36. Херувимская
После произнесения ектений и чтения молитв отверзаются Царские врата, совершается каждение всего алтаря и людей в алтаре и в храме, и стоящие на жертвеннике Святые Дары переносятся через северные врата – по солее – и в Царские врата. (Тот, Кому суждено стать Царем Славы, и переносится через Царские врата.) Святые Дары приносятся снова в алтарь и устанавливаются на престоле. С дискоса (на котором находится приготовленный к освящению агнец315) и с потира с вином (которое станет по освящении Кровью Христовой) снимаются малые покровцы, и сосуды покрываются большим «воздухом».
Если иметь в виду исторически-мистический смысл этого священнодействия, называемого Великим входом, то несложно обнаружить, что в древности сам этот акт имел некий исключительно технический смысл. Дело в том, что жертвенник в древности был отдален от алтаря храма, и Святые Дары проносились через ряды верующих от жертвенника к алтарю. Но даже и тогда этот акт не терял своего мистического содержания, вполне адекватного, осознанного (не образного только, т. е. когда кто-то или что-то изображает нечто иное, обычно сравнительно высшее). Готовые к освящению Святые Дары переносятся с жертвенника на престол, который уже действительно не только изображает, но и таинственно является одновременно и Голгофой, и Гробом, и пещерой Воскресения.
Относясь ко всему, что является символом, только как к изображению, мы приближаемся к опасности протестантского воззрения на мир, принимая только символически То, что литургически и освящается, становясь Телом и Кровью. Будто бы мы «притворяемся», считая Телом и Кровью только по названию То, Чем мы причащаемся, в то время как на самом деле это просто хлеб и вино! Тем более что опыт вкушения показывает, что мы не мясо едим и не кровью запиваем, но по вкусовому ощущению как бы остается вино и хлеб. И, если мы живем с таким гаденьким протестантствующим ощущением, тогда мы заурядные, скучные лицемеры. Но для православного знания и переживания в Евхаристии на самом деле совершается акт освящения, в котором Святые Дары приобретают новое содержание. В литургической тайне Божественного освящения Они становятся подлинными Телом и Кровью Господа, и по духовному переживанию причастников Они таковы и есть. И мы – реальные причастники Тела Христова. Иначе все становится бессмысленным и пустым театром. Но и объективно и субъективно (т. е. по акту веры каждого причащающегося) в грядущей тайне Евхаристии открывается высший небеспредметный реализм Божественного и человеческого (синергийного) делания (читай: литургии).
По этой же духовной логике и престол – уже не просто некое пространство, нечто обозначающее, но и на самом деле на нем вечно воспроизводятся те евангельские действия, которые совершались и при Кресте, и при Гробе, и при Воскресении. И поэтому сам этот акт перенесения даров (Великий вход) становится духовным и значительным, хотя внешняя сторона его проста и понятна: готовые к освящению будущие Святые Дары переносятся с жертвенника на престол (на духовный Жертвенник), где по освящении им и предстоит стать собственно Святыми Дарами Тела и Крови. Именно потому, что этот самый акт завершает окончательную подготовку к великой тайне и небесному чуду, он и может быть – и тем самым и становится – мистически содержательным и реалистически духовным. При этом не возникает никакой необходимости что-либо выдумывать, кто и что в этом акте изображает316. Но содержание этого акта вполне символически понятно без всякой изобразительности: даже пока Святые Дары еще не освящены, пока они еще только хлеб и вино, пока Они только в преддверии освящения, но при этом начальном действии уже некий духовный смысл предыдет, отчасти потому, что опытно известно – он предыдет тому, чему надлежит совершиться. Более того – он уже как бы отчасти совершается, уже лучи будущего Тела и Крови предшествуют в этом движении. Еще они не освящены, но дело идет к тому и что-то в них уже есть готовое к тому, чтобы освятиться, и потому акт Великого входа действительно чрезвычайно литургически значим317.
Эта значимость особенно подчеркивается пением во время Великого входа так называемой Херувимской песни: «Иже Херувимы тайно образующе и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение. Яко да Царя всех подымем ангельскими невидимо дориносима чинми. Аллилуия».
