Пс.103:33).

Через год после моего посвящения в иереи мне случайно попался «Троицкий листок», заключавший в себе беседу митрополита Филарета с духовными чадами о том, как нужно христианину встречать первые лучи солнца. «Обыкновенно, – говорит митрополит, – все наши мысли вращаются вокруг нас: просыпаемся и думаем о том, что нам нужно сделать, что нас ожидает днем и так далее. Не успели мы встать, уже нас охватывают заботы о своих делах и личные интересы. Обо всем мы вспоминаем, но только не о Боге, а между тем ночь миновала благополучно, и опять нам светит солнце, и как, казалось бы, естественно прежде всего возблагодарить Бога и прославить Его за то, что Он сохранил нас в минувшую ночь от всякого злого обстояния и дал нам опять узреть Свет дневной и прославить Его, а мы этого не делаем».

Эта мысль, высказанная митрополитом Филаретом, запала в мою душу, и я с этого времени начал славить Творца, как только начнет светать или, если проснусь позднее, с первым лучом солнца. Сперва я ограничивался возгласом: «Слава Тебе, показавшему нам свет», а затем читал три раза «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение» и два раза «Господи, устне мои отверзеши и уста моя возвестят хвалу Твою», нередко читал и великое славословие целиком.

Потом я начал прибавлять ряд коротких молитв: за ненавидящих меня и обидящих, за творящих мне пакости, за всех сирых, вдовых, убогих, одиноких, скорбящих, страждущих, немотствующих, в горькой нужде сущих, в темницу всажденных, в изгнаниях и горьких работах сущих, за всех озлобленных, милости, помощи и человеколюбия Господних требующих, прося их посетить, утешить, свободу и избаву им подать.

Теперь я благодарю Бога за то, что Он «покрыл меня в минувшую ночь своею Божественною властию, неизреченным человеколюбием и силою, сохранив от всякого злого обстояния, и воздвиг во время подобно на Свое славословие». Прошу «благословить наступивший (или наступающий) день (если солнце еще не взошло) и сподобить в день сей без греха сохранитися мне». Прошу Господа Иисуса Христа «никогда не отлучаться от меня, но всегда во мне почивать», обращаюсь и с другими прошениями, но наипаче славлю Бога, читая между прочим и последнюю иерейскую молитву, читаемую во время шестопсалмия пред Царскими дверьми. У меня в конце концов составился как бы «чин прославления Творца зело заутра».

Вот что я поведал о. настоятелю.

Усвоив указанное обыкновение, я скоро заметил, что, обращаясь с таким утренним славословием к Богу, я уподобляюсь тем евреям, которым писал ап. Петр, чтобы они, внимая пророческому слову Спасителя, «якоже светилу сияющему в темном месте, добре творили», «дондеже день озарит и денница возсияет в сердцах» (2Пет.2:19).

У меня стала сиять утренняя звезда в сердце, т. е. после утреннего славословия стало наступать какое-то жизнерадостное, доброе душевное состояние. Такая утренняя молитва стала служить какой-то зарядкой на целый день. Заметив это благотворное влияние этой ранней молитвы, я стал рекомендовать своим духовным детям, а также лицам, обращавшимся ко мне за духовным советом, обязательно встречать первые лучи восходящего солнца славословием Бога.

И не было случая, чтобы лица, усвоившие это обыкновение, не благодарили меня за настоящий совет. Я лично практикую прославление Творца «зело заутра» уже скоро 14 лет. Это вошло в такую привычку, что бывали дни, что я просыпался с возгласом: «Слава Тебе, показавшему нам свет».

В конце 1935 года мне попалась книжка «Соловецкий патерик» (изд. 1873 года). Там, в описании Анзерского скита, основанного преп. Елеазаром, я прочитал следующие слова преподобного: «Однажды пришел мне помысл, что я творю угодное Богу моему и что значат мои труды и молитва? Потом я, встав, помолился с особым усердием: «Владыко, Боже Отче Вседержителю. Вразуми меня, как прославлять пресвятое имя Твое?»

После этой молитвы я услышал небесный глас: «Всякий день молись, говоря: «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение... Господи, прибежище был еси нам в род и род... Сподоби, Господи, в день сей без греха сохранится нам».

