I глава

В пятницу, 28 июня 1762 года¹, в девятом часу утра, в то время когда английский министр при русском дворе Роберт Кейт готовился отправиться в Петергоф для встречи с императором, к нему в комнату вбежал один из его слуг и, сильно волнуясь, рассказал, что на другом конце города «обнаружилось» восстание. Гвардейские полки взбунтовались и замышляют ни более ни менее как свержение императора Петра III с престола. Слуга не знал никаких подробностей и не мог ответить на заданный министром вопрос, в городе ли императрица. Но четверть часа спустя к Роберту Кейту вошел английский купец, от которого министр узнал, что императрица находится в городе, что гвардия и остальные полки гарнизона провозгласили ее самодержицей и что в ту минуту, когда происходит разговор, она пребывает в Казанском соборе, где служат молебен по случаю происшедшего события.

Рассказ купца подтвердили известия, поступающие с разных сторон. Кроме того, министр узнал, что члены всех высших коллегий и все знатные особы, которые находились в Санкт-Петербурге, присягнули на верность императрице, как это уже сделали гвардия и другие военные полки. Несколько военных отрядов были посланы занять Петергофскую дорогу, чтобы прервать всякую возможность сношений с императором.

Екатерина II на ступенях Казанского собора, приветствуемая духовенством в день воцарения, 28 июня 1762 г.

Поездка в Петергоф была отложена.

Роберт Кейт держал дружеские, если не сказать фамильярные, отношения с императором и, зная, что между царственными супругами существуют напряженные отношения, неоднократно намекал Петру III, что если он выедет из своих владений, то подвергнется опасности никогда в них не вернуться. Министр настойчиво отговаривал императора не выезжать в Петергоф до коронации, которая должна была укрепить его власть². Теперь же Роберту Кейту оставалось следить за ходом событий и торопливо собирать как можно больше подробностей о происходящем в городе.

В десятом часу вечера ему стало известно, что императрица выступила из города верхом во главе двенадцати или четырнадцати тысяч человек и большой партии артиллерии и направилась к Петергофу, готовясь напасть на императора там же или в Ораниенбауме.

На следующий день после полудня министр узнал, что его императорское величество Петр Федорович сдался и отказался от престола без всякой попытки к сопротивлению. Подписав акт об отречении, он сел в карету и уехал, после чего никто из близких ему людей его не видел.

«Вся эта внезапная революция вспыхнула и совершилась не более как в два часа времени, – сообщал 1 июля 1762 года Роберт Кейт в депеше министру иностранных дел Англии графу Г. Гренвилю, – причем не было пролито ни капли крови и вообще не прибегнуто ни к какому насилию, и все части города как прилегающие ко дворцу, так и самые отдаленные, особенно же та улица, где живу я и большая часть подданных Его Величества, оставались так спокойны, как будто бы не произошло ничего особенного; одно, что бросалось в глаза, это пикеты, расставленное у мостов, и несколько гвардейцев, разъезжавших патрулями по городу для наблюдения за порядком...

Как слышно, главными заговорщиками были: гетман³, Вильбоа⁴ и Панин⁵ – наставник великого князя, и братья Орловы были самыми доверенными и деятельными исполнителями их плана...»

Высказал Кейт и суждения о причинах переворота. «Очевидно, что главная из них заключалась в отнятии церковных земель и в пренебрежении императора к духовенству, – писал он, – к этому надо прибавить... недовольство... вследствие намерения императора вести большую часть гвардии в Германию для войны с Данией...»

Депеша была срочно отправлена с курьером. В тот же день, в девять часов вечера, Кейт получил приглашение церемониймейстера явиться ко двору. Наутро, в одиннадцать часов, министр, сменив мундир на статское платье, как было оговорено в приглашении, прибыл во дворец императрицы и застал там много народа. В числе прочих он увидел и своих товарищей, иностранных министров. Скоро всех ввели в покои императрицы, где канцлер представил ей каждого из них.

Целуя руку императрицы Екатерины Алексеевны, Роберт Кейт пожелал ей счастливого царствования и сказал от имени короля приличное случаю приветствие. Ее величество благосклонно приняла речь английского министра и отвечала на нее самыми лестными выражениями. Кейт не мог не заметить значительной перемены к лучшему в наружности некоторых своих сотоварищей, особенно посланников датского и венского Причиной тому было полученное известие, что три полка, направленные Петром III в Данию, решением нового правительства возвращались обратно.

Новая власть явно заручалась поддержкой армии, высших государственных сановников и Церкви. В первом манифесте самодержицы говорилось, что она взяла власть в свои руки, дабы изменить политический курс Петра III и покончить с угрозой Православной Церкви.

«Опасаюсь, что перемена правительства отразится на общем ходе дел в Европе...» – писал Роберт Кейт сэру Г. Гренвилю в тот же день. Появились в депеше и следующие строки: «Теперь я должен поговорить с Вами о себе лично... Я не имею счастья пользоваться расположением императрицы; со своей стороны я имею точные основания не сомневаться в том. Это возлагает на меня как верного подданного Его Величества обязанность объявить Вам, что, по моему мнению, дела Его Величества, проходя через мои руки, пострадают от того, а потому я бы искренно желал, чтобы меня отправили отсюда как можно скорее и назначили бы другого министра на мое место... Мне ничего не остается прибавить к тому, что уже написал Вам в своем официальном письме, кроме того, что погибель несчастного императора произошла от той самой руки, которой я всегда опасался».

