17. Квазиприсутствие

Следующее прошение мирной ектении имеет довольно близкий смысл по отношению к прошению рассмотренному. «О избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды». Всем участникам литургии довольно близко и опытно известен факт, что, к сожалению, нередко бывает так, что тело присутствует и уши слышат и даже какой-то полусентиментальный процесс совершается в сердце, обозначая акт присутствия, а на деле оказывается, по крайней мере временами, что личность не одержима литургическим движением жизни, а потому отсутствует. Отсутствует в силу того, что душа занята другим. Иное содержание держит в плену душу, не давая ей возможности войти в абсолютную свободу Божественной литургии.

Это иное содержание в наиболее общем виде почти схематично (хотя для каждого человека эта схема оборачивается во вполне конкретную личную реальность) обозначается словами скорбь, гнев и нужда.

Скорбь, печаль есть некое болезненное переживание, связанное с ощущением какой-либо недостаточности собственной жизни, переживание часто драматическое и депрессивное. Такая недостаточность может иметь исключительно материальный характер, и тогда она скорее определяется словом «нужда». Недостаточность может быть и мнимо материальной, т. е. когда речь идет не о насущно необходимом, а об излишествах, которые душой ощущаются как внутренне необходимые. Это может относиться к любым предметам роскоши, путешествиям и пр. Но если такие необходимости, реальные или мнимые, становятся источником чрезвычайно сильных психологических переживаний, то острота и напряженность этих переживании может не уходить и даже не снижаться во время литургии.

Источником скорби могут быть и не складывающиеся личные отношения с разными людьми, а когда ни с кем не возникают близкие отношения, это может вызывать скорбное чувство одиночества. Эти ощущения могут иметь и более определенный и конкретный характер, например: «Я никак не могу найти жену или мужа, и оттого мне одиноко». Жизнь проходит так, что никакого радостного ощущения единства с кем бы то ни было не возникает. В лучшем случае приходится говорить о каких-то поверхностных гедонистических связях, отчего рано или поздно становится страшно тоскливо. Эти взаимоотношенческие переживания могут представлять один из главных мотивов ощущения недостаточности личного бытия, но не единственный.

Вообще, когда кажется, что в жизни все обстоит хорошо, и скорбные переживания неуместны, все нормально, и думать ни о чем печальном особенно не приходится, душа в этом отношении свободна. Но почему-то в душе всегда слышится непрестающий мотив скорби и всякие отголоски ощущений интуитивного уныния. А именно от уныния возникает желание занять душу всем, чем угодно: телевизором, газетами, водкой, наркотиками и т. п. Все, что является внешним по отношению к главному содержанию жизни человека, это лишь способы ухода от действительности и выявления акта страсти уныния, которая может быть в этом отношении беспричинной, но может иметь и показательные причины. Но в любом случае в скорби есть ощущение недостаточности, умаленности жизни в разных проявлениях. Источником большинства помыслов, по слову апостола, является «желаем и не имеем» (Иак.4:2). Это «желание и неимение» всегда оказывается источником скорби, даже и в отношении духовных переживаний¹¹³.

Литургия – это очень мощный факт свидетельства замечательного духовно-нравственного знания о велении и желании Бога, чтобы человек в каждый момент жизни жил именно тем, что этот момент представляет. Не воспоминаниями о прошлом, особенно когда они не имеют конкретно полезного характера, не мечтаниями о будущем, особенно когда оно бесперспективно в смысле исполнения этих мечтаний, а вполне конкретным моментом. Литургия в этом смысле вся есть такой момент, когда душа должна быть абсолютно наполнена именно этим литургическим содержанием. И когда совершается эта наполненность, время становится освященным не только объективно, и все, что совершается во времени, становится окрашенным, пронизанным какими-то духовными ощущениями и соответствующими смыслами. Но если этого на литургии для личности не происходит, то прежде всего потому, что это духовно не пережитое время скорбно относит человека в профанные и бесплодные вчера или завтра.

Примерно такой же уход человека от высшей литургической реальности образуется при нахождении его в плену гнева. Гневом здесь обозначаются (как можно судить по описаниям и духовным осмыслениям страсти гнева у Святых Отцов) вообще все неверные отношения одной личности к другой. Единственно верным содержанием и смыслом отношения одной личности к другой может быть только одно – любовь. Любовь – это не сентиментальное чувство, приятно щекочущее душу, наполняя ее временными, но исключительно радостными нетривиальными переживаниями. Любовь – это вообще не чувство, но modus vivendi¹¹⁴, содержащий в мировоззренческом и глубоком событии исключительно духовное осмысление своего отношения к другой личности. Это отношение прежде всего включает сердечное знание совершенной ценности бытия другого «я», целостное приятие своей жизнью жизни этого другого. Практически всегда это сердечное знание бывает самоотверженным. Такое христианское понимание смысла и содержания любви не заключает в себе отвлеченную теорию. Наоборот, такая содержательность всегда предметна.