Эти слова еще более утверждают меня в том, что установившееся у меня обыкновение Богу угодно и для души полезно. Бог, конечно, не нуждается ни в каких похвалах, ни в нашем славословии, но они служат только нам на пользу: мы привлекаем этим на себя много благ и благословение Божие. Мы делаемся Его храмом, святилищем, в котором он обитает. Ежедневная похвала Богу должна быть высочайшей нашей честью, веселием и радостию. Царь и пророк Давид говорит: «Как туком и елеем насыщается душа моя и радостным гласом восхваляют Тебя уста мои» (Пс.62:6). «Утешайся Господом, и Он исполнит желание сердца твоего» (Пс.36:4).

Мы не должны забывать, что мы твари и рабы Божии, сотворенные для того, чтобы служить Богу, прославлять Его, и кто ежедневно не хвалит Бога, тот не раб и не слуга Божий: «Хвалите, рабы Господни, хвалите имя Господне» (Пс.112:1), «Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его» (Пс.117:1). Этим требованием Сам Бог показывает, что ежедневная похвала Богу есть богослужение, но по преимуществу и все прочие виды служения Богу заключаются в ней.

К ежедневной похвале Богу должны побуждать нас милость, любовь и благость Божия. Эти побуждения приводятся в псалмах, и этим нам показывается, что вечно пребывающие милость, любовь и благость Божия должны быть для нас истинным стимулом к похвале и сердечной благодарности Богу. Не приходится говорить об искуплении нас от проклятия и вечныя смерти страданиями и крестною смертью Спасителя.

Хваля и славя Бога, мы уподобляемся ангелам и делаемся орудиями Святого Духа. «Исполняйтесь Духом, назидая самих себя псалмами... поя и воспевая в сердцах ваших Господу» (Еф.5:18–19).

В славословии и похвале Богу заключается высочайшая духовная радость. «Ты возвеселил меня, Господи, творением Твоим; я радуюсь делами рук Твоих» (Пс.91:5)². Радость же Божия есть славная принадлежность вечной жизни и Божия Царствия в нас, которое есть «праведность, мир и радость во Святом Духе» (Рим.14:17).

Господь, указывает царь и пророк Давид, человека «умалил очень небольшим от ангелов, славою и честию увенчал его» (Пс.8:6)³, а из Евангелия мы знаем, что в Царстве Небесном люди «пребывают как ангелы Божии» (Мф.22:30), т. е. праведных людей ожидает такая слава, что они будут равными Божиим ангелам.

Падение Адамово, состоявшее в непослушании Богу и в желании самому быть Богом, привело к потере первым человеком образа Божия и к потере им права быть возлюбленным чадом Божиим, каким он был в раю. Потеряв непосредственное общение с Богом, перестав соприкасаться с Источником жизни, человек сделался смертным и, извратив все силы сердца своего, стал врагом Божиим, орудием сатаны, сыном диавола. Падший человек все свои звериные свойства и качества стал передавать своим потомкам, и, таким образом, все человечество было обречено на гибель. И если всем нам открыт путь к спасению, то этим мы обязаны исключительно бесконечной любви и милосердию Божию. Бог не пожалел Своего Единородного Сына для спасения через Его страдания и смерть всего человечества.

Христос для того и вочеловечился, и был помазан Святым Духом, чтобы через Него обновилась человеческая природа и мы через Него родились и сделались новою тварью.

Как мы в Адаме все духовно умерли и не могли ничего делать, кроме мертвых дел смерти и тьмы, так должны во Христе «ожить» и творить дела «света» (1Кор.15:22)⁴.

Через плоть мы унаследовали Адамову гордость, зависть, скупость, сластолюбие и всякую нечистоту, а через Духа Святого наша природа должна быть обновлена, очищена и освящена, и всякая нечистота и греховность должны в нас умереть.

Мы во Христе обновляемся для вечной жизни, возрождаемся из Христа и делаемся во Христе новой тварью. Страдание Христово есть вместе с тем и искупление за все наши грехи, и обновление через веру.

Господь указывает, что «надлежало пострадать Христу и воскреснуть из мертвых в третий день, и проповедану быть во Имя Его покаянию и прощению грехов» (Лк.24:46–47). Таким образом, проповедь и покаяние вытекают из одного источника – страдания, смерти и воскресения Христа. Злые свойства человека должны быть исправлены покаянием.