В Лондоне с пониманием отнеслись к просьбе министра об отзыве на родину. Было очевидно, что новая правительница станет держать на почтительном расстоянии людей, близких к императору. В английском министерстве иностранных дел помнили о переписке великой княгини Екатерины Алексеевны с прежним английским посланником при русском дворе – сэром Чарльзом Ганбери Уильямсом и имели возможность составить суждение о ее характере и намерениях.

11 августа 1756 года, во время случившейся опасной болезни императрицы Елизаветы Петровны, великая княгиня в письме к сэру Чарльзу Ганбери Уильямсу сообщала, что имеет готовый план утверждения у власти своего супруга Петра Федоровича и себя в случае неожиданной смерти императрицы. Екатерина Алексеевна не скрывала, что занимается привлечением разного рода пособников... «В моей голове сумбур от интриг и переговоров», – писала она.

Сэр Чарльз Ганбери Уильямс, заинтересованный в том, чтобы великая княгиня создала вокруг «молодого двора» свою партию, передал ей 10000 фунтов стерлингов. Одновременно Екатерина Алексеевна стремилась получить – и получила – финансовую поддержку не только от своего главного корреспондента сэра Чарльза, но и от послов Дании и Австрии. Но императрица Елизавета Петровна выздоровела в тот год.

Дерзкая отвага, заложенная в натуре, и честолюбивые замыслы просматривались в действиях великой княгини.

В письмах Екатерины Алексеевны к сэру Чарльзу ее муж выглядел «весьма рассудительным». Но в ту пору, когда Петр III занял российский престол, отношения между супругами резко переменились. Екатерина Алексеевна не испытывала к императору ничего, кроме презрения, а то уважение, которое он некогда питал к ней, давно превратилось в неприязнь. Придя к власти, Петр III даже не провозгласил своего сына Павла официальным преемником. Ходили слухи, что император собирается развестись с Екатериной Алексеевной, заточить ее в монастырь и жениться на Елизавете Воронцовой.

Смерть императрицы лишь упрочила положение великой княгини, которая старалась снискать расположение в обществе. В отличие от Петра III Екатерина Алексеевна неукоснительно исполнила все религиозные обряды, связанные с кончиной и погребением Елизаветы Петровны. Она была безутешна в горе, не скрывала его и долее всех носила пышное траурное платье, которое (кто ж мог знать тогда об этом!) помогало ей скрывать свою беременность. В апреле 1762 года Екатерина Алексеевна родила сына. Злые языки называли отцом ребенка Григория Орлова. И как только новая императрица оправилась после родов, заговор, задуманный ею против супруга, начал набирать силу. Накануне переворота Екатерина нуждалась в средствах и обратилась за помощью к французскому посланнику барону Брейтелю, прося 60000 рублей. Посланник под благовидным предлогом отказал ей, ссылаясь на возможный скорый отъезд из России. Она нашла иной источник финансирования. Ссуду в 100 000 рублей ей предоставил английский купец Фельтен.

В Лондоне, как и в России, осознавали, сколь уязвимо положение новой самодержицы при живом супруге, и ожидали какой-либо развязки. Она оказалась скорой и неожиданной.

9 июля 1762 года Роберт Кейт направил с курьером сэру Г. Гренвилю срочную депешу. «В прошлое воскресенье в десятом часу вечера, – сообщал он, – секретарь иностранной коллегии принес мне прочитать бумагу, написанную на французском языке, следующего содержания. Министр русской императрицы считает долгом известить иностранных министров, что бывший император... вчера скончался от сильного припадка колики, следствия геморроя, которому он бывал часто подвержен.

Император умер на маленькой казенной даче, в восемнадцати верстах от Царского Села, и в ночь с воскресенья на понедельник тело его перевезено в Невский монастырь, где и находится в настоящую минуту, и куда народ стекается толпами, чтобы взглянуть на него. Похороны, как слышно, будут завтра или послезавтра...

Вице-канцлер, князь Голицын, сообщил нам намерение императрицы переехать в будущем месяце в Москву и короноваться в этой столице в течение сентября...»

Екатерина Алексеевна – было очевидно – осознавала шаткость своего положения на троне. По ее собственному признанию, она «ходила по лезвию ножа». Коронация, к которой поспешно стали готовиться, должна была придать законность новой власти.

Перед погребением тело императора, как особы не коронованной, было выставлено для поклонения не в Петропавловском соборе, царской усыпальнице, а в Александро-Невской Лавре, при этом иные видели в почерневшем лице и оцарапанной шее покойного следы преступления, которое тщетно пытались скрыть.

Трудно было удержаться от вопроса, какое участие принимала императрица в смерти мужа. Требовала ли она ее от своих приближенных или же довольствовалась выгодой убийства, которого не приказывала, но которое допустила? Так или иначе, тень подозрения падала на нее.

«Со времени переворота между гвардейцами поселился скрытый дух вражды и недовольства, – сообщал Кейт в депеше от 9 августа 1762 года, незадолго до своего отъезда на родину. – Настроение это, усиленное постепенным брожением, достигло такой силы, что ночью на прошлой неделе оно разразилось почти открытым мятежом.

Солдаты Измайловского полка взялись за оружие и с большим трудом сдались на увещания офицеров».

1 сентября 1762 года государыня выехала из Петербурга в Москву для своего коронования – инкогнито...