Глава 5. Деятельность Митрополита Платона по учреждению единоверия

Православный характер идеи единоверия. Идея единоверия до м. Платона. Развитие м. Платоном в «Увещании» принципиальных основ единоверия и распространение их через то же сочинение. Первые случаи проведения м. Платона идеи единоверия в действительную жизнь. Отрицательное отношение м. Платона к просьбам раскольников благословенного священства в письмах к преосвященному Мефодию. Преступность просьбы московских старообрядцев на имя московского главнокомандующего о законной иерархии. Анализ сношений московских старообрядцев с Высочайшей властью в 1799 г., с показанием верности взгляда на них м. Платона и правильности его суждений относительно наиболее надежного практического осуществления идеи принятия старообрядцев в церковь при старых обрядах. Историко-практическое обозрение выработки правил м. Платона единоверия. Окончательное выяснение намерений крайней партии рогожских раскольников и последствия сего. Роль при этом м. Платона. Заботливость м. Платона об устроении для единоверцев церкви; выбор священника. Дело об отводе единоверцам кладбища. Отношение м. Платона к распространению единоверия среди уездных московских раскольников.

Деятельность Московского митрополита Платона по отношению к единоверию тесно связана со всей, вообще, историей учреждения в Москве единоверия. Многие факты, относясь непосредственно к истории Московского единоверия, но не прямо в деятельности м. Платона по единоверию, имеют однако значение для ясного представления об участии м. Платона в единоверческом вопросе. Эти побочные факты составляют, так сказать, естественный фон, при изображении которого виднее и понятнее самая деятельность м. Платона по учреждению единоверия. Поэтому мы считаем более удобным рассматривать деятельность м. Платона по отношению к единоверию в связи с событиями, сопровождавшими её. К тому же документы, относящиеся сюда, имеют первостепенный интерес.

Обряд не составляет неизменяемой части христианской веры. Сила его в православном знаменовании. Если обряд выражает правильный религиозные идеи, то он может быть допущен церковью к употреблению без нарушения чистоты веры. Фактов, подтверждающих высказанное положение, в одной христианской древности можно найти немало. История передаёт, что в единой истинной церкви, в различных самостоятельных частях её, нередко даже в одно и то же время, наблюдалось разнообразие в обрядах, и мир церковный через то не нарушался: поместные церкви с одними обрядами, не осуждали другие церкви поместные, содержавшие иные обряды за одни только различия в обрядовой области, коль скоро все разнообразные обряды выражали православные мысли. Довольно на этот раз вспомнить различия в богослужебных чинопоследованиях, не исключая литургии⁶⁷¹, неодновременность празднования праздников⁶⁷², неодинаковость многих соборных постановлений⁶⁷³.

Но право изменять обряды, оставлять прежние или вводить новые принадлежало всегда церковной власти, а не частным членам церкви. Отсюда те, которые не хотели признавать производимые церковью изменения в обрядах и упорно отстаивали свои излюбленные, обнаруживая неповиновение церкви, погрешали против истинного зрения на изменяемость обряда и против присущего церкви полномочия производить таковые изменения. Посему справедливо были осуждаемые церковью, как неправомыслящие. Так, и Вселенские и Поместные соборы постановление Первого Вселенского собора относительно времени празднования Пасхи⁶⁷⁴, хотя осуждаемые продолжали держаться обычая, до Первого Вселенского собора сохранявшегося в восточных церквях⁶⁷⁵.

Поэтому и большой Московский Собор вполне законно осудил русских неразумных ревнителей старины, которые, в слепой приверженности к букве усвоенного ими обряда, искажали основной взгляд церкви на условность и изменяемость обряда и на право церковной власти производить обрядовые изменения, дойдя до решительного неповиновение церкви⁶⁷⁶. Расколовожди требовали всецелого возвращения к старым обрядам, изрыгая хулу на новоисправленные книги и обряды, и церковь, принявшую их, называя еретической. Возвратиться, при этих условиях, к старому церковному порядку значило сознательно вступить на путь погрешностей и вместе с тем утвердить ту мысль, что обряд есть нечто неизменяемое, то есть укрепить во всей русской церкви неправильный взгляд на обряд и осудить её на решительный религиозный застой. – С другой стороны, собор 1666 и 67 гг., выходя из права церковной власти относительно внешней стороны жизни церкви, мог и дозволить ревнителям старины употребление старых книг и обрядов, если бы находил к тому достаточно побуждений, если бы ревнители старины признавали законность введения исправленных книг и обрядов и просили оставить им старые только по снисхождению к их немощной совести; тогда они имели бы оправдание для своей исключительности.

И так, если русская церковная власть 17 века на законом основании отделила от церкви приверженцев старины, как развивавших неправильное воззрение на обряд, не повиновавшихся церкви и порицавших её за производимые обрядовые изменения, то столь же законным представляется с общей церковной точки зрения на обряд принятия в церковь старообрядцев без запрещения употребления ими форм, отмененных патриархом Никоном и Большим Московским собором, когда они оставили свой узкий взгляд на обряд, признав правильными исправленные книги и обряды и, вместо “прекословия” из-за них, просили, как снисхождения, разрешения на употребление старых обрядов.

Мысль о дозволении ревнителям старины оставаться при старых книгах и обрядах и находиться в единении с церковью предносилась сознанию представителей русской церкви с самого начала раскола. – Уже патриарх Никон не воспрещал протопопу Иоанну Неронову держаться при богослужении в Большом Успенском соборе старых обрядов. В «Записках» о жизни Неронова повествуется, как некогда старец Григорий⁶⁷⁷ заявлял: «иностранные власти наших Служебников не хулят но и похваляют”, и патриарх на это отвечал: “оба де добры – все де равно, по коим хочешь, по тем и служишь”⁶⁷⁸. В другом месте тех же «Записок» говорится о том, что старец Григорий умолил протопопа с братией не четверить аллилуия. “Те же послушавши старца, говорили аллилуия на крылосах по дважды, в третье: слава Тебе Боже“. И “по вся дни – старец… приходил в соборную церковь, и аллилуия на крылосах протопоп и с братией говорили по дважды, и до поездки старцевой. Патриарх же ничтоже им глагола”⁶⁷⁹. Далее в покаянном своём послании царю Алексею Михайловичу Неронов заявляет, что он на соборе «о книгах никогда истязан» не был⁶⁸⁰, то есть был судим собственно не за служение по старым книгам; это служение не считалось безусловно предосудительным.

Патриарх Иоаким, когда получил сведения об управлении богослужения в Новгородской области по старочечатным книгам, нисколько не усомнился в истинности богослужебных чинопоследований, и только дал предписание на будущее время не совершать богослужения по старым книгам⁶⁸¹.

В самом начале 18 века старообрядческий инок Филарет спрашивал преподобного Исаакия, в схиме Иоанна, основателя Саровской пустыни, нельзя ли устроить у них церковь с богослужением по старопечатным книгам ”так как, заявлял Филарет, мы обыкли по них в наречии и во всем говорить”. Исаакий, подумав, дал ответ утвердительный: “аще ныне к ней (т. е. к церкви) приступите и обратитесь с покаянием и в познание приидете, тогда и церковь у вас будет, такожде и старопечатным книгам можно же быти, понеже бо и в старопечатных книгах, что и в новонаречных печатано, и несть порочны старые книги, но паче и похвальны, кроме того, что от неискуства в них введенных наречий и пословиц от переводчиков и переписчиков”. Сам обещался ходатайствовать о том перед архиереями, убедил Филарета присутствовать при православном богослужении, употребляя старые обряды и книги; и Филарет действительно стоял на клиросе, в церкви Исаакия, “чтяше и пояше по обыкности своей по староречию”⁶⁸².

В 1738 году на имя Астраханского преосвященного Илариона последовало прошение от терских казаков. Как видно из прошения, казаки еще во времена Петра I подвергались насмешкам за ношение бороды, за свое платье и двуперстное сложение, но великий император тогда же назвал эти обычаи их “делом маломочным”, и они потом даже принимали присягу двуперстно. Несмотря на давность существования у них двуперстия, хождения посолонь, священник их Федор Иванов, побуждаемый своим сыном, священником Афанасием Федоровым, стал требовать от казаков отказаться от указанных обычаев. Вследствие сего казаки и обратились к архиепископу. Преосвященный Иларион отправил особый указ, с целью убеждения казаков принять троеперстие. В ответ на него к преосвященному Илариону явились уполномоченные терских казаков с личным ходатайством за двуперстие; в остальном они не противились великороссийской церкви. Преосвященный согласился на просьбу казаков: “ныне вам в двоеперстном кресте до указу Святейшего Правительствующего Синода уступаем, а о том Святейшему Правительствующему Синоду со мнением своим предлагать будем, ибо оного мне самому учинить не возможно”. Впоследствии к казакам посылаем был священник для увещания, но безуспешно. В 1744 г. благочинный доносил, что казаки состоят “в немалом расколе”, и этот раскол он усматривал в том, что казаки “изображение креста знаменуют на себе двоеперстным, а не троеперстным сложением”. Консистория стала угрожать казакам, “не токмо духовным, но и гражданским наказанием”, “если паки в своем двоеперстии и упрямстве будут”. Но казаки дали подписку, что никакого раскола у них нет и не было: “объявляем, в нашем гребенском войске расколу не имеется, ибо как отцы наши и деды и прадеды издревле состояли в православной вере християнской и крестились двоеперстным крестом, такоже и мы”. Убедившись в православии казаков, архиепископ Иларион указами предписал священникам станиц, чтобы они “в изображении троеперстного сложения креста принуждения и нападков не чинили и взятков бы никаких с них не брали, понеже у них кроме креста иного расколу никакого нет”. Относительно же самого двуперстия преосвященный Иларион заметил, что в нем “находится не весьма великий раскол”. Словом, преосвященный Иларион считал возможным единение казаков с православной церковью и при двуперстии, уступая их привычке, в виду православного значения двуперстия⁶⁸³.

В начале царствования императрицы Екатерины II распространился слух, оказавшийся впоследствии неверным, будто заграничные раскольники согласны возвратиться в Россию и присоединиться к церкви, если им будут оставлены старые обряды. По этому случаю членами Св. Синода, митрополитом Новгородским Димитрием Сеченовым и Псковским епископом Гедеоном Криновским, составлено было “рассуждение”⁶⁸⁴. Признавая наиболее “пристойным” для церкви, чтобы чада ее при единстве догматов веры “и в самых бы обрядах единый вид имели и (вообще) ничем бы друг от друга не разнствовали”, синодальные члены однако заявляют, что обряды не тождественны по своему значению с догматами веры, что “они не составляют существа спасению человеческого”. Если же спасает человека “не перстное сложение” и “не число просфор”, если “в того же Бога верить учат старые и новые книги”, то члены Св. Синода не видят оснований к запрещению употреблять их тем из заблуждающихся, которые “намерение и желание” имеют “в соединение прийти не инако, как только (с тем), чтоб оставлены были при них некоторые за обыкновенные у них обряды, как-то: семь просфор, сложение двуперстное…, хождение по солнцу, чтение по старопечатным книгам”, обещаясь во всем прочем, особенно в догматах веры “мудрствовать и содержать по мудрствованию и содержанию православных”. Снисхождение к заблуждающимся в обрядовой области представляется им ещё более необходимым, в виду возможных для заблуждающихся худших последствий при их невежестве: “лучше попустить им то( когда уже иначе быть не может), спасти их души присоединением к святой церкви, нежели, не попуская, оставить заблуждать и погибать”. В противном случае выйдет разорение заповеди Божией за предание человеческие.

Итак мысль о возможности единения старообрядцев с церковью при соблюдении старых книг и обрядов высказывалась гораздо ранее м. Платона, высказывалась, начиная от самой эпохи происхождения раскола и доходя до дней Платона. Только эта идея выражалась не вполне в ясной, определённой форме и не имела настоящего своего практического приложения.

То и другое выпало на долю Платона. Платон первый с ясностью развил мысли о возможности единоверия и произвел сильное влияние на осуществление их в действительности, особенно благодаря благоприятному собственному настроению старообрядцев.

К началу 2-й половины 18 века среди раскольников стало заметнее ощущаться потребность в полной иерархии. Она развивалась под влиянием безобразий беглых попов, трудности сманивания их, наконец, и принципиальные мысли, что без епископа церкви быть не может. Как бы в ответ на назревшее желание старообрядцев найти себе архиерея, являются один за другим самозванцы. Бежавший с дороги колодник, расстрига Епифаний, выдаёт себя среди старообрядцев за истинного архиерея и святотатственно творит поставление во диаконы и попы (1725–1735)⁶⁸⁵. Черный диакон Амвросий принимается раскольниками за епископа Афиногена, будто бы поставленного Сибирским митрополитом Антонием. Чернец Анфим приобретает сан архимандрита от Афиногена и потом (1753 г. 11 апреля) в условленное время (в Великий четверг) возлагает на себя архиерейское облачение, в полной уверенности, что молитвы хиротонии читает над ним в этот момент Афиноген. А Афиноген, к стыду старообрядцев, к тому времени уже обрил бороду, снял рясу и поступил в польский полк⁶⁸⁶. – Появление самозванных архиереев и поставленных ими попов убеждало старообрядцев в необходимости отыскать для себя законного архиерея. И они истощали средства на приобретение такого архиерея: домогались его за границей⁶⁸⁷, искали в России⁶⁸⁸, хотели сами себе поставить епископа мощами какого-либо святителя – главой св. Иоанна Златоуста или рукой митрополита Ионы или Филиппа, но все их старания оставались безуспешными, то вследствие несогласия православных архиереев удовлетворить их желанию, то по причине возникавших внешних препятствий⁶⁸⁹, то, наконец, вследствие разногласия в среде самих старообрядцев, из какого общества избирать кандидата – из беспоповцев или поповцев, кто молитвы читать будет при хиротонии, беглый поп или беспоповщинский наставник; при поставлении рукой или главой какого-либо святого, – согласен ли будет на такое посвящение святитель и т. д⁶⁹⁰.

Указанные обстоятельства создавали весьма удобную почву в старообрядческом мире для открытия единоверия. Писатель эпохи возникновения единоверия, монах Виталий в этом, именно, смысле изображает религиозное настроение своих единомышленников перед появлением единоверия. По его словам, “в стародубских слободах и в прочих местах книжников и начётчиков, начальников и руководителей, и самозванников Священное Писание и правила соборные непрестанно тревожили и приводили весь покой их в смущение и замешательство, и тревожила совесть внутрь обличающая их, потому что всюду видели вопиющие законы сопротивное им..., что церковь и священство, истинное христианство без священноначальника быть и существовать благодатью Святаго Духа не может. А наипаче всего приводит в чувства народ и обнажает прелесть их вышеписанное Архипастырство тех лживых самозванцев и весьма опасное от соборной церкви беглое и безблагодатное священство, яко то на великий вред душам человеческим⁶⁹¹.

От такого состояния религиозного раздумья и неудовлетворительности переход к желанию искать разрешения своих недоумений у высших представителей православной церкви является вполне естественным. Оставалось только воспользоваться случаем – пойти навстречу открывшейся нужде старообрядцев и дать ей то направление, при котором она могла бы окончиться благими последствиями для церкви. «Увещание» м. Платона по своему содержанию действительно явилось лучшим ответом на назревший запросы в старообрядчестве. В нём настойчиво раскрывалась мысль, что новые и старые книги в одного и того же Бога учат веровать, что те и другие обряды хороши, коль скоро выражают православные истины, и что церковь всегда готова принять заблуждающихся в свои объятия, оставивши им старые обряды, если только они пожелают вступить в общение с ней. И все эти мысли, как мы заметили при разборе «Увещания», изложены были Платоном с большой убедительностью, глубоким чувством и в доступной форме. Неудивительно, если «Увещание» при своих достоинствах, при собственной подготовке раскольников к восприятию его идей, произвело сильное, даже, полагаем, решающее влияние на умы лучшей части раскольников. Это была искра, брошенная в готовый горючий материал; коснулась его и – материал вспыхнул: рассуждения о приобретении законного священства сделались злобой дня для старообрядцев, мысль об удовлетворении важнейшей религиозной нужды через сношение с высшей властью русской церкви получила распространение среди старообрядцев; идея единоверия взволновала весь старообрядческий мир.

Так, несомненно, происходило в стародубских слободах. По рассказу монаха Виталия, главный деятель в учреждении единоверия в Стародубье, инок Никодим, к мысли относительно единения с православной церковью пришел, “размышляя в себе и собирая прочих окрестных мест народа мнении” о “поречении” Симеона Солунского: “без епископа законного, соборной церкви быть никак невозможно”. Это убеждение усилилось у него под влиянием совета графа Румянцева-Задунайского просить законного священства для себя у Св. Синода и уверения графа оказать свое содействие начинаниям Никодима. Но совет графа все-таки оставался беспочвенным для Никодима, потому что не носил характера совета, исходящего от церковной власти. Никодим при нем одном не надеялся на успешное воздействие на народ, особенно зная “неукротимое свирепство” слобожан и привычку их “к расколам и ко всякому буйству”. Окончательный поворот в мыслях Никодима, решение просить законной иерархии у Св. Синода созрело лишь под впечатлением чтения “увещательной книжицы преосвященного Платона изданной от Святейшего Синода, где написано снисходительно ко всем старообрядцам отлучившимся соборной церкви, дабы всяк небоязненно подавал письменно и словесно мнение свое пастырям церковным, кто чего требует”. “Увещание” воодушевило Никодима “смелостью и дерзновением” к тому, чтобы уверять слобожан, что им “точно дано будет от Святейшего Синода свободное священство” согласно их просьбе, “на всех старинных обрядах”⁶⁹².