Покаяние заключается не только в том, что человек оставляет свои грехи, внешне исправляется, но в том, что он исправляет всю свою нравственную природу, уничтожает в себе корни себялюбия, самолюбия из любви к Богу, отвращаясь от мирских похотей и утех, всем существом стремится к духовной небесной жизни и через веру становится причастником заслуги Христовой. Это и называется «отвергнуться себя» (Лк.9:23), то есть отречься от своей воли, предавшись всецело воле Божией, не возвышаться, не любить себя, почитая себя самым недостойным человеком, и презирать мир. Это и есть истинный крест, истинное иго Христово (Мф.11:29)⁵.

Для нового человека – это благое иго и легкое бремя, но для плоти – это горький крест, так как это значит – «распять плоть со страстями и похотями» (Гал.5:24). Вот почему некоторые духовные писатели, пустынники и подвижники, достигшие духовного совершенства, приравнивают борьбу человека с собственными страстями и похотями, соединенную с отсечением собственной воли и истинным внутренним покаянием, – к страданиям, которые переносили мученики за исповедание Христа. К таковому покаянию, с обращением сердца от мира к Богу, призывает нас Христос и только в таком случае обещал нам прощение грехов и свою благодатную помощь. Тогда человек становится новою тварью во Христе: это как бы новое рождение, которое одно приятно перед Богом (2Кор.5:17; Гал.6:15)⁶.

Святой апостол Павел говорит: «Крестом мир для меня распят, и я для мира» (Гал.6:14)⁷, т. е. я умер для мира, а мир умер для меня. Христианин продолжает жить в мире, но мир уже не манит его; мира со всеми его утехами он не любит, он ничего не желает от мира, ибо «кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1Ин.2:15).

Когда человека крестят, то во время погружения в воду крещаемый умирает для греха, «спогребается» Христу и, подобно тому как Он затем воскрес, из воды выходит человек – как уже новая тварь; это новое рождение из Христа и происходит посредством Духа Святого и веры: «Если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие» (Ин.3:5). «Всякий верующий, что Иисус есть Христос, от Бога рожден» (1Ин.5:1).

В конце обряда, сопровождающего таинства Крещения и Миропомазания, когда крещаемого трижды обносят вокруг купели (если он взрослый, то сам обходит вокруг купели), поется: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся» (т. е. которые крестились, – во Христа облеклись). С этого момента он делается «Христов», ибо в нем живет Христос, и почиет Дух премудрости, разума, совета и ведения, силы и крепости, и страха Божия, как на самом Христе.

Благодать света и познания Божия могут снизойти лишь к человеку, ходящему в святой жизни, и дальнейшая жизнь человека поэтому должна с детства быть направлена так, чтобы, начиная с усвоения одной добродетели, по благодати Божией, возрастать, успевать и в другой, так как все добродетели зависят одна от другой. «Если это в вас есть и умножается, – говорит ап. Петр во Втором своем послании, – то вы не останетесь без успеха и плода в познании Господа нашего Иисуса Христа» (2Пет.1:8).

Родившись вновь «водою и Духом», мы должны затем «возрасти в мужа совершенна» (Еф.4:13)⁸, т. е. как дитя прибавляется в величине тела, так христиане должны возрастать в вере и добродетельной жизни, чтобы сделаться мужами совершенными во Христе, памятуя, что тот, кто не следует Христу верою, святою жизнью и непрестанным покаянием, тот не имеет с Ним общения.

«Кто во Христе, тот новая тварь» (2Кор.5:17). Быть во Христе – значит не только веровать в Него, но и жить в Нем, т. е. духовно соединиться с Ним, ибо истинная вера только та, которою весь человек оживотворяется и обновляется во Христе, которою он во Христе живет и пребывает, а Христос в нем.

Вся христианская жизнь должна быть не чем иным, как непрестанной борьбой против наследственного греха и истреблением его через Святого Духа и через истинное покаяние. Чем более человек подавляет наследственный грех, тем более, день ото дня, в нем обновляется образ Божий.

Цель же человеческой жизни, как объяснил преп. Серафим Саровский, – «стяжать Духа Святаго», т. е. такое обновление человеческой духовной природы, чтобы в человеке снова изобразился образ Божий и через веру во Христа он мог соединиться с Богом. Благодаря своему себялюбию, гордости и любочестию, человек был некогда отвергнут от Бога, лишившись совершенства, данного при сотворении, в нем отобразился образ сатаны, теперь он должен через воссоединение с Богом дойти до прежнего совершенного состояния. Совершенство же человеческое состоит в соединении с Богом. Поэтому Сын Божий и должен был сделаться человеком, чтобы человеческая природа вновь соединилась с Богом и таким образом снова была доведена до своего совершенства.