Текст этой песни содержит очень серьезную и одновременно очень простую нравственную интенцию, которая включена в контекст мистически-символического содержания. Эта простая интенция заключена в словах «Всякое ныне житейское отложим попечение». Они относятся ко всем участникам Божественной литургии: к священникам, к клирошанам и вообще ко всем. Потому что все те, у кого житейские попечения владеют умами и сердцами, пока они (эти попечения) не отошли от них, можно сказать, что такие люди на литургии являются лишь соглядатаями. Они просто присутствуют на литургии, а живут иным содержанием318. И собственно, это и есть главное необходимое предварительное нравственно-психологическое условие: чтобы все внутренние помышления оказались обращенными к Небу.
Этой обращенности к Небу не дают пробиться всякие житейские попечения. Прежде всего, разумеется, имеются в виду обычные жизненные попечения, связанные с обычными же житейскими заботами: хлеб (вообще пища), кров и одежда – главное содержание житейских забот. Но и все психологические переживания и ощущения, не относящиеся прямо к духовному содержанию того, что уже начинает предстоять как главный смысл, того, ради чего собираются участники литургии, того, ради чего совершается литургия и главная ее составляющая – святая Евхаристия, – все оказывается по отношению к главному содержанию ненужными попечениями, которые необходимо, по крайней мере на время, отложить. Все отложить, отставить; теперь все внимание, центр души и вся ее периферия направляются только туда; любые попечения не дают возможности сознанию и сердечному переживанию в духовном напряжении пребывать в алтаре и стать тем самым участниками события319.
Значимость текущей минуты подчеркивает символическая образность происходящего, что выражено в слове «образующе». Оно указывает на мистически более значимый смысл, чем просто в слове «образ». Это означает, что все участники литургии (прежде всего, священнослужители) ничего не утрачивают из своих человеческих качеств и не приобретают иных, но вместе с тем по самому смыслу пропеваемого текста, они таинственно (тайно) как бы образуют собой Херувимов, т. е. предстают в особом качестве бытия.
В конце Херувимской песни этот образ еще и таинственно усиливается («Яко да Цapя всех подымем ангельскими ныне невидимо дориносима чинми»)320. Здесь переживается замечательный образ, помогающий увидеть смысл события. На дискосе и в потире действительно переносится в виде грядущих даров Цapь Славы – «се грядет Цapь Славы» – Царь-победитель. По смыслу этой замечательной образности таинственным способом участники литургии, мы все образуем собой Херувимов. Столь же таинственно мы особенно проникновенно в глубине душе произносим непрекращающуюся песнь Святой Троицы, которая началась уже давно, перед чтением Евангелия: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный...» Так и продолжается, таинственно и духовно, эта Трисвятая песнь, начавшаяся после Малого входа и перед чтением Священного Писания. И мы продолжаем пребывать в этом внутреннем пении. «Святый Боже...» – эти слова продолжают в нас звучать. И почти каждый верующий человек опытно знает, как часто и порой даже, кажется, неуместно в сердце и почти на слуху звучит это таинственное пение, при котором мы все же не теряем себя321.
Но Бог и Церковь требуют совершеннейшей чистоты, чтобы в последнем действии перед Евхаристией, когда выносятся Святые Дары, мы могли образовать собой Херувимов. И я прошу у Бога, чтобы Он совершил со мной психологический и духовный акт – изъял у меня всякие житейские попечения, чтобы возможным стало вознести будущего Царя Славы, чтобы Он оказался на престоле, где и совершится окончательное действие освящения. И этот небесный ангельский мотив «Трисвятую песнь припевающе...» как начался, так и остается с нами («Святый Боже...»). Отчасти психологически он остался забытым, потому что продолжалось действие литургии, читались другие молитвы, тексты Священного Писания, произносились ектении, но «Трисвятая песнь» как один из мотивов литургии так и осталась в общем звучании величественной литургической симфонии: «Трисвятую песнь припевающе»... Наполненные через эту «Трисвятую песнь» духовным содержанием личного устройства, мы и утверждаем необходимость отложения «всякого житейского попечения», чтобы чисто, беспреткновенно перенести Царя всех, Который таинственно на деле переносится чинами ангельскими. После этого до Евхаристии остается только ектения и «Символ веры».