Переписка инока Никодима и его единомысленников по делу об единоверии пополняет замечания монаха Виталия о значении «Увещания» для устроения единоверия. В «переписке» неоднократно «Увещание» приводится, как главное основание для обращения старообрядцев за разрешением своих недоумений к представителям православной церкви. – Уже в доверенности Никодиму слобожане заявляют: “ чувствуя, что св. правительствующий Синод содержимые нами и за свято почитаемые, как двуперстное сложение, так и прочие старинные обряды церковные, благосклонно признаёт не разрушающими ни Слова Божия, ни догматов, ни правил церковных, причём сожалея о нас, дозволяет в напечатанной в 1767 году книжице Увещании на листе 82 каждому из отлучившихся церкви желание своё письменно выяснять пастырям церковным в рассуждении сего и возымели мы смелость св. правительствующий Синод всепокорнейше просить”⁶⁹³ и т. д.

Приблизительно в тех же выражениях говорится об “Увещании” в прошении инока Никодима в Св. Синод от 5 января 1784 г. “А как чувствуем, что св. правительствующий Синод, сожалея о нас дозволяет в напечатанной в 1767 г. книжице Увещании на листе 82 каждому из отлучившихся старообрядчества ради Греко-российской церкви, желание свое изъяснять пастырям церковным, при чем и содержимые нами и за свято почитаемые как двуперстное в изображении креста святого сложение, так и прочие старинные обряды церковные признает неразрушающими и Слова Божия, ни догматов веры, ни правил семи Вселенских Соборов и девяти поместных, потому и осмеливаемся св. правительствующий Синод всепокорнейше просить”⁶⁹⁴.

На “Увещание”, как на основание для своих действий, опираются старообрядцы в прошениях, поданных некоторым влиятельным частным лицам: самому митрополиту Платону, Петербургскому митрополиту Гавриилу и князю Потемкину, на помощь которых рассчитывали в деле устроения единоверия. В прошении м. Платону (8 декабря 1783 г.) инок Никодим видит “неоспоримое доказательство отличного усердия” московского святителя “о соединении церковном в рассуждении изданной в 1767 г. книжицы Увещания”, а 82 лист ее выставляется им основанием для изъяснения пастырям церковным желания старообрядцев “посредством снисхождения к немощнейшим излиять” на них “высокую свою милость”, т. е. принять их в лоно церкви с оставлением старых обрядов, на условии прописанных Никодимом 12 пунктов. – Из других прошений для нас наибольший интерес имеет прошение на имя м. Гавриила от 4 ноября 1787 г.⁶⁹⁵. Изнемогши от неудачных хлопот о благословенном священстве, старообрядцы (Иринарх с братией) настойчиво просят первенствующего члена Св. Синода “помянуть обещания свои как на словах, так и в печать произведенные”: “в книжице Увещания (листа 85), что все их сомнения будут решены”. Ходатайствуя о благословенном священстве, они основанием для снисхождения в средних вещах, между прочим, выставляют опять изданную от лица Св. Синода книжицу “Увещание”⁶⁹⁶.

Очень возможно, что “Увещание” имело влияние на самые первые попытки фактического учреждения единоверия, хотя они и кончились неудачно. Мы разумеем присоединение к церкви старообрядцев селения Знаменки, Херсонской губернии, Словенским архиепископом Никифором Феотоки, бывшим потом Астраханским, на правах единоверия. Что побудило указанных старообрядцев обратиться к преосвященному Никифору за благословенным священством, точных исторических сведений об этом нет. Предположение же, что они, как выходцы из Молдавии, где стояли в более близких отношениях к православным епископам, не имели свойственного другим раскольникам предвзятого мнения о православной церкви⁶⁹⁷, хотя несколько проливает свет на это обстоятельство, все-таки в достаточной мере не объясняет его. Нет ничего удивительного, если признать, что и эта часть старообрядцев была увлечена к единению с св. церковью “Увещанием” м. Платона. Неизвестным знаменитое полемическое сочинение не могло оставаться для знаменских раскольников. Если же согласиться, что они ранее были расположены к православной иерархии, то “Увещание” должно было произвести на них гораздо большее влияние, чем даже на стародубских жителей. Как бы то ни было, несомненно одно, что преосвященный Никифор, после издания Св. Синодом “Увещания”, не считал уже нужным обращаться к высшей церковной власти за предварительным разрешением присоединения старообрядцев на началах известного впоследствии единоверия. Возможность этого факта была для него необходимым последствием того взгляда на обрядовые разности, какой был высказан м. Платоном в изданном от лица Св. Синода “Увещании”, который вполне согласовался с апостольским и святоотеческим учением об этом предмете. Посему как в письме своем м. Гавриилу, так впоследствии в “Кратком повествовании о обращении раскольников селения Знаменки”, препровожденном в Св. Синод, преосвященный Никифор ссылался, между прочим, и на “Увещание”⁶⁹⁸.

Из сказанного видно, что, хотя всецело православная идея единоверия высказывалась гораздо ранее м. Платона, но, именно, Платону принадлежит своевременное, более ясное раскрытие в “Увещании” положений, из которых с необходимостью вытекала мысль о возможности единения старообрядцев с церковью при старых обрядах, и что через посредство своего полемического сочинения Платон произвел сильное влияние на фактическое осуществление идеи единоверия.

Высказавши с ясностью в “Увещании” высокопреосвященный взгляд на обряд, Платон не остался при одной теории возможности единения старообрядцев с православной церковью при сохранении ими дониконовских обрядов и книг. Уже в документах Тверской епархии, на заявление желавших присоединиться к св. церкви раскольников с сохранением старых обрядов, мы встречаем знаменательную резолюцию архиепископа Платона “о попущении им (т. е. обращавшимся из раскола) крестное знамение по разрешительном Св. Синода дозволении употреблять по прежнему”, принимая тайны в той церкви православной, в какой пожелают, у священника по собственному выбору⁶⁹⁹. К сожалению, собственноручного подлинника этой интересной резолюции мы не отыскали. В деле значится только “выписка из резолюции Архиепископа Платона под № 1221”. Быть может, самая резолюция была положена на журнале консистории по этому делу. Также мы не располагаем сведениями касательно исполнения этой резолюции. Было ли по ней представление в Св. Синод и как отнесся последний к принятию Платоном раскольников в церковь с допущением старых обрядов, мы лишены возможности высказаться с надлежащей решительностью, по отсутствию необходимых сведений. Впрочем наибольшую степень важности в указанном факте имеет для нас то, что сохранилось, именно, распоряжение Платона о присоединении к церкви раскольников с оставлением для них наиболее важного из старых обрядов – двуперстия. Приведенный факт во всяком случае свидетельствует о том, что Платон еще в сане тверского архиепископа благоприятно относился к принятию раскольников в церковь с оставлением для них старых обрядов.

В том же духе действует преосвященный Платон в сане московского первосвятителя. Тут постепенно, но с глубоким пониманием дела, уясняется Платоном и суждениями и действиями, как и в каких пределах могла быть проведена в действительную жизнь идея единоверия. Обращаемся к фактам. – В 1781 году из Стародубья отправлялся в Москву, на родину, а оттуда в Петербург, монах Рождественского монастыря Герасим Князев, томимый сомнениями о беглом священстве и мыслью о присоединении к грекороссийской церкви. Этим случаем поспешил воспользоваться известный деятель по единоверию, инок Никодим. Советуясь с Герасимом, как им начать свое дело, он просил его в посещение столиц осведомиться с мнением представителей русской церкви⁷⁰⁰. Герасим, прибыв в Москву, “немедленно явился (к) преосвященному Платону Архиепископу, пересказывал ему о своем умышлении и просил наставления”. И “Преосвященный слышавше похвали яко дело добро и Божие есть”⁷⁰¹, т. е. одобрил начинание стародубцев.

Герасим, нет сомнения, свой разговор с Платоном и другими потом архипастырями в Петербурге поведал московским собратиям. Возможно, далее, что последние, как также занятые мыслью “о законном священстве на старые обряды”, поспешили воспользоваться благоприятным отношением к Герасиму представителей русской церкви, чтобы предупредить своих соперников – стародубцев и приобрести архиерея для Москвы вместо Стародубья. Действительно, из письма Платона к Никифору Феотоки⁷⁰² мы узнаем, что какие-то старообрядцы ранее 23 сентября 1781 г. обращались к преосвященному Платону и в Св. Синод со своими замыслами. Полагаем, что это были старообрядцы Московской епархии, обращавшиеся к Платону, как к местному архиепископу. Но как сам преосвященный Платон, так и Св. Синод, членом которого тогда состоял московский святитель⁷⁰³, на этот раз отказали раскольникам⁷⁰⁴. Причина отрицательного отношения к домогательствам старообрядцев объясняется отчасти в самом письме. Для Платона не составляло тайны настроение московских старообрядцев, намерения, с которыми они обращались к нему и в Синод. Платону были известны как “нравы их”, так и дурные последствия, которые могли произойти из удовлетворения желаний просителей. Он опасался за соблазн, который мог возникнуть, вследствие получения старообрядцами иерархии от господствующей церкви.

От подобного соблазна архиепископ Платон предостерегал и преосвященного Никифора. Получив письмо Никифора касательно священника, которого московский архиепископ считал недостойным сана за его нетерпимые преступления и которого однако же новообращенные раскольники избрали себе в пастыри, Платон вынес заключение, что “обращение их было не чистосердечное”, так же, как московских старообрядцев; иначе, казалось Платону, они нашли бы себе иного священника. При нечистосердечности же обращения знаменских старообрядцев, из принятия их в церковь с дозволением употреблять старые обряды могло выйти не иное что, “как хромание на оба колена”; получился бы ни раскол, ни единоверие. По виду старообрядцы были бы единоверцы, как присоединившиеся к церкви на известных допустимых условиях; по убеждениям же их следовало причислить к раскольникам, так как обнаруженная неискренность их обращения не позволяла им отказываться от раскольничьих воззрений. Образование же общества, лишь по виду единоверческого, а по внутренним свойствам раскольничьего, могло сопровождаться последствиями совершенно нежелательными. Старообрядцы за одну видимую принадлежность к церкви приобретали преимущества, весьма важные для себя, в смысле удовлетворения своей настоятельной потребности в священнослужителях. Их общество посему могло увеличиться многими другими раскольниками. Старообрядцы могли даже увлечь на свою сторону уже перешедших в православие: “невежды ближе к невеждам”. Тогда возникло бы раскольничье скопище, которое эксплуатировало бы доверие православных архипастырей, для которого последние по недоразумению поставляли бы соответствоваших раскольничьим тенденциям общества священнослужителей, как выбираемых самими старообрядцами, и, следовательно, способствовали бы негласному процветанию раскола. Поэтому, по мнению Платона, принять старообрядцев в церковь можно лишь при искренности их обращения из раскола, при отречении от раскольничьих воззрений; только когда между ними и православными не останется “никакого различия”, препятствующего спасению человека. – Итак, выходя из факта неискренности обращения знаменских старообрядцев к церкви, Платон рекомендовал осторожность в действиях к ним, подобно своему и синодальному отношению к обращавшимся к нему и в Св. Синод предполагаемых нами московским старообрядцам.

Но свои мысли он излагал недостаточно ясно. Настаивая со всей силой на необходимости отказа знаменским старообрядцам, Платон сравнительно слабо оттенял своё предположение относительно нечистосердечности их обращения, рассуждая с поспешностью, столь обычной в простом письме. Никифор же был уверен в искренности новоприсоединявшихся. Остановив своё внимание на том, что с рельефностью выставлялось Платоном, – на необходимости отказа знаменским старообрядцам, он не придал должного значения высказанному Платоном как бы мимоходом предположению о нечистосердечности их обращения и поэтому недоумевал, особенно представляя воззрение Платона, выраженные в «Увещании». В ответном письме Платона Никифор защищал свои распоряжения, как правильные: ради οικονομιας он находил законным принятие старообрядцев в церковь, с позволением оставаться им при своих старых книгах и обрядах⁷⁰⁵.

Обрадованный предварительными благоприятными начинаниями через черноризца Герасима, Никодим в 1783 г. отправился сам для хлопот об единоверии. Как и Герасим, он сперва прибыл в Москву⁷⁰⁶. 9 декабря Никодим с товарищами явился к преосвященному Платону с формальным прошением⁷⁰⁷. Московский архипастырь, настроенный подозрительно недавней предосудительной просьбой раскольников, встретил стародубцев уже не так, как Герасима; он «показал себя весьма неприступно». Однако же отнёсся к стародубцам вполне внимательно, пробеседовав с ними «около трёх часов». Платон не возражал против желания старообрядцев иметь своего епископа, показывая тем, что дать или не дать самостоятельного епископа для изъявлявших желание присоединиться к церкви, с сохранением старых книг и обрядов, не составляло само по себе существа дела. Но старался увериться в их убеждениях, насколько они на самом деле близки к правильному пониманию идеи возможности единения старообрядцев с церковью при старых обрядах. Поэтому, судя по письму Никодима в слободу Климову, Платон требовал решительного отзыва относительно разностей грековосточной церкви, не принимаемых старообрядцами, из-за которых они производили раскол. Он допытывался, воспитали ли они в себе правильное, необходимое в данном случае, воззрение на “все преданности грекороссийской церкви”, разумеется на употребяемые ею обряды и книги, что они “не развращают ни слова Божия, ни догматов веры, ни правил церковных” (п.1). Само собой понятно, одно признание старообрядцами обрядов православной церкви правильными не могло еще с достаточной несомненностью свидетельствовать об оставлении ими враждебной настроенности против церкви. Поэтому Платон хотел, чтобы старообрядцы самыми действиями подтверждали свое единение с церковью, тот возвышенный взгляд на обрядовые разности, о которых великий иерарх с такой силой рассуждал в “Увещании”. Правильное понимание идеи общения христиан при обрядовых разностях требовало фактического молитвенного общения соблюдающих разные обряды: “ежели я в ваш монастырь приеду с преданностями грекороссийской церкви, чтоб допускать меня обще с данным вам архиереем в церковном служении обществовать, а ему в Успенском соборе с нами обществовать”. (п.2), т. е. допускать православных присутствовать при богослужении просителей и даже священнодействовать в имеющихся открыться церквях, соблюдая исправленные обряды, а остающимся, при присоединении к церкви, при своих обрядах, в особенности их духовенству не стесняться присутствовать и совершать богослужение вместе с православными в православных церквях. Испытание убеждений просителей было верное. На первый пункт они соглашались, но ответом на второй они показали, что находятся еще на ступени младенцев по вере. Они высказались, что их “обществу будет весьма несовместно” (т. е. нежелательно, несоответственно убеждениям общества) допускать в свой храм для священнодействия архиерея православного с православными обрядами, хотя бы он служил вместе с их архиереем; равно и позволять своему архиерею священнодействовать с православным архиереем по новым обрядам. Возвыситься до полного усвоения мысли об обрядовых разностях, как они развиваются в “Увещании”, просители оказались пока не в состоянии. Фактически они отдавали безусловное предпочтение старым обрядам, обнаруживали одностороннее пристрастие к ним. Поэтому Платон не выразил согласия на свободный переход из православной церкви в общество намеревающихся присоединиться к церкви с старыми обрядами. Он требовал от поверенных, “чтобы впредь от грекороссийской церкви к себе в общество кроме записных не принимать” (п. 3⁷⁰⁸). Никодим с сообщниками на этот пункт согласились “беспрекословно”. Речи Никодима и его товарищей, обещаемые ими обязательства соответственно требованиям Платона являлись “многими доказательствами” искренности намерений Никодима и его сотрудников. Хотя было ясно, что просители еще не совсем отрешились от своих старообрядческих тенденций в отношении обрядовых разностей, однако настолько уже освобождались от них, что по снисхождению могли быть приняты церковью в общение. По всему этому Платон под конец беседы “объявил себя весьма благосклонным” к старообрядцам. Окончательное разрешение вопроса не входило в сферу власти московского митрополита по прошению стародубских старообрядцев. Оттого он дал совет им ехать в Петербург, прибавив: “ежели до меня дойдет и нас спросят, то мы знаем, что писать”, “и так благоприятным образом отпустил” их. – Один из товарищей Никодима, не удовлетворившись подписью к письму, засвидетельствовал свой восторг от посещения Платона в особой приписке: “а о преосвященном Платоне доношу, что не туне о нем слава, но политичный сего света кавалер”. Умные просители поняли смысл обращения с ними московского святителя. Первоначальную неприступность Платона они объясняли не его несочувствием учреждению единоверия, а просто тактичностью Платона. Осведомившись с воззрениями посетителей, Платон отнесся благосклонно к ним, и они были в восторге от него, увидев в этом факте подтверждение составившемуся в обществе высокому мнению о Платоне. Ничего подобного мы не услышали бы от самих ходатаев по делу об учреждении единоверия, если бы Платон не сочувствовал их начинаниям. Московский архиепископ не самым начинаниям их не сочувствовал, а тому, что было бы в их хлопотах еще близкого к расколу и потому предосудительного⁷⁰⁹.

Тем же характером запечатлены действия м. Платона несколько позднейшего времени. От 19 декабря 1787 г. мы имеем сведения от некоего инока Варлаама, будто м. Платон передавал ему следующие слова через священника Успенской церкви, что в Таганке: «я старообрядцев удовольствую благословенным священством и домовой церковью, когда объявят своё соединение святой соборной и апостольской грекороссийской церкви и почитать будут нас за христиан и еретикам не порицать и во время службы божественной новообрядцев не отлучать; когда я буду у них, службу по старым книгам чтобы дозволили отправлять, а новопечатные книги за исправные почитать и не порицать. Также и о сложении дву перстов, когда они порицания и клятвы положенные весьма почитают за тягость, за которые наиболее отдираются соборной церкви, ежели сему всему покорятся, то оные клятвы и будут разрешены с ношением четверопрестольных патриархов”. И среди московских старообрядцев, по свидетельству того же инока Варлаама, находились желавшие поступить по мнению Платона: «на сие предложения его преосвященства есть некоторые из старообрядцев в Москве согласны, которые и намереваются вход иметь к митрополиту к просьбе»⁷¹⁰.