Подобно тому, как Божеское и человеческое естество лично во Христе соединены, так и все мы должны со Христом, как с высочайшим, вечным благом, быть соединены через веру по благодати, дабы исправлено было глубокое повреждение нашей природы. Поэтому у пророка Осии сын Божий говорит: «Обручу тебя Мне навек в милостях и щедротах» (Ос.2:19)⁹, ибо мы – члены тела Христова – должны быть так соединены со своим Главой, чтобы ни жизнь, ни смерть не могли нас разлучить со Христом.

Между рождением Христа от Девы Марии и нашим возрождением есть что-то общее. Недаром то и другое совершает Один и Тот же Дух Святой. И так же непостижимо совершает Он наше возрождение, как непостижимо было Его участие в Рождестве Христовом.

Апостол Павел так изображает всю суть Рождества Христова и главную причину его: «А как дети причастны плоти и крови, то и Он также воспринял оные» (Евр.2:14). Все люди – дети Божии. Для Бога, Который сотворил людей, они так же близки, как дети. Но Бог бесконечно возвышается над всем миром и над людьми; хотя ближе всех тварей был к Нему человек, благодаря его душе и духу – образу Божию, но все же человеческое тело, грубо вещественное, было как бы преградой между Богом и людьми, стеной между душой нашей и Богом – Духом Бестелесным. И вот Бог захотел уничтожить эту преграду между Ним и Его детьми. Так как люди, дети Его, по душе подобные Ему, причастны плоти и крови (то есть душа их неразрывно соединена с телом), то Бог благоволил «восприять преискренне», т. е. стать «причастным плоти и крови».

Если принять во внимание всю высоту Божию и Его величие как Творца, что Он – существо, противоположное веществу (материи), истинный Дух, неизмеримый и бесконечный, это может показаться совершенно невозможным, но для Всемогущего Бога стало возможным, и «Слово плоть бысть» (Ин.1:14).

Послав на землю Сына Своего во плоти «рождаема от жены», Бог вместе с тем послал в наши сердца «Духа Сына Своего» (Гал.4:6). Господь Иисус Христос Сам говорил о Себе: «Дух Господень на Мне» (Лк.4:18). Видимым образом Он [Святой Дух] сошел во время Крещения Господа нашего Иисуса Христа и, исполнив Своею святостью и чистотою всю человеческую душу Сына Божия, стал так же близок Ему по человечеству, как был близок по Божеству.

Апостол Павел объясняет, чем проявляется и в чем сказывается это обитание в сердцах наших Духа Сына Божия: этот Дух «вопиет», т. е. громко говорит, восклицает в сердце нашем: «Авва, Отче». Он громко называет Бога Отцом. И если мы не слышим Его, то только потому, что крики земные и о земном заглушают Его, что мы не хотим и слышать этого «вопля» в сердцах наших, отвращая от Него слух наш и направляя его на другие звуки и слова.

Тысячи лет человечество не смело называть Бога Отцом, даже небольшая часть человечества – избранный народ Божий – не смела называть Бога своим Отцом и не чувствовала в Боге Отца своего, а видела главным образом Законодателя и грозного Судию, каравшего за всякое нарушение закона.

Только с Рождеством Христовым произошло наше всыновление Богу, и только Христос научил человечество называть Бога Отцом Небесным, и не только научил, а дал почувствовать в Боге Отца, готового все дать нам, и самое невозможное по законам природы. Только с этого времени человек почувствовал себя освободившимся из-под гнета этого мира, самых стихий его, стал жить «не по стихиям мира сего» (Кол.2:8).

Но Спаситель, приявший нашу плоть, ставит Себя в еще более близкие, интимные отношения к человеку, говоря Своим ученикам, что Он возлюбил их (и в лице их всех людей) так, как возлюбил Его Отец (Ин.15:9), называет их друзьями (Ин.15:14), заповедает им любить друг друга, как Он возлюбил их (Ин.15:12).

Снизшедший на землю Господь наш Иисус Христос вступил в благодатное сродство с нами и «не стыдится братиями нарицати» нас (Евр.2:11). Но чтобы быть достойными этого высокого общения и союза, чтобы не отвергнуть от себя снисшедшего с небес Господа, нам необходимо удаляться от тьмы греха и приближаться к свету веры, благочестия и добрых дел.