Если это качество бытия, оживотворяющее жизнь и взаимоотношения с людьми, отсутствует, в любой конкретной ситуации вместо него могут быть только два других содержания жизни – это равнодушие и гнев. Различия между ними, по существу, не принципиальны, так же, как и различия между чрезвычайно развитой эмоцией ненависти и самой малой формой неприязни. Такая неприязнь есть или начало большой неприязни, или первоначальное зерно того содержания, которое, прорастая, становится целым «кустом» всех явлений, относящихся ко гневу.

Гнев, как качество жизни во взаимоотношениях, начался в тот самый момент, когда совершилось первое разделение между людьми. Тогда были произнесены Адамом слова: «Жена, которую Ты дал мне, дала мне плод, который я ел» (Быт.3:12). Это был конец безгрешной жизни. Все, что состояло раньше в неком единстве любви, этими простыми словами было разорвано, и навсегда. И вся история человечества в этом смысле, можно сказать, это история гнева, история неверных отношений между людьми как общественных, так и личных. Все мы хорошо знаем, что едва ли не главное содержание всех наших жизненных переживаний относится ко взаимоотношениям как образу жизни: думать чаще всего приходится об этом, переживать об этом, жить этим¹¹⁵.

Когда нет любви, когда возникает в реальной действительности ли, в памяти ли хотя бы и самая слабая конфликтная ситуация, то здесь никогда не обходится без лукавого, потому что всякий конфликт связан с ним. «Окамененное нечувствие» равнодушия к ближним, ввиду отсутствия любви, также провоцируется силами зла и делает душу принципиально равнодушной ко всему, включая и литургическое присутствие.

Все эти гневные и равнодушные обстоятельства, равно как и все, что относится к скорби, занимают душу, держат ее в плену. Душа, которая должна иметь абсолютную свободу, оказывается в результате этого плена гнева совершенно несвободной. И в этом смысле авторы литургии выделяют из других страстей гнев потому, что содержание переживаний, относящихся к плану взаимоотношений более всего конкретно связано именно со страстью гнева как с нарушенным порядком взаимоотношений.

Что касается последнего слова в этом прошении – нужда, то реальность, которая обозначается этим словом (так же, как и скорбь и гнев), представляется скорее психологической, чем материальной на самом деле, хотя поводом, провоцирующим это ощущение нужды, обычно оказывается какая-нибудь материальная реальность. Ощущение недостаточности, умаленности жизни ввиду отсутствия некоторых предметов, которые представляются находящимися в ряду всяческих необходимостей, заставляет душу изнывать даже и на литургии. Не так уж часто в таких случаях речь идет не о мнимой, а о действительной необходимости, которая и переживается как необходимость. (Так, при реальной нищете невозможно не думать о том, как на имеющиеся копейки накормить семью.)

Но в любом случае и скорбь, и гнев, и нужда представляют собой психологические реальности, уйти от которых невозможно, если не поставить предел. Они занимают душу настолько, что завороженный и замороченный ими человек находится в плену гораздо большем, чем те плененные, о которых шла речь в предыдущем прошении. Это означает, что обретающиеся на литургии в состоянии глубокой скорби, гнева и нужды оказываются в положении гораздо более глубокого отсутствия на литургии, чем те, которые сейчас плавают, путешествуют, болеют и пр.

В некотором отношении почти никто не оказывается вполне свободным от переживаний такого типа, и мы не всегда умеем от них освободиться даже во время литургии. Причастность таким переживаниям приводит к неверности литургии, Церкви и Богу. Но все же, по-видимому, те, кто опытно видит в себе такую опасность, стремятся к тому, чтобы во время литургии суметь освободиться от нее. Получается не всегда хорошо. Собственные усилия оказываются недостаточными. Необходимо во время литургии напряженно держать свое любящее внимание наготове, чтобы каждое слово входило в каждого, как гвоздь забивалось и жило в нем. Если такого стремления недостаточно, наше присутствие становится неполным присутствием или даже мнимым присутствием, квазиприсутствием. Поэтому необходимо молиться о том, чтобы пленяющие нас содержания жизни были изъяты, и не только во время литургии, но и после ее окончания; чтобы при освященности нашей жизни мы были бы освобождены и избавлены сейчас и навсегда «от всякия скорби, гнева и нужды», чтобы наше присутствие в духовной жизни стало полным и совершенным.