То, о чем шла речь до сих пор, не имело непосредственного отношения к Евхаристии, т. е. к сути и содержанию таинства. К литургии, к общему молитвенному деланию имело отношение безусловно все. Но к Евхаристии как к Жертве Христовой, которая совершается на престоле, пока прямого отношения не имело322.
Все предшествующие молитвы, в том числе даже такая значительная и многосодержательная молитва на Трисвятом пении, не содержали слов о грядущей бескровной Жертве. И только в молитвах, читаемых перед Херувимской песнью, а потом в первом священном действии, которое совершается вслед за ними, в Великом входе осуществляется смысл, раскрывающийся в контексте будущей Евхаристической Жертвы.
Первый вход (с Евангелием) прямого отношения к Евхаристической Жертве не имел, а Великий вход с готовыми освятиться Дарами уже имеет прямое, непосредственное отношение к Евхаристической Жертве как священное действие, результатом которого является поставление «хотящих воплотитися даров» на престоле и тем самым – начало священному действию. В нем Святые Дары на престоле примут иное содержание, иное качество бытия. Будучи прежде хлебом и вином, они, ничего не теряя от своих физико-химических свойств, обретают совершенно иное внутреннее содержание и духовный смысл.
В самом перенесении Даров и сопровождающем его пении есть таинственность, но таинственность скорее образа, чем смысла; вполне вероятно, что для ранних христиан эта образность не была таинственной. Таинства в этом образе нет, есть таинственность – по непониманию смысла, которому необходим комментарий. Образ сам по себе, без комментария, отчасти непонятен (например, смысл слова «дориносима»). Те, кто пребывают в храме не первый год, понимают смысл этих слов и действий323. Древний обычай перенесения царя-победителя дал повод для красивого образа, содержащего духовный смысл. Содержание, которое вполне этим образом описывается, понятно и конкретно: переносится, входит в алтарь Победитель смерти, Начальник жизни и Царь Славы, но пока входит не просто Сам, тем более что Он литургически еще только будущий Победитель (имеются в виду Святые Дары), «Приносяй и Приносимый».
Исторически Он уже принадлежит истории, потому что свершился Крест и Воскресение, а по литургии – Он пока еще будущий Победитель смерти и «Начальник жизни нашея». И по-видимому, замечательно, что в контексте литургии пока еще не совершается прямое священнодействие, а только образ его, потому что само действие хотя и имеет отношение к начинающейся вскоре Евхаристии, но пока – прообразующее, духовно символическое. Святые Дары еще не освящены, но уже движутся к предметности освящения. Это не просто молитва о реальности, не просто переживание реальности, это сама реальность, которая станет через несколько мгновений высшей из всех возможных реальностей – Телом и Кровью Господа. Это уже реальность, поэтому, может быть, и не понимая вполне сущностного значения этого акта, многие люди в храме относятся к нему с мистическим трепетом, возможно, несколько чрезмерным, потому что такой акт – все же еще не то же самое, что освящение Даров, это еще предшествующий акт, относящийся к этому событию, но еще событию, не начинающемуся вполне, начинающемуся как бы в предзнаменовании. Это предзнаменование будущего действия освящения Святых Даров, которое совершится на престоле (на Жертвеннике). Потому и предначинательное действие, разумеется, осмысленное и духовно значимое, серьезно и в некотором смысле высоко торжественно. Но, конечно, все же в обычном профанном, смутно религиозном ощущении значение акта всегда несколько преувеличивается, и для такого смутного сознания он почти такой же по своему значению, как и сама Евхаристия, что, конечно, совсем не так. Однако литургически Великий вход есть акт безусловно очень значимый и по священнодействию, и по словам предшествующих молитв (о бескровной Жертве), и по содержанию сопровождающего его песнопения (Херувимской песни), и наконец, по некоторому окончательному смыслу духовно-нравственного содержания тех, кто приносит Дары (священников). И Небом совершается рецепция этого акта. Здесь конец прежнего и начало нового, начало Евхаристии, хотя на деле она вскоре начинается с благословения («Благодать Господа нашего...»), а затем уже – «милость мира...» и Евхаристическая молитва.