Все, что сделано Господом нашим Иисусом Христом для человечества, обязывает каждого христианина и христианку. Христиане, призванные теперь иметь общение с Богом (1Ин.1:1–10, 2:1–5), должны понять, на какую высоту они подняты Христом, Который обожил нашу плоть, вознесшись с нею на небо и воссев одесную Бога Отца, и должны поэтому вести себя так, чтобы быть достойными высокого звания «сына» и «дщери» Бога Отца и «друга» Христа. «Кто говорит; «я познал Его», но заповедей Его не соблюдает, тот лжец, и нет в нем истины; а кто соблюдает слово Его, в том истинно любовь Божия совершилась: из сего мы узнаем, что мы в Нем. Кто говорит, что пребывает в Нем, тот должен поступать так, как Он поступал» (1Ин.2:4–6).

Апостол и евангелист Иоанн Богослов, обращая внимание на то, какую любовь Бог дал нам, чтобы нам называться детьми Божиими, прибавляет: «Возлюбленные, Мы теперь дети Божии, но еще не открылось, что будем. Знаем только, что когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (1Ин.3:2).

Вот какие обетования даются человеку, от которого требуется только, чтобы он любил Бога и соблюдал Его заповеди, причем исполнение последнего требования Спаситель выдвигает как признак, что человек действительно Его любит (Ин.14:15, 21:23) и Господь пребывает в нем.

Апостол и евангелист Иоанн Богослов прямо говорит, что «всякий пребывающий» во Христе «не согрешает», а «всякий согрешающий не видел Его и не познал Его» (1Ин.3:6). «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть Любовь» (1Ин.4:8).

Любовь к Богу должна побуждать нас сохранять достоинство христианина и давать нам силу и желание не совершать тех грехов, за которые Христос должен был заплатить кровию Своею и Своею жизнью.

Таким образом, все, именующие себя христианами, но не оставляющие греховных навыков и не имеющие между собой любви, «распинают Христа снова и ругаются над Ним или поносят Его» (Евр.6:6)¹⁰. Ведя нехристианскую жизнь, они фактически отрекаются от Христа и от истинной веры. Такая жизнь есть ложное христианство. «Кто не со Мною, тот против Меня» (Лк.11:23), – прямо говорит Спаситель.

Христианин рано или поздно должен избрать путь вечной жизни, а не путь земного благополучия и услаждения плоти, иначе он не будет истинным христианином. «Мы смотрим не на видимое, но на невидимое, ибо видимое временно, а невидимое вечно» (2Кор.4:18).

Мы сотворены не для этого видимого мира, где мы «странники и пришельцы»; отечество наше – небо: «ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр.13:14). Человек должен прежде всего обновиться внутренне – «облечься в нового человека, созданного по Богу» (Еф.4:24), и всю кратковременную жизнь употребить на развитие у себя христианских добродетелей. Из всех же добродетелей величайшая – Любовь. Притом она исполнение закона: в ней заключаются все заповеди (Рим.13:9–10)¹¹. Она – вечная. Ни к каким дарам, ни к каким наукам, ни к каким достижениям человек не должен так стремиться, как к любви: он должен «уразуметь превосходящую разумение любовь Христову, дабы исполниться всею полнотою Божиею» (Еф.3:19).

Любить Бога следует не из-за временных благ в надежде, что Он сохранит человека от временных земных несчастий. Такая любовь показывает, что человек любит себя больше, чем Бога, и свое благоденствие предпочитает Боту. Но человеку надлежит любить Бога более, чем самого себя, более, чем все блага и самое счастье и несчастье, надлежит любить именно из-за Бога. Чтобы была любовь от чистого сердца и доброй совести и «нелицемерной веры» (2Тим.1:5), нужно, чтобы любовь наша была руководима Духом Святым и созерцанием всей жизни Христовой с Его святыми страданиями, ибо эта жизнь дает пример чистой и ясной любви. Эта чистая любовь, происходящая от Христа и Святого Духа, производит в человеке только хорошее и не бывает никогда праздной.

Чистая любовь к Богу побуждает человека к истинной молитве. Как друг получает от своего друга все желаемое, так любящий Бога человек – «друг Божий» получает от Бога все, о чем только попросит. О такой любви говорит пророк и псалмопевец царь Давид: «Утешайся Господом, и Он исполнит желание сердца Твоего» (Пс.36:4).