Приведённые факты показывают, что преосвященный Платон, развивши с ясностью в «Увещании» идею единоверия, одобрял и первые попытки к осуществлению её, когда замечал у старообрядцев чистосердечное желание единения с церковью, но отказывал старообрядцам в просьбах, когда не видел искренности в их намерениях, вообще, настаивал на большой осторожности при допущении старообрядцев в церковь с сохранением старых обрядов и сам своими действиями оправдывал это положение.

В 1794 году для присутствования в Синод был вызван друг Платона, архимандрит Мефодий. Вскоре затем Мефодий был назначен Воронежским архиереем (1795 г.⁷¹¹). Как присутствующему в Синоде, Мефодию пришлось участвовать в обсуждении вопроса о раскольниках; а в качестве Воронежского архипастыря рассматривать просьбу донских старообрядцев “о законном священстве на старые обряды”. Оба эти обстоятельства послужили для Платона поводом выразить в письмах к Мефодию некоторые мысли относительно фактического проведения идеи единоверия. Поднятый вопрос о раскольниках Платон считает в них настолько трудным, что страшится за удовлетворительное разрешение его и только молит Бога о счастливом исходе. “Молю Бога, писал Платон Мефодию от 25 июля 1794 г., чтобы дело о раскольниках, возложенное на вас, получило счастливый исход, хотя опасаюсь, что это дело не так легко, чтобы этот узел более трудный, чем Гордиев, мог быть разрешен с счастливым успехом”⁷¹². В чём состояла эта трудность, Платон пока не определял. Однако показывал, что то была не случайная фраза, а выражение его убеждения: в других письмах к Мефодию он снова повторял, что «дело раскольников и важно и серьёзно», что «это дело общее»⁷¹³. Отношение же к этому вопросу представителей церкви, казалось Платону, не соответствовало степени важности предмета. “Прискорбно, писал он Мефодию от 22 мая 1796 г., и то, что даже в частных письмах осмеливаются предписывать такие вещи, и в деле таком серьёзном и тяжком, как бы играют»⁷¹⁴. А от поверхностного отношения к вопросу о раскольниках он ожидал не благих последствий, а лишь “соблазна»⁷¹⁵. Поэтому заявлял, что «считающиеся православными, даже представлены к кормилу церкви, делу церкви вредят»⁷¹⁶.

В связи с отмеченными мыслями преосвященного Платона стоят другие его рассуждения в тех же письмах к преосвященному Мефодию по обоим из указанных поводов, только выраженные неясно, если брать их отрывочно. – От 22 мая 1796 г., Платон писал Мефодию: “дело о раскольниках принимает, по-видимому, такой оборот, что им дозволено будет то, чего они просят, что по моему мнению будет ничто иное, как камень соблазна”⁷¹⁷. Платон не объясняет, почему он опасается удовлетворения просьбы раскольников. – Неясны рассуждения преосвященного Платона также и по поводу просьбы донских старообрядцев. Донские старообрядцы просили Воронежского еп. Мефодия «о законном священстве на старые обряды». Мефодий сообщил об этом факте м. Платону, вероятно, прося его совета, как лучше поступить в трудном деле. От Платона получился такой ответ. “Не может быть им дозволено то, чего они просят, без тяжкого оскорбления и соблазна для других. Моя мысль та, чтобы ты не представлял этого в Синод. Пусть они сами, как хотят, хлопочут; наше дело отвергнуть эту безумную и беззаконную просьбу, – что неоднократно у меня случалось. Я никогда не дозволял своим священникам совершать какую-либо церковную службу у раскольников, по их так называемым старым обрядам и старым книгам. Ибо этого нельзя сделать без предосуждения нашего святого обряда и книг и авторитета церковного”⁷¹⁸. Между тем Мефодий запросил донских казаков, как они смотрят на просьбу старообрядцев. Ответ казаков он также сообщил Платону. Платон был в восторге от этого ответа. «Ничего приятнее, ничего благоразумнее, писал он Мефодию от 25 августа 1796 года, ничего основательной и ничего благочестивее не только желать, но и представить нельзя. Пишут будто вдохновенные Духом Святым. Меня особенно то удивляет, что так чувствуют, так публично отвечают те, об искренней которых религиозности, и даже о наклонности к расколу, едва ли кто может сомневаться… Ибо этот ответ ясно внушает, что из дозволения совершать службу по древним обрядам и древним книгам не выйдет никакой пользы; даже оно и не желательно. Желал бы я знать, как поймут это по отзыве в Петербурге, и что из этого будет; ибо не сомневаюсь, что всякий признает великую важность этого писания. Я же сохраню его, как сокровище, потому что может случиться, что раскольники станут себе просить церкви в Москве. Я ничего не в состоянии лучше придумать, чем бы закрыть им рот, как представить эту бумагу”⁷¹⁹.

Первое впечатление от этих писем не в сторону положительного разрешения Платоном вопроса об учреждении единоверия. Так и кажется, что Платон не желал учреждения единоверия⁷²⁰. Но когда вчитываешься в них, то возникают сомнения: одно в них становится непонятным, другое необъяснимым с точки зрения первоначального вывода. Если раскольники стремились к единению с церковью, при сохранении только старых обрядов, то почему преосвященный Платон так категорически называет эту просьбу “безумной” и еще сильнее “беззаконной” и смело требует “отвергнуть” ее? Если Платон с таким одушевлением и с такой силой собственного убеждения доказывал в “Увещании” безразличие старых и новых обрядов для спасения человека, то почему вдруг совершение церковных служб по старым книгам у раскольников он считает непозволительным для своих священников, беззаконным, предосудительным авторитету церкви и “тяжко” оскорбительным для православных? Зачем, далее, он так подчеркивает свое непозволение своим священникам отправлять богослужение у раскольников по их старым обрядам и старым книгам? присоединившиеся к церкви уже не раскольники. Почему Платон, рассуждая о просьбе раскольников, нигде не говорит, что они не могут быть приняты в общение с церковью при своих старых обрядах из-за этих обрядов, а выражается: “не может быть дозволено им то, чего они просят”? Как-будто этими оборотами речи он оттеняет несходство их просьбы с желанием вступления в союз с церковью при старых обрядах. Непонятна и такая радость Платона по случаю ответа казаков, если этот ответ содержал простое отрицание единоверия. Непонятно, почему Платон считает его столь поучительным для Петербурга и собирается посредством этого ответа “закрыть рот” московским раскольникам, если они станут просить себе церкви.

После недоумений является невольное желание знать точнее обстоятельства, при которых написаны письма; всего более, как понимал Платон просьбу раскольников. О синодальных рассуждениях⁷²¹, из самих писем видно, Платон не имел точных сведений. “Уведомь меня, писал он Мефодию, какой ты получишь ответ на свое донесение (о донских раскольниках)... Что делается или ожидается в Петербурге, я ничего не знаю”⁷²². Значит, об их просьбе он мог судить преимущественно по аналогии с домогательствами, хорошо ему известными, своих московских раскольников: заключение особенно естественное, если вспомнить выдающееся значение московских старообрядческих обществ вообще для раскольников. – О зависимости же донских старообрядцев от московских, наряду с стародубскими и иргизскими, свидетельствуют документы. Немного позднее вышеупомянутых писем Платона к Мефодию (1799 г.) старообрядцы, “жительствующие в городе Черкасском и во околичности оного”, с горечью жаловались на отсутствие у себя своих священников: как они, так и предки их получали таковых “с великим затруднением” (в числе других центральных старообрядческих мест – Иргиза и Стародубья) “и от Московского кладбищенского общества”⁷²³. – Вывод из сказанного очевидный: для правильного суждения об отрицательных воззрениях Платона в письмах к Мефодию, необходимо выяснить домогательства известных м. Платону московских раскольников.

Около 1792 года московские старообрядцы обращались с своей просьбой о законной иерархии к московскому главнокомандующему, вероятно, уже после того, как убедились в невозможности найти удовлетворение своим стремлениям у м. Платона и Св. Синода. Подлинное содержание прошения их остается неизвестным. О нем мы узнаем лишь отчасти из официальной записки Петербургского митрополита Гавриила. Петербургские старообрядцы хотели устроится с благословенным священством на началах, высказанных в прошении главнокомандующему московскими их собратьями, почему и приложили копию с этого прошения к своему прошению. Судя по записке, в прошении были выставлены условия, на которые не могло последовать согласия высшей духовной власти. Раскольники домогались собственно не единения с православной церковью, а только заимствования от нее полной для себя иерархии и санкционирования своего положения на отдельное, совершенно самостоятельное существование в государстве, по образцу обществ инославных исповеданий⁷²⁴.

Испытав безуспешно для своих намерений представителей духовной власти, потерпев неудачу в просьбе на имя главнокомандующего, московские старообрядцы обратились непосредственно к Высочайшей воле. Неудачи не смутили их. Видно, желания их были не случайны; намерения слишком определенны и серьезны. Для подачи прошения государю императору они избрали доверенных купцов Дмитрия Федорова и Митрофана Ильина Иванова. В С.-Петербурге доверенные явились к генерал-прокурору, князю Лопухину и представили ему свою просьбу на Высочайшее имя. Она была принята генерал-прокурором; пункты ее поднесены государю 3 июня 1799 года.

Подлинного текста прошение нам не удалось найти, но, думаем, копию с пунктов его представляет записка, находящаяся в Архиве Новгородских митрополитов⁷²⁵, снятая для преосвященного Амвросия⁷²⁶. К этому выводу мы приходим на основании следующих соображений. 1) Выписка, как видно из ее содержания, произведена из подлинного прошения на Высочайшее имя, поданного московскими старообрядцами. 2) Она состоит из 15 пунктов, а подлинная просьба московских раскольников от 3 июня 1799 года действительно была изложена в 15 пунктах: об этом есть замечание у Дмитрия Федорова в прошении от 9 июня 1799 года на имя архиепископа Амвросия. 3) По внутреннему своему содержанию выписка вполне гармонирует с помянутым подлинным прошением Дмитрия Федорова⁷²⁷, равно и с прошением московских старообрядцев главнокомандующему, содержание которого мы узнаем из записки С.-Петербургского митрополита Гавриила. 4) В выписке нет ни малейших намеков на события, происшедшие вслед за подачей старообрядцами прошения на Высочайшее имя от 3 июня 1799 года; ни на Высочайший указ 3 июня 1799 г., ни на сношения с архиепископом Амвросием. 5) Просьба старообрядцев на Высочайшее имя представляла значительный интерес для архиепископа Амвросия, так как она послужила причиной последовавших Высочайших повелений на его имя и потому копия с него была естественная для Амвросия. 6) Недоумение может возбуждать помещение этой выписки не в начале дела, где ему следовало быть по смыслу, а в конце. Но перевязка архивных бумаг, вообще нужно сказать, не всегда соответствует хронологическому порядку их, а интересующая нас выписка, несомненно, и произведена позднее некоторых из бумаг, последовавших за прошением от 3 июня. Словом, по нашему мнению, должно признать разбираемую выписку за копию с той бумаги, которая подавалась генерал-прокурором государю императору в виде пунктов просьбы старообрядцев.

Основная мысль просьбы московских старообрядцев на высочайшее имя от 3 июня 1799 года просвечивает уже в начальных словах, составляющих как бы заглавие ее: ”содержание старообрядческой церкви и общественного порядка, на каких расположениях быть следует”. Старообрядцы ищут не единения с православной церковью, а наилучшего устроения своей особой “старообрядческой церкви”. – Как бы боясь, чтобы государь император иначе не понял их намерения, они предупредительно заявляют в первом же пункте, что «все старообрядческие мысли и чувства» они содержат «усердно и ревностно», принимают их «за самое святейшее утверждение”, признают за ними божественное происхождение от Самого Господа, его святых апостолов и их преемников, так что считают их для себя дороже всего на свете. – От дней патриарха Никона до последнего царствования старообрядческая церковь подвергалась гонениям и притеснениям, вследствие чего многие старообрядцы бежали в разные места, оставляя свои «сокровища». В это время требовалось особенное усердие (“душевное и жалостное”) от последователей старообрядчества в “соблюдению целости старообрядческой церкви». Действительно, благодаря ревности старообрядцев к «древнему чину и уставу”, они «без всяких примесов соблюдены... во всякой целости сохранены » (п. 5).

Льстиво восхваляя Высочайшую милость как «несказанную» (п. 5) и “отменную” (п. 2), старообрядцы видят в ней залог для своего благосостояния. Хотя старообрядцы не упоминают, какое собственно царское благоволение они разумеют, но, само собой понятно, то, которое относилось до старообрядцев, касалось предоставления им права употреблять старые обряды и иметь священнослужителей, т. е. указ императора Павла 1798 г. марта 12⁷²⁸ о единоверцах. Но так как этот указ полезен был для них лишь одной стороной – позволением иметь священников и сохранять старые обряды и не отвечал их преднамерением к обособлению от православной церкви, то они хитро затушёвывают неправильность своей ссылки одним лишь скрытым намеком на царское благоволение без определённого указания, в чём, именно оно выразилось (пун. 2, п. 5). Если отеческое благоснисхождение заботится о других старообрядцах, «то и московским долженствует быть в благосостоянии, в мире и тишине, во всяком благоустройстве».

Это благоустройство они понимают в том, чтобы «вседомовне хранить и соблюдать всецелость» (п. 5) старообрядческой церкви. Старообрядческое же «исповедание о целости церкви» обязательно («точно») требует быть в ней архиепископу или епископу с прочими священнослужителями (п. 2). И вот они «слёзно» просят государя императора, «впредь чтобы был источник священства непритеснительный”, как необходимый для спасения (п.2). Этот источник не пресекался бы у них при существование своего самостоятельного епископства; поэтому к приобретению его и простираются их чаяния.

Для лучшего сохранения «церковной нерушимости», для более надёжного порядка в управлении, они испрашивают учредить при архиепископе особое духовное правление (п. 5). Последние должны составлять два или три священника, депутаты от общества в числе 3-х человек (п.5) и, наконец, инок –- представитель ( «судья», «правитель») иргизских монастырей⁷²⁹. Как выбор, так и отрешение от присутствования в духовном правлении членов его, духовных и светских представляется благорассуждению самого общества. Во избежание могущих происходить беспорядков при выборах, последние лучше совершать через посредство кандидатов и баллотировки (п. 7). Представителями иргизских монастырей проектируется настоятель и избранный от тех иргизских монастырей соборный старец; они заседают в правление по очереди (п. 10). Об избранных членах правления доносить светскому правительству, по указанию государя (п. 7).

Дела в правлении решаются соборно (п.10:5). Управление пользуется правом по своим делам входить в сношение со всеми правительственными учреждениями и обязано давать необходимые объяснения («ответствия») по требованиям последних (п. 6). В ведомстве старообрядческого духовного правления должны находиться все старообрядцы Московской губернии (п. 6), иргизские монастыри (п. 10), желающие из старообрядцев других губерний (п. 8), который не в состоянии учредить своего духовного правления (п. 8). Ведению правления подлежат означенные лица по делам своего исповедания (п. 6). Правление разбирает и судит «блазнительные поступки» старообрядцев, не касается однако уголовных преступлений (п.10:5). Оно решает вопросы о пострижении в монашество (п. 13). Наблюдает, чтобы заведомо не содержалось в ведомстве правления беглых никакого звания. В случае открытия таковых, оно отсылает их, куда следует по законам, дабы не было нарекания на старообрядцев (п. 14). Старообрядцы имеют право на законное защищение своих интересов со стороны своего духовного правления (п. 6). Оно выдаёт паспорта и хранит их (п.8:9). Правлению предоставляется право посылать священников к старообрядцам не Московской губернии, желающим находиться в ведении Московского духовного правления и выдавать им на проезд и прожитие паспорта (п. 8).

Пребывающих у старообрядцев беглых попов и дьяконов, равно как и вновь добровольно переходящих к ним «от церквей» не считать беглыми и изъять из ведения духовного начальства. Записав их в каком-либо гражданском учреждении, выдать им оттуда письменные билеты на прожитие; билеты должны храниться в старообрядческом духовном правлении (п.9:2). Семейства же их прописывать, где кто пожелает (п. 2). Церковные чины, совершенные у них до сих пор, признавать действительными, как-то: браки (п. 6), пострижения в монашество (13) и т. д. – Монахов и монахинь, живущих в старообрядческих монастырях по Иргизу, в керженских лесах и по другим местам, не требовать к тяглу, за неимением в них никакой надобности, или приписать их к тем монастырям и скитам, где они живут, с оставлением на них государственных податей и с обязательством единовременного, установленного на этот раз взноса за оказавшихся помещичьих крестьян. Необходимость такой меры основывается на практических неудобствах существующего порядка: старики, увечные, вообще, неспособные ни к какому тяглу вытребываются для получения паспортов лично. Помимо возникающего отсюда затруднения в путешествии, некоторые помещики не дают пришедшим новых отпусков и таким образом они без всякой надобности силой оставляются в своих селах. Беспорядок этот, не оправдываемый никаким благоустройством, ни гражданским ни церковным, составляет лишь насмешку над “старческим чином”. Некоторые же, за крайней дальностью своей родины, совсем не в состоянии лично являться за паспортами, а оставаясь без них, они почитаются за беглых и живут всегда в опасности подвергнуться за то гражданскому взысканию (пункты 12, 18).