На дискосе, на Жертвеннике (на престоле) – Агнец, уже вполне готовый к освящению, и над ним только должно уже совершиться окончательное действие Духом Святым, действие, орудием которого бывает священник: «Преложив Духом Твоим Святым».
* * *
Примечания
При этом звездица над агнцем на дискосе, с которой снимается малый покровец, остается стоять на дискосе.
Прежде уже было сказано, что именно такой «изобразительный» подход в традиции литургического богословия почти повсеместно остается принятым. Об этом много пишет протоиерей А. Шмеман.
Вместе с тем безусловно неправомерно часто встречающееся, и даже почти традиционно обычное приравнивание двух составляющих литургии – Великого входа и Евхаристии, хотя разница между ними колоссальная. На Евхаристии совершается действие освящения Даров Самих Тела и Крови, и с этим уже ничто не сравнимо. Когда хор поет «Тебе поем...», здесь земля восходит к небу, и небо нисходит к земле, и все пространство литургии становится как будто центром жизни. Во время же Великого входа все еще только впереди. Еще будут молитвы, ектения, затем «Символ веры», и только после этого начнется Евхаристия. Но как предваряющее действие Великий вход есть действительно последнее. И поэтому как последнее действие перед освящением оно тоже требует особого напряжения и духовного внимания.
И священники тоже – по известному образу: как ржавые трубы, через которые идет чистая вода. Но на самом деле они не имеют никакого отношения к этой чистой воде: ржавый водопровод, он и есть ржавый водопровод.
Об этом отчасти говорилось и прежде: в некоторых словах и ектений, и молитв прямо или косвенно об этом шла речь, но так окончательно и непосредственно перед святой Евхаристией – впервые, с такой завершающей силой, тем более что это относится к перенесению Даров, к завершению подготовки и началу самого таинственного действия.
Здесь есть напоминание о древнегреческом обычае. Дориносимым – на щите – возносился царь после победы, а щит на копьях поддерживали воины. Осознавание Иисуса Христа особенно подчеркивается на Преждеосвященной литургии, но там речь идет уже не об образе, там Сам Царь Славы присутствует непосредственно вполне предметно.
И во время Великого входа и Херувимской песни, когда я несу дискос и потир, я не теряю самоидентификацию, но одновременно во мне пробуждается то духовное знание, что и я вхожу в число тех, кто образует собой Херувимов. Как это происходит, непонятно, но здесь есть некоторый неизбежный сверхпсихологический факт, который сопрягается с психологическим. Психологический же факт состоит в том, что я не только не теряю самоидентификацию, но и отчасти остаюсь в своем прежнем психологическом, т. е. ветхом, бытии (как и все): еще может действовать ум, по-прежнему «сплетаем житейскими страстьми и похотьми», по-прежнему остаются не вполне погибшими житейские попечения. Какое же надо иметь дерзновение, чтобы воображать себя при этом бывающими Херувимами, хотя и тайно, таинственно образуя из себя Херувимов. Но мы осмеливаемся понимать, что это больше всего относится к нам, потому что иначе это ни к кому не относится, потому что мы, как воины на копьях и на щите, переносим дискос и чашу.
Правда, те действия, которые совершались на проскомидии, отчасти имели образно-символическое отношение к будущей Евхаристии, но проскомидия здесь не рассматривалась.
Хотя порой встречаются почти анекдотические «понимания». В клерикальной среде в XIX и ХХ вв. встречалось много церковных анекдотов. Большим мастером этого был знаменитый писатель Н. С. Лесков. Именно он ввел в анекдотический обиход словечко «павлочтение». Много всяких шуток вызывали слова, «житейское попечение», которые для людей церковно грамотных не вызывают никаких недоумений. Собственно, и смысл слова «дориносима» для людей церковных в его духовном содержании вполне понятен, хотя давно нет царей, а в России никогда и не было обычая царя после победы переносить на щите, поддерживаемом копьями (что у греков и означают слово «дориносима»).