Каждый христианин крещен и помазан Духом Святым, и Он побуждает человека непрестанно воздыхать, возносить дух человека к Богу, а вместе с Собою возвышает его над землей.

Истинная молитва, производимая Духом Святым, вытекает из глубины сердца, она никогда не будет той лицемерной молитвой, о которой сказал Бог «Приближаются ко мне люди эти, устами своими и языком своим чтут Меня, а сердце их далеко от Меня» (Ис.29:13)¹².

Приняв в соображение все вышеизложенное, надлежит сделать вывод, что христианство, при содействии Духа Святого, должно в корне преобразить человека. Исповедуемая человеком христианская религия не должна быть каким-то придатком к его жизни, подобно тому, как, например, болтающийся на часовой цепочке брелок, который сам по себе не имеет никакого отношения к карманным часам: часы идут и показывают время независимо от того, висит ли при них брелок, или нет.

Христианская религия должна пронизать и видоизменить всю жизнь человека: христианизирована должна быть его общественная и государственная деятельность, его семейная жизнь и, наконец, личная. Истинный христианин познается только по своей жизни, как дерево познается только по плодам своим. Везде и всегда он должен быть с Христом. Предполагая сделать какой-нибудь шаг, начать какое-нибудь дело или дать согласие или отказ на сделанное ему предложение, христианин должен постоянно запрашивать свою совесть, как в настоящем случае поступил бы Христос и, в зависимости от этого, принимать то или другое решение. Если же явится какое-нибудь сомнение или затруднение, то обратиться с молитвой к Богу: «Господи, вразуми. Господи, настави», – памятуя слова Спасителя, что «без Меня не можете сделать ничего»¹³, и что первая мысль, которая приходит после молитвы, – от Бога.

Мы в вечерней молитве просим Христа, чтобы Он никогда от нас не отлучался, но всегда в нас почивал, и Христос всегда будет в нашем сердце, если мы только сами не удалим Его нашими нехристианскими поступками и помыслами. Христианин должен знать, что без молитвы никаких спасительных даров от Бога он не получит (Иак.1:17), и какие бы высокие дарования он ни имел, не должен думать, что уже все имеет: это едва только начало, ему еще много недостает. Нужно развивать эти дарования, оберегая себя от духовной гордости и не приписывая себе и собственным силам духовных даров, но только благодати Божией.

Постепенно совершенствуясь, идя по духовному пути, получая постоянную помощь от Бога в благодатных таинствах и в ответ на молитвы, к Нему обращенные, христианин делается все ближе к Богу, очищение же сердца дает наконец общение с Богом, а общение с Богом выпрямляет и устрояет всю личность христианина. Я имею в виду не то богообщение, которого удостаиваются подвижники, достигшие полной бесстрастности (30-я ступень «Лествицы» преподобного Иоанна¹⁴, а то возможное для каждого христианина общение, о котором говорит Гоголь в своем замечательном письме к Языкову, написанном в 1843 году. В этом письме Гоголь сообщает, что прямо получал от Бога ответы на вопросы свои, молитвенно обращенные к Нему, и что при помощи молитвы он достигал Божественного озарения или поэтического, художественного вдохновения.

Только лишь при общении с Богом в молитве и в таинствах могут обнаружиться и показать полное развитие все сокровища человеческого духа, и человек может получить полную свободу от греха.

«Навык к добродетели, – говорит Никита Стифат, – есть восстановление сил души в первобытное их благородство и сочетание во едино главнейших добродетелей для свойственного ей по естеству действования, а это не со вне привходит в нас, как нечто вводное, а прирождено нам от сотворения, и через это входим мы в царство небесное, которое, по слову Господа, внутрь нас есть» (Добротолюбие. Первая сотница деятельных глав, стр. 101¹⁵).

Господь никого не влечет к Себе насильно, ибо, будучи Любовью, Он не уничтожает ничьей свободы. Человек, обладая свободной волею, может избрать тот путь, который он желает, или быть с Богом, быть Его сыном и другом, или стать на путь самоутверждения личности и даже на путь открытого богоборчества.

Но самоутверждение личности, противопоставление ее Богу является источником дробления, распадения личности, обеднения ее внутренней жизни. Это можно наблюдать и на отдельных лицах, и на их совокупности: мы видим, как дробятся и рассыпаются общество и личность до самых тайников своих, желая жить без Бога и устраиваться помимо Бога, самоопределяться против Бога. Само безумие является не чем иным, как дезинтеграцией личности, как следствием глубокого духовного извращения всей нашей жизни.