Церковно на изложенных началах открыть в Москве, на кладбище за Рогожской заставой, так как там уже построены часовни – каменные и деревянные. В них совершаются старообрядческими священнослужителями все церковные тайны по древнему чину (п. 4). Не совершается только бескровной жертвы, почему старообрядцы просят дозволить их священнослужителям освятить церковь по древнему чину, а антиминсы приказать выдать из древних хранилищ времени патриарха Иосифа или других раннейших патриархов (п. 3). Денежные вклады, или другие какие пожертвования, внесённые старообрядцами в пользу старообрядческой церкви, оставить неприкосновенными в этой церкви ни для самих жертвователей, ни для их наследников: назад не требовать и раздела св. вещам не чинить, хотя бы вкладчики или наследники их отступили в иную веру и хотя бы отступивших оказалось большее количество по сравнению с оставшимися в старообрядческой церкви (п.11). – Для погребения умерших старообрядческой церкви отвести особые кладбища в городах и сёлах, где есть старообрядцы, в предупреждения «негодования» при общем выносе «от церквей священнослужителями», т. е. православными (п. 15).

Изложи в свой проект старообрядческой церкви, раскольники призывают Высочайшую волю к рассмотрению его (п. 1) и конфирмации: благодеяния, изливающиеся от престола на всех подданных, есть показатель желания государя видеть своих подданных наиболее счастливыми; а так как старообрядцы считают для своего благоденствия необходимым устроение старообрядческой церкви на указанных началах, то и просят «о ниспослании им особенной милости» – утверждения предлагаемых пунктов. Хотя и нет законоположения касательно их просьбы, но Высочайшее милосердие есть «основание законов»⁷³⁰.

Как показывает изложенная просьба, московские старообрядцы стремились совсем не к единению с церковью. Их цель, напротив, клонилась к наибольшей удалённости от церкви, приобретению совершенной обособленности и самостоятельности, к наиболее прочному устройству своего общества, как общества раскольничьего, с объединением при том разных старообрядческих обществ под главенством рогожского. Явная предосудительность намерения московских старообрядцев, связь их с другими раскольничьими обществами достаточно объясняет и оправдывает отрицательные суждения м. Платона по единоверию, судившего о всех старообрядческих домогательствах необходимо под углом знакомства со старообрядцами своей епархии. – «Беззаконный» и «безумный» характер домогательства московских раскольников возбуждал подозрение в осведомлённом с их стремлениями московском архипастыре относительно чистоты зависимости от старообрядцев древней столицы. Но Платон имел примеры и противоположного свойства как в Твери, так и в Москве (Герасим и Никодим). Отсюда необходимость сочувствия стремлениям старообрядцев, с другой – нужду безусловного отрицания их просьб. Большее или меньшее проникновение в замыслы различных старообрядцев, более или менее удачное разрешение их просьб могло не одинаково отозваться на самих православных. Вместо пользы, можно было, пожалуй, принести вред церкви. Создавалась, таким образом, «серьёзность», «важность” вопроса раскольников, его «общие интерес» и трудность удовлетворительного разрешения. Всё это великий московский иерарх понимал лучше большинства своих современников и поэтому требовал осторожности и глубокой обдуманности в действиях по учреждению единоверия. Словом, и в письмах к Мефодию Платон сохранял ту же точку зрения на вопросы о раскольниках, что и в прежде упомянутом письме к Никифору Феотоки и вообще в действиях, предшествовавших письмам к Мефодию, раскрывая только свои взгляды с некоторыми новыми чертами.

Дальнейшие события еще больше выясняют как верность суждения московского архипастыря по вопросу о даровании священства старообрядцам, так дают новые случаи к пополнению этих суждений и, вообще, к более ясному выражению Платоном своих убеждений в отношении рассматриваемого предмета. – Просьба московских старообрядцев на Высочайшее имя была удовлетворена императором, но удовлетворена своеобразно. Государь собственноручно на просьбе начертал карандашом указ такого содержания. “Как они сами отзываются мной быть довольными, то и оставили бы мне с преосвященным Казанским дело их ведать и сему последнему снабдить их священниками по их одобрениям; о прочем оставляю, дабы не произошло недоразумения, а о сомнениях спрашиваться меня им же самим”⁷³¹.

Мы не думаем, чтобы Павел I совершенно не понял истинного смысла прошения московских старообрядцев. Нам представляется более соответствующим существу предмета предположения, что император хотел воспользоваться обращением к нему старообрядцев, так сказать, в миссионерских целях. Он сознавал незаконность просьбы старообрядцев, видел невозможность выполнения ее в полном виде, но самое их обращение к нему, выходившее из желания обладать полной иерархией, казалось ему, представляло удобную почву для привлечения их к единению с церковью. Поставляя исходным началом своих законоположений отзыв самих старообрядцев о нем, заявленное ими доверие к нему, он направлял свой указ к удовлетворению их просьбы относительно иерархии по существу в том же смысле, в каком уже ранее⁷³² состоялось дозволение старообрядцам иметь от православной церкви священников и совершать богослужение по старым обрядам. Только московские старообрядцы отданы были им в ведение не епархиального архиерея. Отвечая на просьбу старообрядцев относительно архиепископа и священников, он указал им архиепископа находившегося в то время в С.-Петербурге, в качестве синодального члена, Казанского архиепископа Амвросия. Его он и уполномочил снабжать старообрядцев священниками. По существу здесь разницы не возникало, а для императора Павла такое подчинение московских старообрядцев архиепископу, находящемуся в Петербурге, могло представляться более удобным, так как, вместе с подчинением архиепископу, он оставлял старообрядцев в своем непосредственном ведении. Во избежание же недоразумений, Павел дозволением архиепископу Амвросию снабжать старообрядцев священниками и ограничил свои законоположения; о подробностях он умалчивал. Дальнейшее привлечение старообрядцев к церкви Павел как бы предоставлял архиепископу.

Таким образом император удовлетворил просьбе старообрядцев касательно иерархии только с внешней стороны; по своему же существу просьба осталась неисполненной: самостоятельного старообрядческого епископа, тем более архиепископа с особым управлением, он не дал им. Устроения самостоятельной старообрядческой церкви на подобие церквей инославных исповеданий, чего добивались просители, не последовало. Выгоды указа состояли только в том, что старообрядцы приобретали возможность иметь у себя в изобилии всего более необходимых для них священников и диаконов правильного посвящения.

Конечно, при такой постановке императором Павлом вопроса о московских раскольниках, трудно было надеяться на дальнейшее благоприятное разрешение его, когда по необходимости должно было последовать выяснение действительных желаний старообрядцев. Как основанное на почве не реальных стремлений старообрядцев, а лишь на желании императора Павла присоединения раскольников к церкви, оно не могло обещать благих последствий. Так и случилось. Непрочность начатых отношений к старообрядцам обнаружилась вскоре же.

Высочайший указ, последовавший от 3 июня 1799 г. на просьбу московских старообрядцев, сообщен был генерал-прокурором архиепископу Амвросию и доверенным старообрядцев. При этом князь Лопухин объявил доверенным, чтобы они для принятия дальнейших распоряжений явились к архиепископу Амвросию⁷³³. Купцы Дмитрий Федоров и Митрофан Ильин не замедлили отправиться к преосвященному Амвросию. Но явились не просто для принятия распоряжений преосвященного, а с заявлением о тех же непозволительных претензиях, которые с подробностью были ими высказаны в прошении на имя государя.

Согласно Высочайшему указу, старообрядцы просили архиепископа Казанского (от 9 июня 1799 г.) произвести формальное, законное определение к ним, с выдачей необходимых письменных документов, находящихся издавна у них священников: Алексея Федорова, Андрея Андриянова, Федора Христофорова, Петра, Иоанна, Карпа и Алексея Кузмина (из Ржева, временно отлучившегося в Стародубье); диаконов: Харлампия Козмина и Петра, обещаясь необходимые справки о них предоставить после, когда они будут собраны; а устроивши у них таким образом священство, указать, “какое будет при оном учреждение”. При этом поверенные наперед объясняли, “на каком основании содержание старообрядческой церкви и общественного порядка быть должно”. Они хотели видеть устройство ее на основе 15 пунктов, поднесенных от лица общества государю императору. Не довольствуясь одной ссылкой на эти пункты, они предлагали архиепископу Амвросию (“не блаугодно ли будет”)“ при открытии Святой церкви и священству” не нарушать “целости” старообрядческой церкви, “снисходя народному обычаю издавных лет приобыкшему в оной старообрядческой целости”, соблюдать “весь их обряд веры во всякой целости”, не вводить “никаких новостей”, никакой новой формы для богослужения, ни теперь, ни тем более не дозволять впоследствии ничего подобного священникам (“блазнительных поступков”), но разрешить лишь “свободно пользоваться правами богослужения по обрядам, от предков наследованные и ныне в обществе их содержанных”. Миро оставить у них староосвященное, разбавляемое маслом, так как они его признают достаточным для своей цели: “миром не снабжать, ибо наше общество признает довольным быть староосвященного мира, а по скудости с добавлением освященного масла”. Воспретить посещение их храмов лицам других обрядов: “никто обряда другой веры в наше общество во святые церкви… властно не входил бы для молитвоприношения и священникам такового поступка никому не дозволять”. Напротив, ищущим полного присоединения к их обществу не возбранять. Присоединять же их “порядком и обрядом тем, какой ныне у них состоит, не исключая никакой персоны”. В довершение поверенные представляли свое заявление с прежней претензией на объединение всех старообрядцев в одном обществе на выработанных ими принципах, без всякого уполномочия называя себя, помимо московского рогожского общества, поверенными петербургских старообрядцев, 34 керженских скитов, крестьян разных волостей Воронежской губернии⁷³⁴.

Понятно, преосвященный Амвросий не мог согласиться на чисто раскольничьи желания поверенных. В своем определении по этому случаю он старается поставить требования старообрядческих представителей в должные границы. Выяснив на основании официального сообщения генерал-прокурора полномочия Дмитрия Федорова с товарищем, как представителей старообрядческого общества лишь московского, преосвященный Амвросий и прошения их об определении к ним священников ограничивает пределами только этого общества. Поэтому прямо исключает из списка священников, представленных ему поверенными, Алексея Ржевского, как отправляющего службу не у московских, а у стародубских старообрядцев⁷³⁵. Относительно же порядка определения священников, отправления ими богослужения без введения новостей, относительно управления, способа материального содержания священнослужителей и т. п. пунктов преосвященный амвросий рассуждает в пределах выработанных им условий (в 4-х пунктах).

Согласно Высочайшему указу 3 июня 1799 года, предоставлявшему Амвросию право снабжать старообрядцев священниками по их одобрениям, Амвросий указывает порядок⁷³⁶, каких собственно священников они должны избирать и рекомендовать ему для определения к ним, обозначает их обязанности, равно отмечает некоторые обязательства для старообрядцев в отношении вновь определяемых к ним священников; окончательно же решение по некоторым пунктам отлагает до выяснения по ним желаний старообрядцев. – Священники могут быть избираемы из всех епархий из числа лиц “поведения честного” и из добровольно желающих перейти к старообрядцам. Здесь, конечно, возможны неправильные рекомендации. Во избежание их, Амвросий обязывает старообрядцев давать подробные сведения об избираемых священниках, – отмечать их имена, лета, состав их семейств, согласие на переход к старообрядцам, их прежнее место служения: епархию, город или село, церковь. Для беглых же указывать причины оставления ими своих приходов. Все эти подробности открывали возможность предварительной проверки старообрядческих одобрений относительно избираемых ими священников при посредстве справок в епархиальных консисториях и, следовательно, определения только лиц, заслуживающих доверия (п. 1). Беглых священников, пребывающих уже у старообрядцев, совершенно не допускать к священнодействию пр. Амвросий не находил удобным, но на будущее время он воспрещал старообрядцам принимать к себе таковых и представлять о них ему (п. 3). Обязанности, определяемых к старообрядцам, священников кратко обозначаются арх. Амвросием а) в отправлении богослужения по старопечатным книгам с принесением (положенных) молений о царской фамилии, б) в пастырском руководстве пасомых старообрядцев “на основании правил соборных и святых отец”, с) в безукоризненности собственного нравственного поведения и в соблюдении обязанностей возлагаемых на них гражданскими законами (п. 2). Старообрядцы обязывались определяемым священникам выдавать содержание, помимо доходов за требоисправление; размер его требовалось обозначать при представлении священника к определению (п. 1). Определенных священников старообрядцам воспрещалось отрешать самовольно без архиепископа (п. 3). Наконец, кому наблюдать за поведением священников, на кого возложить церковное письмоводство, ведение обысков, метрических книг и исповедных ведомостей, куда и когда представлять эти записи – все подобное Амвросий полагал разрешить после мнения по сему предмету самого старообрядческого общества (п.4)⁷³⁷.

Изложенные условия пр. Амвросий передал на соглашение поверенным московских старообрядцев: объявил им выработанное положение, выдал им копию с него за своей подписью, а на словах добавил, чтобы в своем мнении поверенные указали, где желают “быть под судом при могущих случиться каких-либо следственных делах”⁷³⁸.

Пункты преосвященного Амвросия, как видно из содержания их, направляли единение старообрядцев с церковью к дальнейшему шагу.

При такой категоричности требований арх. Амвросия старообрядцам оставалось или совершенно отказаться от выгод Высочайшего указа, или согласиться на условия преосвященного Амвросия. Так как в этих условиях все же было удовлетворение желаниям старообрядцев относительно священнослужителей, которым дозволялось отправлять богослужение с соблюдением старых обрядов, то поверенные старообрядцев избрали последнее, тем более, что условия были слишком общего содержания. Вполне не отказываясь от своих претензий, поверенные Дмитрий Федоров с товарищем просят⁷³⁹ теперь лишь об определении к ним священнослужителей, пребывающих уже у них на кладбище, обязуясь по приезде в Москву прислать требуемые сведения о них и только одному священнику (бывшему Коломенской епархии, города Бронниц, Архангельской соборной церкви) Федору Христофорову, случайно приехавшему в С.-Петербург, просят выдать письменный вид на проезд в Москву⁷⁴⁰.

На пониженный тон старообрядческих поверенных преосвященный Амвросий ответил резолюцией о временном допущении поименованных ими священников и диаконов к отправлению христианских треб на кладбище. В принципе он признавал представляемых старообрядцами священников и диаконов достойными предания церковному суду за оставление своих приходов. Но принимая во внимание их долговременное пребывание у старообрядцев, одобрение их поведения старообрядческими поверенными, наконец, видимую терпимость гражданского начальства к их пребыванию у старообрядцев, преосвященный Амвросий отнесся к ним снисходительно: он позволил им по прежнему оставаться на кладбищенском молитвенном храме московских старообрядцев, отложив, однако, окончательное определение их с разрешением совершать литургию впредь до получения о них необходимых сведений от старообрядцев и епархиальных архиереев. О Федоре Христофорове, как отмеченном старообрядцами из какой епархии, он тут же распорядился навести справки у коломенского преосвященного. Что же касается выдачи паспорта для Федорова Христофорова, то он не находил к тому препятствий⁷⁴¹.

Итак, в ответ на домогательства московских старообрядцев самостоятельной раскольничьей иерархии, независимого управления и объединения разных своих обществ, император Павел указом предложил им существовавшее уже в церкви единоверие (хотя без этого имени), предоставляя разработку начал для него архиепископу Амвросию. Так как указ Павла и условия Амвросия имели прямой интерес для раскольников, то поверенные, хотя уже после безуспешного изъяснения перед Амвросием действительных, чисто раскольничьих желаний своих доверителей, все-таки согласились принять Высочайший указ и условия преосвященного Амвросия и получили от него разрешение на отправление богослужения своим беглым попам и диаконам⁷⁴². Само собой понятно, личное согласие поверенным, даже искреннее вовсе не могло быть тождественным мнению доверителей. Старообрядцы получали то, чего не просили и на ходатайство, о чем полномочий своим поверенным не давали. Надеяться же на перемену ими своих убеждений через один указ, насильственно привлекавший их к единению с церковью, было немыслимо. Другими словами: здесь не было и не могло состояться единоверия, на которое рассчитывал император Павел и в силу указа которого производил соответственные распоряжения преосвященный Амвросий.

Московский святитель обнаружил наиболее верное понимание совершавшегося события. Получив сообщение архиепископа Амвросия о содержании Высочайшего указа от 3 июня 1799 г., преосвященный Платон, согласно желанию Амвросия “о получении уведомить”⁷⁴³, писал от 22 июня. – “Преосвященный Владыко, любезный о Господе брат и приятель! Известие, какое ваше преосвященство заблагорассудили мне сообщить, что по именному Высочайшему указу дозволено вашему преосвященству в Москве давать раскольниками священников, я получил и в консисторию сдал”.⁷⁴⁴

Уже в этом простом уведомлении просвечивает взгляд м. Платона на отношения Амвросия к старообрядцам в силу Высочайшего указа 3 июня 1799 года. Платон кратко, но верно определяет то, что составляло действительный факт, не одни бумажные предписания, – отмечает те условия, которые могли быть принятыми на Рогожском кладбище, именно: определение туда священников архиепископом Амвросием по указу Павла. Конечно, одно получение старообрядцами от православного архиерея священнослужителей не устанавливало его принимание ими беглых попов и диаконов. Раскол оставался на кладбище по прежнему; только теперь облегчалось для раскольников приобретение священнослужителей. Посему м. Платон в своем ответе Амвросию не перестает называть рогожских старообрядцев по прежнему прямо “раскольниками”. От более же ясных и решительных суждений он пока воздерживался.

В переписке со своими друзьями – преосвященным Амвросием и преосвященным Мефодием Платон выражался откровеннее. – Издав первые распоряжения, Амвросий как будто затем сам начал тревожиться, бояться за вредные последствия их и стал изыскивать способы к предотвращению соблазна, в случае отрицательного исхода начатых сношений с московскими старообрядцами. Он спешит уменьшить официальность и гласность происходящего явления. – С этой целью Амвросий уничтожает силу выданного им поверенным указа из своей походной конторы, требует возвращения его , заменяя указ простым свидетельством, документом, впрочем, вполне достаточным, для подтверждения истинности произведенного им определения к старообрядцам священнослужителей, особенно в связи с имевшейся у старообрядцев копией с Высочайшего указа 3 июня⁷⁴⁵. Возвращение указа, выданного из походной конторы, замены его свидетельством Амвросий требовал письменно⁷⁴⁶, приказывал и лично, остававшемуся еще в то время в Петербурге поверенному Митрофану Ильину⁷⁴⁷.

По тому же побуждению внести больше секретности в свои сношения с раскольниками, преосвященный Амвросий стремится собрать все документы, посланные им в Москву представителям церковного и гражданского управления. 18 же июня он пишет московскому митрополиту. – “Высокопреосвященнейший Владыко! Милостивый мне благодетель! – Отношение отправленное от меня к сведению Вашего Высокопреосвященства сего июня 12 дня⁷⁴⁸ под № 2-м с приложением (т. е. приложением копий с Высочайшего указа от 3 июня и отношения князя Лопухина по содержанию сего указа) благоволите, признав секретнейшим, прислать ко мне обратно”⁷⁴⁹. А в письме к викарию Московской митрополии, преосвященному Серапиону Дмитровскому к требованию о возвращении отношения о старообрядцах (от 12 июня за № 9) и о сохранении в секрете изложенного в нем Амвросий добавлял: “по сей части приложенное письмо к преосвященному митрополиту прошу доставить немедля, взяв предосторожность о сохранении ежели бы от него в копию сдано было”⁷⁵⁰. О таковом же возвращении отправленных документов о старообрядцах Амвросий писал московскому военному губернатору, прося его вместе с тем о сохранении полученных сведений в строгой тайне, так, как бы и не получал он их⁷⁵¹.

Среди этих поправок пр. Амвросия м. Платону представляются случаи для суждений о сношениях с московскими раскольниками. В официальном письме Амвросию м. Платон не выражал своих мыслей, по поводу требования возвращения присланных к нему бумаг. Он коротко писал, что присланные к нему сведения с приложениями он возвращает⁷⁵². Но в частных письмах Платона встречаются подробности. Желание преосвященного Амвросия сохранения втайне своих сношений с старообрядцами м. Платон находил запоздалым. “Секретно содержать уже нельзя. Прежде о сем не писано. Сдано было в консисторию; и всем стало известно”⁷⁵³. Притом же намерения пр. Амвросия казались м. Платону бессцельными, ибо “раскольники, писал Платон, получив то (т. е. документы об определении к ним священнослужителей) уже, думаю, разгласили по вселенной”⁷⁵⁴.

Не здесь, по его мнению, следовало наблюдать осторожность. Осмотрительность требовалась при самом начале сношений с старообрядцами. С чувством явного неодобрения происходивших сношений, даже негодования, отвечал он Амвросию на его требование обратной присылки бумаг о старообрядцах. “Возвращаю с большим удовольствием, нежели с каковым получил. Когда б оно (дело о раскольников) в таком виде никогда не возвращалось”⁷⁵⁵.

А тот способ, которым велось дело с старообрядцами, по мнению Платона, не мог окончиться желательными результатами: единения с православной церковью не могло последовать, при чисто раскольничьих убеждениях и намерениях старообрядцев, от которых они не отказывались. “Какие из сего следствия произойдут, писал Платон арх. Амвросию, время откроет; а только думаю, что скоро не только я, но и вы облегчены будете. Ибо их намерение точное, чтоб учинив сей первый шаг, и в нем получив удачу, далее идти; а именно, – иметь своих раскольничьих епископов”⁷⁵⁶. Тем менее Платон ожидал благих плодов от начатого дела, что во главе его состоял раскольник Дмитрий Фёдоров, известный Платону, как nequissimus bipedum, nuillius conscientiae, nullius religionis (негоднейшая скотина, человек без всякой совести, без всякой религии)⁷⁵⁷.

Сам же лично м. Платон, как истинный пастырь, скорбел, при очевидной беспорядочности в разрешении вопроса о московских старообрядцах. Вот что писал он преосвященному Мефодию по случаю Высочайшего указа от 3 июня 1799 года и поправок Амвросия к своим распоряжениям. ”Дела раскольников, tohu va vohu, вверены в моей епархии другому пастырю, Казанскому. Если что об них, или ко мне, или к другим писано от Казанского, всё это пошло опять в Петербург, по распоряжению Казанского архиерея. – Что из этого выйдет, не знаю. Между тем раскольники торжествуют, а мы скорбим и оплакиваем состояние церкви Христовой. Будем умолять милосердие Божие, чтобы своей милостью утешил Сион, и чтобы воздвиглись стены Иерусалима”⁷⁵⁸. Но с другой стороны Платон как будто бы был и доволен тем, что вопрос о раскольниках перенесён был в Петербург. Он слишком ясно представлял всё серьёзность этого вопроса и трудность достойного разрешения его. Поэтому в письмах к пр. Амвросию он прямо заявлял: «я весьма рад, что сие дело трудное и опасное меня миновало и почитаю сие действием милостивых Божиих о мне судеб. Почему и прошу вас все прилежно употребить старания, чтобы и впредь, как я, так и правление московской православной паствы, от всего освобождены были, чем много меня и паству московскую обяжете»⁷⁵⁹. Тем не менее Платон намечал принципы для разрешения затронутого вопроса. “Сие дело (т. е. учреждения единоверия) весьма важное: через 160 лет церковь противу сего стояла; потребен совет обще всех пастырей российской церкви и общее положение, и при том соблюсти честь церкви, что она не напрасно столько противу подвизалася и осуждала толикими определениями, толикими провозглашениями, толикими изданными сочинениями, толиким установлением присоединения их к церкви; дабы не остаться нам в стыде и противники не возгласили бы прежнее: победихом, да уже и кричат”⁷⁶⁰. Итак, по мнению м. Платона, вопрос об учреждении единоверия, настолько важный, что для разрешения его единичных сил недостаточно. С учреждением единоверия он предвидит возможность таких противоречий и возражений со стороны раскольников, которые могут сопровождаться новыми бедствиями для церкви. Для разрешения вопроса о присоединении старообрядцев с позволением им совершать богослужение по старопечатным книгам, необходим, если не прямо поместный собор русской церкви, то, по крайней мере, “совет” русских пастырей, взаимное обсуждение. Затем столь же необходимым признает м. Платон выработку общего положения, определяющего условия единения старообрядцев с православной церковью. – Небезразлично также относится он к названию присоединяющихся на новых началах к церкви, на началах сохранения православных догматов веры и повиновения церкви при употреблении старых обрядов: “не они старообрядцы, а мы: они же новообрядцы; и ежели их не называть раскольниками, по крайней мере новообрядцами”⁷⁶¹. Платон хочет точнее обозначить их состояние, вероятно потому, что наблюдал уже случаи злоупотребления старообрядцев, раскольничествовавших и после формального, или внешнего присоединения к церкви.

Итак происходившие сношения архиепископа Амвросия, вследствие указа императора Павла, м. Платон определял как простое снабжение раскольников священнослужителями, без действительного привлечения их к союзу с церковью. Считая необходимой осмотрительность в деле старообрядцев, преосвященный Платон признавал запоздалыми и бесцельными стремления архиепископа Амвросия сократить гласность своих сношений со старообрядцами, в видах ограждения церкви от могущего произойти вреда в случае отрицательного исхода этих сношений. Желательное разрешение вопроса он находил невозможным без отречения раскольников от своих раскольничьих убеждений и при ведении сношений через человека весьма ненадёжной репутации. Оплакивая беспорядочность в деле раскольников, преосвященный Платон однако выносил и утешение для себя из устранения от участия в разрешении столь трудного и ответственного вопроса. Тем не менее указывал принципы для правильного разрешения дела: соборное обсуждение, выработка общего положения, определяющего отношения к церкви желающих при старых обрядах присоединиться к ней, подыскание подходящего имени для присоединяющихся на новых началах. Словом, проницательный иерарх справедливо признавал неправильными петербургские сношения с московскими старообрядцами и предначертывал основания для должного разрешения вопроса об учреждении единоверия.

Чем дальше шли события, тем сильнее оправдывался взгляд м. Платона на печальную историю сношений с московскими старообрядцами по именному указу 3 июня 1799 года. Здесь прежде всего нашему вниманию предносится присланное пр. Амвросию «изъяснение» Дмитрия Фёдорова от 30 июня. – По приезде в Москву, Дмитрий Фёдоров явился к военному губернатору и предъявил ему полученные в Петербурге документы. Со стороны Салтыкова он не встретил никаких препятствий, так как граф имел уже сведения о новых распоряжениях касательно московских старообрядцев. Затем Дмитрий Фёдоров пригласил прихожан кладбище на 24 июня в молитвенный храм. Здесь торжественно прочитан был Высочайший указ и определения преосвященного Амвросия. По словам автора “изъяснения”, старообрядцы, “как священники и общество, все весьма несказанно возрадовались” монаршей милости. Тотчас они принесли благодарственное моление с коленопреклонением Подателю всех благ Господу Богу; молились за здравие и долгоденствие “беспримерного в свете и премудрого в милостях Павла Первого‘ и всей высочайшей фамилии. Но нашлись среди старообрядцев недовольные, – это попечители кладбища, купцы Архип Петров Обертышев, Иван Козьмин Сидоров и Фаддей Михайлов. Несмотря на то, что два последних были даже неграмотные, названные лица однако стояли во главе управления кладбищем: принимали священников, штрафовали их и, вообще, “всякое духовное распоряжение” находилось в их воле. Попечители выступили с противодействием Дмитрию Федорову настолько энергичным, что Дмитрий Федоров оказался “не в силах” привести в фактическое исполнение сообщенных им обществу распоряжений высшей власти. Противники Дмитрия Федорова “начали внушать” представителям московской администрации, военному и гражданскому губернаторам, также обер-полицеймейстеру Эртелю, что будто он “сие произвел без согласия общества”, что находящиеся у него предписания “фальшивые”, что общество, доверившись ему, допустило нечто “весьма опасное”. Вследствие высказанных ими подозрений, и граф Салтыков, и гражданский губернатор Архаров “неоднократно призывали” к себе Дмитрия Федорова, рассматривали документы и расспрашивали о подлинности их. Граф, по-видимому, вполне соглашался с Дмитрием Федоровым и обещал ему свою помощь против действий Обертышева с товарищами. – “А наконец, пишет Дмитрий Федоров, сего 29-го дня призван я был к обер-полицеймейстеру Федору Федоровичу Эртель, и его превосходительство крайне со мной строго и жестоко поступил, поносил и выражал такие слова для меня весьма обидные и в самого подлейшего человека вменил и запретил строгим словом, чтобы я ниже заикнуться мог о данных мне от вашего преосвященства бумагах, и ежели об оных где упомяну только, в ту же минуту обрею полголовы и полбороды и сослан будешь в Сибирь и с великим бесчестием велел вытолкать вон”. На заявления об этих действиях обер-полицеймейстера граф отвечал лишь советом подать на него жалобу. Теперь, опираясь на Высочайший указ, относивший рассмотрение дел о старообрядцах к самому государю и преосвященному Амвросию, Дмитрий Федоров сообщал о всем этом архиепископу, ожидая от него повелений на сей случай, так как попечители намерены вследствие “усильствия своего и впредь не исполнять данных полезных обществу предписаний”⁷⁶².

Для выяснения причин возникшего раздора на кладбище, необходимо обратить внимание на следующие обстоятельства. С одной стороны Обертышев с товарищами не признают подлинности документов Дмитрия Федорова, не считают его уполномоченным своего общества и, вообще, противодействуют поверенным; противодействуют, по объяснению Дмитрия Федорова, по своему “любоначалию”. С другой стороны, по заявлению того же Дмитрия Федорова, “все общество на оном положении (оным положением) остается весьма довольным”, чего “и самые противящиеся не могут опорочить”, – ходатайство предпринято им “по согласию” общества⁷⁶³. Несколько позднее раздора на кладбище не видно. Сам Обертышев с товарищами, во время отъезда Дмитрия Федорова и Митрофана Ильина на ярмарку, заменяют их на кладбище как поверенных, на случай нужных сношений с преосвященным Амвросием⁷⁶⁴. И на одном из документов попечители кладбища подписываются вместе с поверенными, как поверенными своего общества⁷⁶⁵. Принимают бумаги, привезенные Дмитрием Федоровым, выдают подлинное свидетельство одному из священников на проезд в какой-то город, посылают другого из священников с копией “свидетельства” в село Городец Нижегородской губернии к старообрядцам⁷⁶⁶, несмотря на то, что документы касались лишь московских старообрядцев и распоряжаться священниками самим старообрядцам воспрещалось⁷⁶⁷.

Сопоставляя все эти данные, мы приходим к такому заключению. Попечители не были против ходатайств Дмитрия Федорова и Митрофана Ильина. Но они соглашались на устройство старообрядческой церкви лишь на началах, выраженных в 15 пунктах, поднесенных государю 3 июня 1799 года. При введении их в действие, они надеялись остаться по прежнему хозяевами кладбища и занять даже при этом более видное положение во всем старообрядческом мире. Но ожидания попечителей не сбылись: пункты прошения старообрядцев не получили Высочайшего утверждения; привезенными документами поставлялся предел их самоуправству на кладбище. Тогда попечители, естественно, закричали, что полномочий на ходатайства с ограничением прав попечителей, не было от общества и начали употреблять усилия, чтобы не лишиться своей власти на кладбище. Общество же, не заинтересованное в властолюбивых стремлениях попечителей, довольно осталось получением необходимого для себя – священников. Дмитрий Федоров оказался не в состоянии осилить кладбищенских попечителей. Последние, какими были полновластными хозяевами кладбища во всей его жизни, такими и остались. Поверенные уступили попечителям. Пункт для раздора между ними прекратился. Отстояв же свою власть на кладбище, Обертышев с товарищами принимают Высочайший указ и условия Амвросия в той их части, в которой они не нарушали их прав на кладбище. Они поддерживают сношения с преосвященным Амвросием исключительно с тем, чтобы получать от него трудно прежде добываемых священников, которыми продолжают распоряжаться по прежнему самопроизвольно. Словом, произошло то самое, о чем писал м. Платон: раскольники остались раскольниками, извлекая выгоды из сношений с православным архиепископом в пределах своих раскольничьих убеждений.

При таких условиях, необходимо было ожидать скорого конца установлениям на Рогожском кладбище по именному указу 3 июня. Действительно, конец не замедлил последовать. 12 июля преосвященный Амвросий вошел к государю с докладом о старообрядцах. Здесь, между прочим, он отмечал предосудительные особенности в просьбах московских старообрядцев по сравнению с старообрядцами, получавшими до тех пор священников от Синода. Московские старообрядцы и другие, примкнувшие к ним, просили устроения у них церквей при том непременном условии, “чтобы по печатным формам Высочайших имен Императорского Величества и всей Императорской фамилии на ектениях и прочих местах при богослужениях не возносить; так же Синода и епархиального архиерея не поминать, и мира святого от Архиереев не брать”. Между тем ранее Синод снабжал священниками только тех из старообрядцев, которые обещались поминать по новопечатным формам Высочайшую фамилию, Синод, епархиального епископа, синклит и воинство, – обещались миро брать от епархиального архиерея и, вообще, соблюдать все то, что необходимо для единения с церковью: “чего законы и порядок требуют”. Заключение из приведенного пункта следовало ясное: единение с церковью московских старообрядцев и примкнувших к ним может происходить лишь при отречении их от своих предрассудков, при сохранении всех необходимых пунктов, которые признаны Св. Синодом обязательным для старообрядцев, ищущих законного священства. Но отметив предосудительность условий, выставленных московскими старообрядцами, Амвросий не имел мужества высказаться за необходимость соблюдения всех их. Он представлял только, в качестве обязательного требования от старообрядцев, возносить Высочайшие имена “в служениях по точному изображению в старопечатных книгах”. В остальном Амвросий из снисхождения уступал старообрядцам⁷⁶⁸.

Доклад представлен был государю через секретаря Неплюева. Государь, соизволяя на донесение арх. Амвросия, против его рассуждений об обязательности возношения старообрядцами при богослужении Высочайших имен собственноручно написал: conditio sine qua non и через статс-секретаря приказывал Амвросию внушить старообрядцам: “так как они сами добровольно к Его Величеству во всех делах до священнослужения и обрядов своих отнестись пожелали, и Его Величеству оные доверили, то сие и есть, выключая уже обязанности их по верноподданству, статья, которая ими самими должна считаться первейшей и к духовным чувствиям совести их наиближайшей”. Что же касается поминовения Синода и епархиального архиерея, то оно “в сей предмет не входит, и может оставаться по принятым ими правилам”⁷⁶⁹.

Вследствие того, что старообрядцы представили статью, нарушающую их верноподданические обязанности, на имя пр. Амвросия дан был Высочайший рескрипт о прекращении с ними всякого сношения. Впрочем император собственноручно прибавлял к рескрипту: “если речь о поминовении меня и фамилии по древним обыкновениям, то на сие я соизволяю; а если же совсем не хотят поминать или с какой-нибудь выдумкой subintelligitur, то прекратите всякое сношение, оставя все по-прежнему”⁷⁷⁰.