Многие считают, что все возрастающие неврастении и другие нервные болезни истинною причиною своею имеют стремление людей жить по-своему, а не по-Божьему, жить без закона Божия – в нравственной анархии.

Без любви (а для любви нужна прежде всего любовь Божия) личность рассыпается в дробность психологических элементов и моментов. Любовь Божия – связь личности. Грех – момент разлада, распада и развала духовной жизни. Душа теряет свое субстанциональное единство, теряет сознание своей творческой природы, теряется в хаотическом вихре своих же состояний, переставая быть субстанцией их.

Во грехе душа ускользает от себя, теряет себя. Душа человека теряет свободу, и он делается рабом греха. Извращая свое отношение к Богу, человек тем самым извращает и свою нравственную, а затем даже и телесную жизнь. Всех грешников Спаситель приравнивает к больным, нуждающимся в помощи врача. «Душевноживущие, и потому называемые душевными, суть какие-то полоумные, как бы параличом разбитые», – говорит Никита Стифат¹⁶. Известный психиатр доктор В. Чиж¹⁷ в своем труде «Психология наших праведников» (Вопросы философии и психологии. 1906, кн. IV, V) утверждает, что все святые представляются, с точки зрения психиатра, типично здоровыми людьми. Это же говорит и целый ряд других психиатров, русских и иностранных. Напротив, расстройство душевной жизни, часто при сравнительно хорошей сохранности умственных процессов, прежде всего выражается в разложении и даже уничтожении нравственной области. По указанию психиатра В. Чижа, эта нравственная порча доходит до «поразительной неспособности понять добро и зло», до «отсутствия нравственного закона в душе». Такой человек делается, следовательно, существом аморальным.

Одна из моих духовных дочерей, прекрасно образованная и давно ставшая на духовный путь, передавала мне, что она познакомилась в Москве с одним выдающимся пастырем – о. Сергием Щукиным, бывшим ранее настоятелем собора в г. Ялте. О. Сергий был духовным отцом писателя А. П. Чехова, который бывал у него, живя в Ялте и очень его почитал, и некоторых других известных лиц. По ее отзывам, о. Сергий был отмечен перстом Господним, и было ясно, что на нем почила благодать Божия. По своему смирению, любви к людям, молитвенной настроенности, пониманию души человеческой этот пастырь, по ее словам, напоминал о. Алексия. И ей удалось несколько раз с ним беседовать по вопросам, которые ее не только интересовали, но и мучили, ибо она сама не могла их разрешить, и о. Сергий много дал ее душе, разъяснив ее недоумения и сомнения.

В 1933 году о. Сергий скончался: его переехал грузовой автомобиль, давший неожиданно задний ход, так как дорогу перебегала какая-то девочка. Он возвращался в это время из церкви домой, отслужив литургию. Хоронили о. Сергия очень торжественно. Народу было, по словам моей знакомой, бывшей на похоронах, не менее 10 тысяч человек, так что движение трамваев приостановилось. Тяжело ей было терять человека, который своими беседами и молитвенным общением облегчал ее жизненный путь и содействовал тому, что у нее стал устанавливаться мир в душе, но она страдала еще и потому, что не все успела передать о. Сергию, что у нее остались еще вопросы, не дававшие ей покоя, и мучили разного рода сомнения. Горячо молилась она об упокоении души почитаемого ею пастыря и мысленно выразила сожаление, что она не успела разрешить при его помощи целый ряд вопросов в религиозной области, ее интересовавших. В ту же ночь ей приснился о. Сергий Щукин и сказал: «Не жалейте, что мы многого с вами не разобрали, все это неважно; самое главное в жизни – наше отношение к Богу».

Почти теми же словами выражался незабвенный Батюшка о. Алексий, говоря о нашем спасении.

Из всего вышеизложенного вытекает, что христианин обязан установить правильное отношение к Богу. Во главу угла должно быть поставлено именно наше отношение к Нему, ибо отношение Бога к нам известно: «Бог есть любовь» (1Ин.4:8), и для нашего спасения от «греха проклятия и смерти» Он не пощадил Своего Единородного Сына.

Христос говорит: «Се стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр.3:20). И мы должны не закрывать двери нашего сердца и установить общение с Источником нашего спасения, памятуя, что «если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине» (1Ин.1:6).