На последний случай государь поручал генерал-прокурору “иметь наистрожайшее наблюдение над образом их мыслей”. Неповиновение, обнаруженное старообрядцами в вопросе относительно формы возношения Высочайших особ, давало повод подозрительно относиться, вообще, к поведению старообрядцев и, при замечании у них “какой-либо наклонности к неспокойству”, поступков несогласных “с долгом верноподданных”, виновных отыскивать и наказывать уже “не как раскольников, но как ослушников законов и не повинующихся власти”. Такому же наказанию предать и утруждавших просьбой государя императора, вследствие которой состоялся указ 3 июня⁷⁷¹.

Чтобы можно было лучше судить о смысле употребляемой старообрядцами формы, государь приказал истребовать таковую от них. О желании государя Неплюев сообщил пр. Амвросию⁷⁷². Так как петербургские старообрядцы сами заимствовали обряды от московских, то преосвященный Амвросий рассудил потребовать форму возношения Высочайших имен от московских; от петербургских “нетвердо бы было показание”. Между тем поверенные московских старообрядцев к тому времени уже уехали из Петербурга. Поэтому арх. Амвросий отправил им письмо в Москву⁷⁷³.

В нем пр. Амвросий просил старообрядцев сообщить самые точные сведения о том, как у них при богослужении совершается моление о царствующем доме. Амвросий просил поверенных написать, “не опуская ни слова”, соглашаются ли старообрядцы “чинить воспоминание то по новопечатным формам”. Если не соглашаются, то объяснить “в самой истине… дабы после не могло выйти какой разности и следствий предосудительных”, каким образом возносят они и намерены возносить на будущее время Высочайшие имена: а) на Великой и Сугубой ектениях, в) на многолетии и с) на Великом выходе. Объявить “не обинуясь и в том случае, если никак не согласны совершать воспоминания Высочайших особ при своем богослужении. Для большей верности преосвященный архиепископ требовал от поверенных, чтобы они скрепили ответ подписью своей и 2-х или 3-х священников⁷⁷⁴.

Письмо это преосв. Амвросий отправил через московского военного губернатора. Граф Салтыков, как говорилось в отношении при препровождаемом письме, должен был письмо Амвросия передать сам “лично” кому-либо из адресатов, т. е. Дмитрию Федорову или Митрофану Ильину. Для большей силы, выразить при этом, кому будет выдано письмо, свое “начальничье приказание”, чтоб ответ по нему, запечатанный в конверт, представлен был ему же и не позднее первой почты. С этой почтой фельдмаршал обязывался отправить к пр. Амвросию полученный им “куверт, яко казенный и нужнейший”⁷⁷⁵.

Салтыков не мог однако исполнить требований арх. Амвросия тотчас же по получении, потому что ни одного из адресатов в Москве в то время не находилось. При таких условиях Салтыкову ничего более не оставалось, как только дожидаться возвращения в Москву адресатов и известить о том преосвященного Амвросия. Так Салтыков и поступает⁷⁷⁶.

19 июля преосвященный Амвросий получил от поверенного Митрофана Ильина извещение об отъезде его и Дмитрия Федорова на Макарьевскую ярмарку и о выборе на время отсутствия их, для сношений с пр. Амвросием, попечителей кладбища – Обертышева с товарищами⁷⁷⁷. Поэтому пр. Амвросий, вслед за упомянутым отношением к графу, пишет новое отношение о передаче посланного конверта на имя Дмитрия Федорова и Митрофана Ильина купцу Архипу Петрову Обертышеву⁷⁷⁸. Обертышев действительно прислал через графа Салтыкова ответ пр. Амвросию, но ответ недостаточный против требований преосвященного. Отвечать же более обстоятельно и решительно Обертышев не считал возможным, при отсутствии поверенных Дмитрия Федорова и Митрофана Ильина и многих старообрядцев кладбища. Полагая, что после 1-го августа старообрядцы возвратились с ярмарки, пр. Амвросий снова пишет (от 8 августа) гр. Салтыкову потребовать от старообрядцев ответа на письмо “обстоятельнейшего и решительного в скором времени” и, не замедляя, представить к нему⁷⁷⁹. Между тем поверенные возвратились с ярмарки и поспешили отправить ответ на письмо пр. Амвросия (11 августа), предупредив получение вторичного его требования от 8 августа⁷⁸⁰.

Прося извинения за промедление, которое произошло по причине отъезда а ярмарку, поверенные московских старообрядцев заявляли , что они полученного “возражения и не ожидали” со стороны преосвященного Амвросия. Они были уверены, что статья касательно возношения Высочайших особ “была окончена и решена довольным трактованием” их во время свидания с преосвященным в С.-Петербурге. Им казалось, что священники и диаконы определены к ним “с полным дозволением отправлять службу Божию по-прежнему”⁷⁸¹. Вследствие же требования архиепископа представить письменный ответ по означенному пункту, поверенные предлагали вопрос о форме поминовения Высочайшей фамилии на обсуждение в собрании общества. На последнем “согласно все утвердили то же мнение, которое изъяснено было самолично” пр. Амвросию поверенными. Поминать царствующий дом по новопечатным формам старообрядцы не соглашались “ни под каким видом”. “Они определили по прежнему приносить Господу Богу моление о Высочайшем здравии и благоденствии самодержавнейшего и Богом хранимого Великого Государя нашего Царя Павла Петровича всея России и супруги Его Великой Государыни царицы Марии Федоровны, Государя Наследника и всей Высочайшей фамилии по именам со отечествами на всех ектениях и где бы ни было неупустительно и точно сим означенным выражением возносить”. К этому старообрядцы прибавляли замечания относительно поминовения Высочайшей фамилии на Великом выходе: “можете ясно видеть, что на Великом выходе в старопечатных служебниках воспоминать Высочайшие имена довольно резону не находится, то на оный случай таковое важное воспоминание непогрешительно оставлено и умолчано быть может по нашему общественному обряду”. Описанный способ возношения Высочайших имен старообрядцы признавали “весьма” достаточным “к соблюдению тишины и спокойствия в совести человеческой”. Ответ скреплен подписями поверенных –Дмитрия Федорова и Митрофана Ильина, попечителей кладбища – Архипа Петрова Обертышева и Ивана Сидорова и 3-х священников.⁷⁸² – Тот же ответ вторично был послан от 17 августа через гр. Салтыкова⁷⁸³.

Но последней бумаги пр. Амвросий не дожидался. Он признал достаточным ответ, присланный ему непосредственно. Для выяснения вопроса о молении за царствующий дом, Амвросий распорядился произвести выписку из старопечатного служебника 7159 г. (1651 г.). Как видно из выписки, возношение Высочайших имен полагалось на ектениях – сугубой и литийной, на отпусте – в многолетии, на проскомидии – при вынимании частиц из пятой просфоры и на Великом выходе. Моление на ектениях, на отпусте и на проскомидии – при вынимании частиц из пятой просфоры и на Великом выходе. Моление на ектениях, на отпусте и на проскомидии должно было совершаться по следующей форме: “о благоверном, богохранимом царе…, о благоверной царице…, о благоверном и благородном царевиче” и т. д.; при этом все поминаемые лица назывались по именам и отчествам⁷⁸⁴. Старообрядцы на ектениях прямо соглашались возносить Высочайшие имена, а требованиям служебника совершать воспоминания Высочайших особ в многолетии и на проскомидии соответствовало выражение “ответа” поминать “где ни было неупустительно”. В форме же возношения Высочайших имен старообрядцы позволяли неточность: в своих молениях они опускали титул “благоверный” вопреки тексту служебника.

Относительно воспоминаний на Великом выходе в старопечатном служебнике говорилось условно. Не всегда по нему предписывалось возносить Высочайшие имена, а только в присутствии царя: “аще ту Царь есть глаголет сице: да помянет Господь Бог благородие Твое во царствии своем”⁷⁸⁵. В этой условности текста служебника старообрядцы находили основание к уклонению от поименного поминовения Высочайших особ на Великом выходе. А желали ли они воспоминать царя при обстоятельстве, означенном в служебнике, в письме поверенных не содержалось на то прямого ответа. Судить об этом можно лишь по сопоставлению некоторых данных. Как видно из прошения поверенных архиепископу Амвросию от 9 июня, московские старообрядцы имели решительное намерение не допускать к своим молениям лиц других обрядов, не “исключая никакой персоны”⁷⁸⁶. Если убеждения доверителей-старообрядцев остались таковыми и после согласия их поверенных на пункты Амвросия, то следовало заключить, что доверители не считали возможным отворять дверей своих молелен и для государя. Отсюда и в ответе их можно видеть безусловный отказ совершать поминовение государя на Великом выходе, пока он не принадлежал к их обществу по своим религиозным убеждениям.

Как бы то ни было, преосвященный Амвросий понял ответ старообрядцев в смысле нежелания их совершать моления за царствующий дом по точной форме даже старопечатных книг⁷⁸⁷. И вот он отправляет генерал-прокурору Беклешову копии как с своего письма поверенным московских старообрядцев, так и с ответа их на него, прося вместе с тем Беклешова назначить время для личных обсуждений возникшего вопроса⁷⁸⁸. Состоялось ли предполагавшееся свидание пр. Амвросия с Беклешовым, сведений об этом мы не имеем. Документы свидетельствуют только, что в тот же день пр. Амвросий подлинный ответ московских старообрядцев и выписку из старопечатного служебника отправил к Неплюеву для всеподданнейшего донесения, с собственным вышеотмеченным мнением⁷⁸⁹. Государь принял сведения о старообрядцах ad referendum и рескриптом от 20 августа оставлял старообрядцев “в прежнем их положении”⁷⁹⁰.

Объявив старообрядцам о состоявшемся Высочайшем рескрипте⁷⁹¹, преосвященный Амвросий сообщал затем о рескрипте всем тем, кому находил нужным иметь сведения о нем⁷⁹², в том числе и Московскому митрополиту Платону⁷⁹³. А от 5 сентября 1799 года преосвященный Платон извещал уже своего друга о получении им “уведомления о оставлении раскольников в прежнем положении”⁷⁹⁴. – Так исполнилось предсказание м. Платона: “скоро не только я, но и вы (пр. Амвросий) будете облегчены”⁷⁹⁵.

Итак в описанной попытке учредить единоверие на Рогожском кладбище преосвященный Платон обнаружил истинное понимание дела, показал свою дальновидность, определив настоящий характер сношений с раскольниками, предсказав скорый, печальный исход их и наметив принципы для установления более надежных и правильных сношений с старообрядцами, обращающимися с своими просьбами к православной церкви.

Неудачный исход вопроса о московском единоверии направил разрешение его к тому лицу, который яснее других представлял, при каких условиях оно могло осуществиться. – Какое впечатление произвело на старообрядцев прекращение с ними сношений, об этом находятся некоторые замечания в официальном письме Дмитрия Федорова пр. Амвросию от 11 октября. Но в нем звучит нота лжи и лести, доведенной до крайности и неестественности. Кто поверит искренности таких рассуждений Дмитрия Федорова: “с каким восхищением и с какой неизреченной радостью наше общество в том Высочайшем указе усмотрели объявленное нам дрожайшее данное от уст Его Императорского Величества благоволение по природному своему всемилостивейшему великодушию, и того всемилостивейшего монаршего благоволения изобразить слов и сил моих не достает и всенижайшей наичувствительнейшей благодарности я довольно изъяснить не в состоянии”; “отеческую милость признаем и чувствуем со всеподданнейшей нашей рабской благодарностью”⁷⁹⁶.

По неофициальным сведениям дело обстояло иначе. Среди рогожских старообрядцев довольно насчитывалось искренне желавших законной иерархии и единения с церковью. Это вторая партия, партия умеренных старообрядцев, была немногочисленна и, естественно, затушевывалась первой партией, партией крайних ревнителей старины, пока действия последней имели успех, тем более, что и умеренным старообрядцам предоставлялось, по-видимому, удовлетворение через сношения с преосвященным Амвросием. Так как намерения второй партии расходились с замыслами первой партии, то рескрипт 20 августа вызвал в партии умеренных старообрядцев совсем не те чувства, о каких писал Дмитрий Федоров. Неуспех действий первой партии побудил представителей второй партии к самостоятельным энергичным хлопотам прямо уже о соединении с церковью при старых обрядах.

В делах Архива Новгородских митрополитов есть пункты просьбы старообрядцев⁷⁹⁷, каких – не указано. сравнивая же содержание этих пунктов с пунктами прошения, позднее поданного московскими старообрядцами м. Платону⁷⁹⁸, мы приходим к заключению, что просители одни и те же лица. За это говорит сходство, иногда до буквальности тех и других пунктов между собой⁷⁹⁹. Разница незначительная. В пунктах, поданных позднее московскими старообрядцами, не содержится упоминания о том, чтобы беглых священников и мирян, умерших в старообрядчестве, не лишать церковного поминовения (п. 11); чтобы старообрядческие священно-церковнослужители носили одежду, принятую за древнюю у них, старообрядцев, и, вообще, в своем внешнем поведении, равно как и в поведении своих домашних, не допускали ничего, могущего служить поводом к соблазну и ропоту в народе (п. 14); чтобы до освящения у просителей собственного храма позволено было их священникам съездить туда, где есть старообрядческие (единоверческие) церкви и, отлитургисав, привести оттуда св. тайны для приобщения нуждающихся (п. 5). Пункты эти впоследствии могли быть опущены потому, что легко разрешались на почве остальных условий или на основе существующих в церкви положений. Куда-либо путешествовать за св. дарами не пришлось бы старообрядцам при союзе их с церковью: церковь освятила бы для них храмы и поставила им совершителей тайн. Снисхождение к просьбе о сохранении вообще старых обрядов, естественно, предлагало оставление старообрядцам принятых ими обычаев во внешнем поведении и одежде священнослужителей. Также и поминовение умерших их родственников церковь не могла воспретить, раз она молится за всех от века скончавшихся. Как бы взамен приведенных пунктов, старообрядцы впоследствии пополнили свое прошение другими, показавшимися им более важными (11, 14, 15, частью 10 пункт), стараясь притом, вообще, точнее выражать свои желания. Словом, при обращении к новому лицу, старообрядцы вновь и редактировали условия своей просьбы.

Помещение разбираемых пунктов в деле Архива Новгородских митрополитов, среди бумаг, относящихся к сношению старообрядцев с пр. Амвросием, показывает, что прошение с этими пунктами подано было старообрядцами в С.-Петербург пр. Амвросию. Но Амвросий не мог вступить с просителями в переговоры на основании Высочайшего рескрипта. Однако пункты просьбы показались ему настолько заслуживающими внимания, что он распорядился оставить с них копию; а просителям посоветовал хлопотать через своего епархиального преосвященного. Думаем, старообрядцы словесно передали о сем м. Платону; быть может, ему сообщил о том же и пр. Амвросий. Намек на предварительные переговоры старообрядцев с московским митрополитом и на извещение пр. Платона о намерениях старообрядцев пр. Амвросием можно отчасти видеть в письме м. Платона архиепископу Амвросию от 6 октября 1799 г. Здесь м. Платон между прочим, писал: “о раскольниках подумаю, ибо еще от них ко мне формального прошения нет. Дело весьма важное; рану одну леча, крайне опасно, чтоб не сделать ее большей”⁸⁰⁰. Ободренные Платоном⁸⁰¹, руководители партии умеренных старообрядцев составили прошение на имя московского митрополита и начали убеждать своих собратьев к подписи его.

Стремление старообрядцев умеренных к соединению с церковью сокращало число членов первой партии, вообще наносило удар раскольничьим замыслам этой партии и потому встретило сильную оппозицию со стороны вожаков крайних раскольников⁸⁰². 3 ноября, по инициативе Дмитрия Федорова, на кладбище был созван собор (“сбор”), с целью выработки средств для противодействия желаниям первой партии искать единения с православной церковью. На соборе было постановлено, “чтобы не пущать на кладбище тех, которые подписались и подписываются к прошению о церкви и священнослужителях” митрополиту Московскому; “чтобы кто где увидит сих просителей, яко желающих соединиться с грекороссийской церковью, кричал беее, то есть, как козлы блеют; чтобы попы их к ним в дома не ходили и на кладбище никаких треб не отправляли”. Для защиты своих интересов и более успешного противодействия начинаниям второй партии, члены первой партии избрали Дмитрия Федорова, Митрофана Ильина и Егора Матвеева. Дмитрий Федоров не откладывал своих действий. 8 ноября он остановил в часовне после часов народ и с амвона стал говорить о том, какое несчастье посетило их: из среды их самих восстали еретики, хулящие их; под еретиками он разумел подписывающихся к прошению митрополиту Платону. Считая только своих единомысленников право исповедующими Христову веру, Дмитрий Федоров “всячески старался опорочить Грекороссисйкую церковь и желающих соединиться с ней просителей”. Со слезами он призывал рогожцев “не впасть в таковую погибель”, но стоять единодушно и твердо, подобно соловецким страдальцам, претерпевшим некогда мучения за веру Христову⁸⁰³.

Враждебные действия партии крайних старообрядцев все-таки не остановили умеренных старообрядцев в их намерениях. 12 ноября 1799 г. от них последовало формальное прошение на имя преосвященного Платона⁸⁰⁴. Подобно другой партии московских поповцев, подававших прошение на Высочайшее имя⁸⁰⁵, и эти старообрядцы просили “об открытии святых церквей и о снабдении правильными священниками”. Но при этом они желали воспользоваться не одними монаршими щедротами, как 1-я партия, а вместе с тем и “пастырским благоснисхождением”⁸⁰⁶. Разница прошения умеренных старообрядцев по сравнению с домогательствами крайних рогожцев выступала затем с большей определенностью. В то время как первая партия стремилась приобрести для себя независимого от православной церковной власти самостоятельного архиепископа и отдельное духовное правление,⁸⁰⁷ партия умеренных старообрядцев соглашалась на подчинение Св. Синоду и своему епархиальному преосвященному; желала лишь изъятия из ведения консистории⁸⁰⁸. Если партия крайних старообрядцев не считала вполне правильными священнодействия грекороссийской церкви и потому принимала священников после некоторой “исправы” своим миром⁸⁰⁹, то партия умеренных все таинства православной церкви, совершаемые по новым книгам, признавала “в действительной их силе”, обязываясь получать от православной церкви и святое миро⁸¹⁰. Если крайние старообрядцы стремились к учреждению церкви, совершенно независимой и обособленной от грекороссийской церкви, к устроению ее по подобию инославных церквей⁸¹¹, то умеренные старообрядцы, напротив, высказывали желание единения “в мире и любви” с грекороссийской церковью и прекращения распри и порицаний за обрядовые разности⁸¹².

Но при пунктах, сближавших умеренных старообрядцев с церковью, в прошении их содержались условия, обособлявшие просителей от грекороссийской церкви. Подобно крайним старообрядцам, и умеренные просили оставления для них старых книг и обрядов; просили по старым книгам освящать им антиминсы и церкви (п. 4), старым двуперстным сложением благословлять епископу старообрядческих священников и старообрядцев (п. 9), по старым книгам и со старыми обрядами позволить священнослужителям совершать богослужение (п. 3); при старообрядческих церквях священникам отбывать налагаемые на них наказания за проступки (п. 12); духовниками священникам иметь старообрядческих же священников (п. 8) и не требовать старообрядческих священников к соборным молениям в православных церквях (п. 5). С другой стороны, к их молениям никого из православных не допускать, напротив, желающим дозволять присоединяться к ним, издавна уклонившимся от православной церкви, хотя и не записанным раскольникам (п. 5).Среди приведенных пунктов, обособлявших просителей от православной церкви, были некоторые невинного свойства, но были условия и предосудительные. В общем между ними, взятыми в полноте, открывались противоречия, которые могли наводить на сомнения и возбуждать недоверие к искренности стремлений старообрядцев. Словом, характер пунктов позволял рассматривать их с различных точек зрения и тем предопределять неодинаковость суждений о них.

Получив прошение от старообрядцев, м. Платон “довольно рассуждал” о нем сам лично, “яко о деле для церкви важном”⁸¹³. оставаясь верным своему взгляду на способ решения вопроса об учреждении единоверия при посредстве взаимного обсуждения, или “совета” пастырей церкви, м. Платон передал прошение старообрядцев после собственного обсуждения к “прилежному” рассмотрению “Консистории вкупе с обретающимися в Москве Архимандритами и всех сороков благочинными”⁸¹⁴. Прежде чем положить такую или иную решительную резолюцию на прошение старообрядцев, он хотел узнать мнения других лиц из духовенства, высказанные “по совести и беспристрастному суждению о сем важном деле”⁸¹⁵.

Мнения духовенства разделились: одни отнеслись подозрительно к просьбе старообрядцев, другие, напротив верили в искренность их намерений. Отсюда и ответили на просьбу: одни отрицательно, другие положительно, признавая лишь необходимым внести некоторые ограничения в предложенные старообрядцами условия для единения их с церковью. К первому разряду принадлежат мнения большинства из представителей московского духовенства, – мнение, подписанное 12-ю лицами: 4 архимандритами⁸¹⁶, 5-ю протоиереями⁸¹⁷ и 3-мя благочинными – священниками⁸¹⁸; затем 2 отдельных мнения – протопресвитера Дмитрия и Таганского благочинного, священника Ивана Васильева. Второй разряд составляет мнение меньшинства, подписанное 2-мя протоиереями⁸¹⁹ и 3-мя священниками⁸²⁰.

Первая группа священнослужителей в своих суждениях исходила из стремления старообрядцев к обособленности, доходящей до предосудительности. Силу прошения составители этой группы мнений усматривали, именно, в том, что старообрядцы “от своего суемудрия, противления святой истине и упорства ни на шаг не отступают”; что они “основать новую церковь усиливаются на тех своих любимых правилах, кои от православной нашей церкви в неправильности ясно изобличены, доказаны и проклятию преданы”⁸²¹. Вообще, “ни мало не склонны к соединению с православной грекороссийской церковью”; напротив, “хотят торжественным образом навеки отторгнуться ее”⁸²². Преданность старообрядцев обрядовым своим отличиям, ревнивое оберегание ими своей отдельности приводили составителей мнения к мысли, что старообрядцы испрашивали позволения от церкви на то, что “они всегда делали и ныне делают и по открытии их церкви тоже делать обещаются”⁸²³. Заявление же о мире и любви с сынами православной церкви казалось им ничтожным, при закрытии от соблюдающих новые обряды дверей своих собраний для молитвенного общения. “Сие ли докажет с их стороны мир к нам, любовь и соединение искренносердечное с православной церковью”⁸²⁴, заключали составители рассматриваемого мнения сопоставление двух последних положений!

В прошении старообрядцев они видели хитрую ловушку, придуманную с целью нанести удар церкви и увеличить своих сообщников на счет ее членов. Новая церковь вымышлена просителями за тем, “чтобы заблуждение отступников, допущенное и утвержденное самой православной церковью, торжественно везде и всегда текло и беспрепятственно всюду разливалось”⁸²⁵. Желание прекращения “распри и хулы за содержание разных обрядов” в сущности есть искусно скрытый способ предотвратить церковь от вредных общества просителей обличения в заблуждениях⁸²⁶, так сказать, усыпить церковь для удобства осуществления старообрядцами коварных тайных замыслов. Удовлетворение просьбы старообрядцев при остающейся у них “всей силе упорства и суемудрия”⁸²⁷ внесет разделение в церковь: одна часть будет истинная, другая – заблуждающаяся, и однако последняя, как допущенная самой церковью, будет считаться законной частью истинной церкви; будет, следовательно, “законозаблуждающая”⁸²⁸, по внешности единой с церковью Христовой. Тогда “на тверди церковной” произойдет нечто несообразное; свет сообщиться со тьмой⁸²⁹. Даже не старообрядчеству соединиться с православием, а православие со старообрядчеством, потому что православие делает уступку старообрядчеству, а не старообрядчество православию⁸³⁰: “определив законное священство и обязав оное следовать и угождать похотям” старообрядцев, церковь “отдает как бы некоторую справдливость их заблуждениям и противлению святой истине”⁸³¹.

Описанное явление может возбудить опасные недоумения. “Простым благочестивым очам может представиться странным”, как это над “равномудрствующими церквями верховный Пастыреначальник един”, и в одном отделении он учит христиан православно, в другом, в “угождение непокорствующим святой истине старообрядцам будет учить суеверию и предрассудкам”, и как это церковь сама допускает такое разделение, попускает те заблуждения, в которых ранее обличала старообрядцев и обличала с пользой, превосходящей ныне ожидаемую⁸³²; слово Божие не вяжется с таким “обузданием” святой истины⁸³³. – Опасность усиливается, когда просимая церковь устроена будет архипастырем великим, мудрым, в просвещенном и здравомудрствующем свете уже давно заслуживщим громкую славу, имени своему всегдашнее от всех уважение и почтение”⁸³⁴.

Последствия могут быть печальные. Слабым в вере, пожалуй, покажется, что “заблуждения церковью дозволяются”. Отсюда ни студеные ни теплые к вере, однако почитавшие доселе для себя “за честь, за непременную обязанность и за самое преимущество” принадлежать к церкви, не будут уже иметь начала, удерживающего их в православии. Тем больше опасности откроется для религиозных убеждений тех, которые и раньше “колебались о точном православии, не понимая по простоте своей и непросвещению, на чьей стороне оно находится, на стороне ли церкви или на стороне отпадших от нее”⁸³⁵.

Лжеучители воспользуются благоприятным для себя настроением многих православных чад и, под покровом своей принадлежности к церкви, “хитрословесием и лестью” станут увлекать колеблющихся в свое лжеучение, т. е. убеждать к отступлению от матери своей церкви⁸³⁶. Тогда те, которых дотоле удерживало в православии сознание незаконности старообрядческого общества, легко могут уклониться в раскол, “знатно умножив сонмище” неправомыслящих⁸³⁷. Истинные побуждения старообрядцев откроются⁸³⁸, но, “сожалеть будет поздно”⁸³⁹. Употребленная хитрость со стороны старообрядцев заградит пастырям уста на обличение; прежние обличительные сочинения могут послужить лишь поводом к глумлению над церковью, и затмится святая истина⁸⁴⁰.

Несостоятельность просьбы старообрядцев составители рассматриваемого мнения видят в самом внутреннем содержании прошения. Хотя старообрядцы умалчивают об истинных побуждениях для своей просьбы, однако не трудно догадаться, что здание основывается ими на песке и потому клонится к разрушению. Просители “и не хотя”, все же сами признают свою “нынешнюю” церковь “незаконной” и “неистинной”, в которой нельзя получить спасения. Не отступая от заблуждений, они домогаются признания своего общества в церковном отношении законным. Другими словами: старообрядцы требуют признания законности за тем, чего сами не считают законным⁸⁴¹. Далее, старообрядцы стремятся к учреждению явления “беспримерного” в истории церкви⁸⁴² и в то же время сами доказывают бесцельность этого учреждения. Они просят устройства новой церкви, но сами признают за древние многие московские храмы, особенно соборы и монастыри, чтут их святыни и даже ссылаются на них (хотя неправильно) для обоснования своих заблуждений. “При сей достойно почитаемой от всех, равно и от них древности и святыни нововводные церкви уже будут совсем излишни”⁸⁴³. Правда, в этих древних храмах совершается богослужение не по старым книгам, но просители сами не относят к существу веры книги и обряды (п. 16) и совершаемые по новым книгам и с новыми обрядами богослужебные действия принимаются за истинные и действительные: они не протестуют против мира для своей церкви, освященного по новому чиноположению (п. 7), предоставляют свободному выбору брачующихся совершение брака в грекороссийской церкви или старообрядческой, новоустроенной, когда одно лицо из венчающихся принадлежит к грекороссийской церкви, другое – к старообрядческой (п. 14); ходатайствуют также не возбранять старообрядцам, желающим, приобщаться св. тайн в грекороссийской церкви (п. 11)⁸⁴⁴.

Справедливо, что касательно обрядов, как не относящихся к существу веры, может быть допущено снисхождение. Для разъяснения сего положения, составители мнения производят историческую справку. Она приводит их к убеждению, что завет Апостола довольно применялся к раскольникам, что церковь многократно предлагала “средства самые легкие, для отступников выгодные и… кроткие”, при всем том доселе не могла воздействовать на “кременистые” сердца их. Они отвечали буесловием, хулой; их общество от снисхождения не уменьшалось, скорее увеличивалось. На основании прежних опытов, составители мнения выражают опасение, чтобы и теперь “требуемое отступниками беспримерное… снисхождение” не обратилось для церкви “в новое тягчайшее зло”. Снисхождение должно быть одобрено лишь при условии, когда от него “явное и несомнительное видится церкви приобретение”. В случае же “сомнительном” есть опасность позднего раскаяния⁸⁴⁵. Уния не может быть терпима там, где есть основания бояться за гибельный исход ее. Она не может быть допущена между единоплеменными и бывшими сынами одной грекороссийской церкви. Уния терпима только между иноплеменными и иноверными, потому что тогда переход из одной половины в другую затрудняется национальным различием и самыми вероисповедными особенностями⁸⁴⁶.

По всем приведенным резонам, составители мнения не находят возможным “без страха истязания на страшном суде Христове”⁸⁴⁷ согласиться на открытие старообрядцами церкви на предложенных ими условиях⁸⁴⁸.

Отдельное мнение Таганского благочинного не содержит в себе ничего нового по сравнению с изложенным. Оно только кратко передает некоторые из мыслей, выраженных в предшествующем мнении. Таганский благочинный сомневается в искренности намерения старообрядцев. ему кажется непонятным, зачем старообрядцы просят для себя церкви, когда церковь их не отвергала от себя; отторглись от нее они сами. Недоверие к просителям усиливается у благочинного при сопоставлении 16 и 5 пунктов просьбы. Единения в мире и любви не может последовать при нежелании допускать на свои моления бороды бреющих, знаменующихся тремя перстами: “противный противного себе любить не может”. Исполнение просьбы старообрядцев вместо мира принесет раздор; вместо благих плодов произведет следствия печальные: оно будет равносильно разделению церкви на две. Результат сего – “победа и торжество” старообрядцев, как достигших своей цели, а в среде православных – “сомнения, соблазн и смятение”. Может быть, намерение старообрядцев в том и состоит, чтобы через возбновление старых обрядов церковь “поколебать”, “привлечь сынов ее на свою сторону” и зло посмеяться над православным пастырями. От более подробного обсуждения прошения старообрядцев Таганский благочинный отказывался частью потому, что пункты прошения, по его сознанию, требовали “вящего для познания их хитрости внимания”⁸⁴⁹.

Небольшое мнение протопресвитера Дмитрия, по своему характеру примыкающее к предшествующим, сводится к следующему. Принять в церковь старообрядцев можно лишь на тех же основаниях, на каких церковь принимала их до сих пор, т. е. по чину, изложенному в конце “Увещания”, – после проклятия “всех ересей и отступств”, после исповедания православных истин и нелицемерного обещания находиться в единении с церковью до последнего издыхания. Допустить же в церковь старообрядцев без отречения от того, за что на них положена клятва, без раскаяния в заблуждениях, без обещания исправления для церкви предосудительно: можно подумать, будто прежде они “неповинно связаны были клятвой”.⁸⁵⁰

Из анализа изложенных мнений нетрудно убедиться, где коренилась главная ошибка их. Составители рассмотренной группы мнений, остановившись на пунктах, обособлявших старообрядцев от православных, преувеличили подлинное значение их и, в увлечении своим соображением, ослабили до крайности противоположные пункты, придав последним несвойственный смысл. Они впали в односторонность суждения. Если бы старообрядцы действительно домогались устройства для себя церкви, оставаясь при всех раскольничьих заблуждениях и если бы церковь уступила при этом условии на их просьбу, тогда составители отрицательных мнений были бы совершенно правы. Но они упустили из вида, что движение к союзу с церковью первее всего исходило из среды самих старообрядцев и совершалось при обстоятельствах настолько существенных, насколько существенным следует считать признание истинным всего строя церкви: вероучения, таинств, иерархии до желания подчиняться Св. Синоду и епархиальному архиерею.

Последние соображения, ускользнувшие от внимания составителей рассмотренной группы отрицательных мнений, не были оставлены другой группой священнослужителей. У нее, напротив, пункты, сближавшие просителей с церковью, послужили исходным началом для суждения о прошении. Эта группа священнослужителей придавала полное значение уверениям старообрядцев в “сердечном приятии евангельского учения Христова”⁸⁵¹, признанию грекороссийской церкви истинной, книг и обрядов ее “законными и душеспасительными”, угодников ее, икон святыми и достопоклоняемыми⁸⁵². Положив подобные заявления старообрядцев в основу своего мнения, священнослужители 2-й группы, далее, рассуждали таким образом. Если, по Апостолу, царствие Божие не в словеси, но в силе, то, при сходстве с церковью в существенном, старообрядцы не могут быть отвергнуты из-за одной своей приверженности к старым книгам и обрядам, ибо сила веры не в старости и не в новости книг и обрядов⁸⁵³. Сама русская церковь до патриарха Никона разнилась в обрядах с греческой, однако из-за того не происходило церковного разделения⁸⁵⁴. Признание старообрядцами существенных пунктов веры дает им право на позволение церкви оставаться при старых книгах и обрядах, если только они “ищут сего от церкви, яко матернего снисхождения слепоте их и закоснелости, требуя по настоящему времени аки младенцы млека и предоставляя церкви Божией надежду впредь удовлетворить их совершенной пищей”⁸⁵⁵. “Малое снабжение” должно призирать, когда из того может последовать великая душевная польза⁸⁵⁶. Примеры снисхождения наблюдаются и в Ветхом Завете и в апостольские времена⁸⁵⁷. Да и долг истинного пастыря следовать Господу Иисусу Христу, приходившему взыскать и спасти погибшего, подражать его Апостолу, ищущему да всяко некии приобрящет⁸⁵⁸. Требования же старообрядцев предосудительные, не мирившиеся с их желанием союза с церковью и соблазнявшие первую группу священнослужителей, составители рассматриваемого мнения предлагали просто изменить настолько, чтобы ими не нарушалась идея единения старообрядцев с церковью⁸⁵⁹.

Без изменения они оставляли пункты седьмой и с девятого по шестнадцатый включительно, выражая на них полное согласие, особенно похваляя желание сохранения с обеих сторон церковного мира (п. 16). В другие пункты они вносили поправки, ограничения или пояснения. Относительно клятв высказали такое замечание: клятвы положены не на старые обряды, а на противников церкви за их противление (п.1). Соглашаясь на дарование старообрядцам особых священников, они протестовали против беглых священников, как изменников своему долгу и потому мало подходящих для младенствующих в вере; могут быть в числе верующих по раскаянии, но не в числе пастырей (п. 2). Книги нельзя дозволить лишь несходные в существенных пунктах; антиминсы лишь выдаваемые ими самими за освященные патриархами (п. 3–4). Участие старообрядческих священников в соборных молениях оставляли на произвол священников, но запрещение посещать православные храмы новоприсоединяющихся находили непозволительным; исключение для лиц сомнительных в благочинии. Присоединять же к старообрядческой церкви из незаписных раскольников соглашались только издавна уклонившихся от церкви и то присоединять без всякой церемонии (п. 5). Должны быть подчинены епархиальному архиерею и от него поставленной власти “без изъятия” (п. 6). Старообрядческие священники всего лучше могут свидетельствовать свое братство с православными священниками и избегнуть “некоего подозрения” исповеданием своих грехов перед общим духовником или перед особо назначенным от архиерея (п. 8). – В заключение составители этого мнения находили целесообразным отличить новоприсоединяющихся от раскольников и самим названием. Придумывание такого названия они предоставляли архипастырю⁸⁶⁰.

Выработанные мнения составители той и другой группы покорно подвергали прозорливому суду “воззвавшего их к суждению”, предавали “в вышнее и Духа Святого озаренное благорассмотрение” почитаемого своего святителя⁸⁶¹.

В декабре 1799 года священнослужители представили свои мнения высокопреосвященному митрополиту. Умный владыка отнесся к ним “со всяким тщанием”, сколько требовала “важность материи”⁸⁶². Нет сомнения, у Платона составилось известное решение по прошению старообрядцев прежде отзыва о нем духовенства, и оно было того же характера, в каком он высказался позднее письменно; если бы пр. Платон думал отказать просителям, он не стал бы справляться с мнениями духовенства. Сам он полагал возможным принять старообрядцев в общение с церковью, но вопрос признавал столь важным, что следовать одному собственному суждению не находил разумным; могли быть указаны такие стороны в предмете, из-за которых лучше своевременно изменить мнение. Неодинаковость до противоположности мнений духовенства побудили Платона еще серьезнее взглянуть на прошение старообрядцев. Превозмогло у Платона собственное представление, как более сродное его духу. Притом оно теперь подкреплялось мнением одной группы духовенства, хотя меньшей. Опасения же другой группы сильнее только убеждали Платона в необходимости оградить православных от соблазна, который мог быть вызван удовлетворением просьбы старообрядцев. И вот Платон, “призвав в помощь Пастыреначальника Христа”⁸⁶³, положил резолюцию в смысле возможности допущения старообрядцев в церковь при старых обрядах, лишь с некоторыми ограничениями выставленных ими условий.

Уже из мнений духовенства отрицательной группы м. Платон убеждался в возможности превратного объяснения принятия старообрядцев в церковь при старых обрядах. Раскольники и, вообще лица, враждебно настроенные против церкви могли толковать допущение старых обрядов, хотя бы лишь для некоторых членов церкви, как несомненный знак того, что церковь совершила поворот назад, что наконец-то она “свое прегрешение, а их истину познала”. Некоторые, по заявлению пр. Платона, “уже дерзали мыслить и говорить” в этом роде. “Дабы развратные не протолковали” превратно учреждение единоверия и чтобы, вообще, “ведомо было, по какой вине церковь таковое творит снисхождение”, митрополит Платон счел нужным выразить взгляд церкви на принципы основания единоверия.

Причины возникновения раскола, его сущность достаточно выяснены во многих полемических сочинениях. И теперь церковь не изменяет своего прежнего воззрения на этот предмет. “И ныне, рассуждает Платон, не может быть о всем том (о погрешностях в старых книгах, их поправлении и о заблуждении отторгшихся) иная церкви мысль, разве каковая ею доселе за истину признана и признается”. Судя по прошению, старообрядцы еще не совсем освободились от раскольничьих предрассудков. Желание сохранения излюбленных форм внешнего богопочтения обнаруживало у просителей представление об обряде и о праве церкви в отношении обрядов недостаточно ясное, одностороннее, пристрастное. Среди пунктов прошения были и прямо предосудительные, не гармонировавшие с общецерковным учением, которые потому не могли быть приняты церковью. Но все они касались сторон второстепенных. В существенном же просители мыслили православно. Идея единения с церковью усвоялась ими для спасения достаточным образом, хотя еще не во всей силе. Правда, некоторые “Богом просвещенные и совершенно соединялись” с церковью, но число их было невелико по сравнению с количеством заблуждающихся. Явление это убеждало церковь в трудности рассеяния заблуждений быстро, сразу у всех отторгшихся, желающих присоединиться к церкви. А между тем не принимать их в союз с церковью из-за несущественных предрассудков значило совсем лишать спасения из-за того, из-за чего они по существу не могли быть отринуты. Изъявлявшие готовность вступить в церковь старообрядцы в деле веры подобны были младенцам, как действительно называли их некоторые из обсуждавших прошение. Они требовали млека, нуждались в снисхождении к своим предрассудкам и располагали к любвеобильному отношению тем особенно, что погрешали “в неведении”. Церковь, как “мать сердобольная”, не могла отвергнуть таковых. Тут благовременно предносился пример Апостола, “иже немощным бысть, яко немощен, да немощных приобрящет”. Посему церковь “рассудила за благо” оказать “некоторое снисхождение” просителям в той надежде, что они “со временем Богом просветятся”, по вступлении в ее недра, под воздействием благодатной силы, постепенно возрастут и окрепнут и таким образом “ни в чем в неразнствующее с ней приидут согласие”, достигнут духовной зрелости. Следовательно, задача церкви сводилась к отсечению непозволительного элемента в пунктах старообрядцев, к постепенному воспитанию у просителей правильного понимания мысли о соединении с церковью, идеи единоверия. Церковь, оказывая снисхождение по отношению к изъявившим желание вступить в общение с ней, должна только была заботиться не допускать чего-либо такого, что могло служить “соблазном” для правоверных⁸⁶⁴.

Итак единение с церковью новообращавшихся старообрядцев, по мысли Платона, могло совершиться на началах любвеобильного снисхождения, по которому церковь, в видах привлечения заблудших ко спасению, вправе позволить присоединявшимся все то, что не служит к ущербу чистоты вселенской истины и к соблазну православных.

Изложенные суждения составляют основные положения. Они развиваются затем м. Платоном в пунктах, обнимающих более частные отношения новоприсоединявшихся к церкви. Прежде всего в пунктах, не составляющих предметов веры.

Так как старообрядцы вступали в единение с православными и вместе с ними становились “чадами единой Святой Соборной и Апостольской Церкви”, то, понятно, “распри, раздоры и хулы ни с единой стороны”, не должны уж были более слышаться “за содержание разных обрядов и разных книг, употребляемых для богослужения’. “Требование, по замечанию Платона, благое и достойное, чтобы оное было от всех сохраняемо в точности”⁸⁶⁵.

В силу того же единения просителей с церковью, их уже более неприлично называть “раскольниками или старообрядцами”. Здесь впервые усвояется присоединящимся к св. церкви с сохранением старых обрядов имя “единоверцев”, и все общество их называется “единоверческой церковью”. Это название предложено было старообрядцам м. Платоном, и они согласились на него. Однако имя “раскольников” по прежнему остается за теми, которые и после учреждения единоверия “в упорстве и во отторжении от церкви пребывают”⁸⁶⁶.

Равным образом и клятвы “праведно”, по собственному сознанию старообрядцев, “прежде на них возложенные”, должны быть сняты с просителей, потому опять, что “они сближаются, или паче соединяются с церковью и истину ее, и таинства, и священство ее признают действительными”. Над теми же из старообрядцев, которые из-за своих особых обрядов не находят в себе нравственной возможности соединиться с церковью, над “отторгающимися от церкви”, клятвы эти и “впредь” тяготеют⁸⁶⁷.

Под клятвами пр. Платон в своих замечаниях на прошение старообрядцев, судя по смыслу его слов, разумел клятвы, положенные на “отторгающихся” за их “отторжение” от церкви. Отторгающиеся же от церкви, иначе раскольники, за свое отторжение от церкви, т. е. за раскол, подвергнуты были клятве Большим Московским собором. Следовательно, эту клятву имел в виду и м. Платон в первом пункте своих замечаний. Но московские старообрядцы выражались о клятвах недостаточно определенно. Они просили разрешения, вообще, “от клятв” прежде положенных будто бы на старые обряды, не обозначая, кем и когда положенных. Соответственно их слововыражению, и м. Платон высказал желание тоже общего характера: “от клятв прежде на них возложенных разрешить; не должна более теми клятвами их совесть быть отягощаема”⁸⁶⁸.

Если клятвы были положены на раскольников за их отторжение от церкви, то, следовательно, “церковь возложила на них оные праведно”⁸⁶⁹.

Московские старообрядцы, как видно из их прошения, да и, вообще, все раскольники полагали и полагают, что соборная клятва 1667 г. изречена на самые старые обряды. Против такого воззрения некоторые любители церковности справедливо замечали, что подвергнуть проклятию старые обряды собор не мог: это значило произнести анафему большинству из своих членов и всей русской церкви, как державшейся этих обрядов до введения новоисправленных. Отвергая на этом основании приведенный взгляд, они старались утвердить ту мысль, что собор 1666–1667 г. наложил клятвы не на самые обряды, а на употребление их в будущем; иначе говоря, собор подверг клятве “всех тех, которые, не смотря на последовавшее на соборе воспрещение употреблять сии обряды, продолжали держаться их и после собора”⁸⁷⁰, – подверг клятве исключительно за одно употребление старых обрядов, помимо всяких других причин.

Есть однако версия соображения, подрывающая в одинаковой мере оба приведенные мнения о соборной клятве.

Прежде всего в данном случае мы должны остановиться на тех убеждениях собора 1666–1667 гг., которые составляли принципиальную почву в решении разбираемого вопроса. Из соборных определений мы узнаем, что собор читал и “утвердил” послание константинопольского патриарха Паисия к патриарху Никону⁸⁷¹. Между тем в грамоте Паисия развивается такой взгляд на обряды, который ни в коем случае не позволял собору, без противоречия самому себе, наложить клятву ни на самые обряды, ни на употребление их. “Аще случится, рассуждает между прочим константинопольский патриарх, некоей церкви разнствовати от другой веры в неких чинах ненужных и существительных веры, сиречь, не прикасающихся свойственным составом веры, но малых, якоже есть время литургии и подобных,⁸⁷² сие не единое разлучение творить, токмо егда сохраняется таяжде вера непреложно”⁸⁷³. Раскол бывает в том только случае, когда, при согласии “в вящщих догматах православных”, отделяющиеся от церкви “имут и некая своя чуждая от соборной мысли церковной”⁸⁷⁴. Итак, по взгляду Паисия и, следовательно, всего собора, различие в обрядах не важно; при решении вопроса о расколе, при суждении об отделении от церкви из-за обрядов, имеют значение “мысли церковные”, внутреннее знаменование обрядов. Отсюда собор мог наложить клятву на обряды или употребление их в одном только случае, если бы нашел в них еретические мысли, но ничего подобного мы не встречаем в соборных постановлениях. Причиной отмены старых книг и обрядов отцы собора считали не еретический характер их, а простое несходство с древними книгами и уставоположениями грекороссийской церкви⁸⁷⁵. Укажем для примера на соборные рассуждения о молитве Иисусовой. Предписывая употреблять молитву Иисусову в форме: “Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас”, собор основанием для своего требования полагает желание последовать “древнему преданию святых и богоносных отцев, яко же видится и писано во многих древних греческих и словенороссийских харатейных книгах”. И “непрекословящим” даже разрешил употребление помянутой молитвы в прежних выражениях: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас”, показывая тем прямо, что ничего еретического он не усматривает в прежней форме молитвы⁸⁷⁶.

Защитники помянутых воззрений на соборную клятву видят основание для своих мнений в самом соборном тексте. Действительно, соборный текст⁸⁷⁷, взятый отрывочно, одинаково благоприпятствует как тому положению, что клятвы были наложены на самые обряды, так и тому, что им подвергнуто употребление обрядов. Но из того же самого текста, при отрывочном понимании его, можно и еще с большим правом вывести третье мнение, – то самое, которое высказывает м. Платон, что клятва положена на лиц, отделяющихся от церкви, за их непокорство церкви. Уже одно это обстоятельство обнаруживает несостоятельность указанного соображения, для подтверждения того или иного взгляда на соборную клятву. Поэтому нужно или совсем отказаться от него, или уже разбирать соборный текст в связи с предшествующими и последующими фактами, при свете которых видна была бы справедливость лишь одного взгляда и незаконность всякого другого.

Когда п. Никон спрашивал константинопольского п. Паисия о том, как поступить ему с Иоанном Нероновым и Павлом, епископом Коломенским, которые являлись противниками его исправлений, то Паисий признал необходимым отделить их от церкви, если “по первом и втором наказании” пребудут “неисправлены”, “да не питают овец Христовых смертной пажитью”⁸⁷⁸. Смертная пажить их, несомненно, заключалась не в содержании старых обрядов; одни обрядовые различия Паисий уже не признал достойными осуждения. Вина епископа Павла и протопопа Аввакума состояла, по грамоте, в том, что они, не желая отказаться от старых книг и обрядов, порицали вместе с тем патриаршие молитвы и литургию и тщались “принести новины свои и сокровенные молитвы, яко исправление”⁸⁷⁹, т. е. хулили новоисправленный церковно-богослужебный порядок и настойчиво требовали введения опять старых обычаев, придавая им, очевидно, характер догматической неизменности. Старые же обряды служили для них лишь “знамением ереси и раздора”⁸⁸⁰. Отсюда собор, усвоивший взгляд восточного патриарха, если подверг раскольников клятве, то, очевидно, не за содержание старых обрядов, а за другой их проступок, который необходимо соединялся с содержанием старых обрядов, – за их неповиновение церковной власти и за хулы их на церковь. Следовательно, соборная клятва падала не на употребление обрядов, тем более не на самые обряды, а лишь на лиц, которые из-за этих обрядов отделялись от церкви, признавая ее еретической, и для которых обряды являлись только символом церковного противления.

А что, действительно, отцы собора поступили, при изречении клятвы, согласно с взглядом константинопольского патриарха, доказательство этому мы находим в самих соборных деяниях. В определениях относительно Стоглавого собора собор 1667 г. отождествляет свои клятвы с клятвами, о которых речь идет в “Жезле Правления”⁸⁸¹. “Клятва же и проклятие, еже писано есть в книге жезл, возводится, по замечанию, на Аввакума бывшего протопопа, и на Лазаря попа…, и Феодора диакона, и на прочих их единомысленников и единомудренников и советников их”, т. е. как на них самих, так и на всех их последователей. за что же возводится? – “За их ложное писание, неправедное обличение и смущение”⁸⁸². Из постановлений собора 1666 г. относительно некоторых расколоучителей мы можем точнее определить, в чем состояла вина подпавших соборной анафеме. Так, вину протопопа Аввакума собор 1666 г. определяет следующими словами: “писал хулы на святого символа исправление, на трех первых перстов в креста воображении сложение, на исправление книжное и на исправителей, на согласие пения церковного; оклеветал же и священников московских, как неверующих во Христа вочеловечевшегося, и не исповедующих его воскресения; еще же как именующих несовершенным быть Царя со Отцем на небеси Христа Господа и Духа Святого не истинного исповедующих, и иные многие сим подобные лжи и клеветы не убояся Бога написать; к ним же приложи яко эпилог мятежесловие, возбраняя православным христианам от священников новоисправленных книг во священнодействии употребляющих божественных тайн комкания сподобляться”⁸⁸³. И на соборе не только не подчинился убеждениям отцов, но, “злобу злобе прилагая, укорил (еще) в лице весь освященный собор, всех неправославными называя”⁸⁸⁴. Подобными же хулами охуждали грекороссийскую церковь и другие расколоучители⁸⁸⁵. Общую характеристику их отношений к св. церкви соборы 1666–1667 г. обрисовывают таким образом: “называли книги печатные новоисправленные и новопереведенные при Никоне бывшем патриархе, еретическими и растляющими, и древние российские книги злословили, именами хульными называли ложно, и весь архиерейский чин и сан унижали… и говорили церкви быть не церковью, архиереям не архиереями, священникам не священниками”⁸⁸⁶...; “писания лестны, учение неправедное и все скверно и неблагочестно”⁸⁸⁷. Свое “зломыслие и лжеучение” расколоучители старались “устно” и “письменно” рассеивать в народе. И “простые чада”, действительно, стали думать, что “ересями многими и антихристовой скверной осквернены церкви, и чины, и таинства, и последование церковное”⁸⁸⁸, и, вследствие этого, начали отделяться от “церковного входа и молитвы”⁸⁸⁹. Понятно, за подобное враждебно-хульное отношение к церкви, раскольники вполне заслуживали церковного отлучения, так как для последнего, по слову Спасителя, достаточно одного непослушания церкви. (Мф.18:17).

Итак снесение соборных постановлений между собой показывает, что клятва положена не на самые старые обряды и книги, и не на одно простое употребление их, а на лиц, которые, ратуя за старые обряды, в то же время поносили “хулами нестерпимыми” церковь, как еретическую, и потому наложена была вполне справедливо⁸⁹⁰. “Проклятию собора 1667 г. подлежат те, которые не только содержат обряды Стоглавого собора, но по случаю сих обрядов являются противниками православной церкви, дóндеже уразумятся”⁸⁹¹.

Если клятва наложена собором на раскольников за их хулы на церковь и неповиновение церковной власти и положена “дондеже уразумятся и возвратятся в правду покаянием”⁸⁹², то необходимым условием для разрешения старообрядцев от клятвы, очевидно, должно признать обращение их к церкви. Раскаяние, по смыслу соборного определения, уничтожает причину анафемы и, вследствие этого, должно вести к прекращению действий соборной клятвы. Раз нет этого раскаяния, и клятва не может быть снята с виновных. Отсюда необходимое следствие: всеобщего рзрешения соборной клятвы не должно быть до тех пор, пока есть “отторгающиеся от церкви”; но с другой стороны от клятвы свободными становятся те, кои сознают свою вину и желают соединиться с православной церковью. Для фактического же клятвенного разрешения каждого вновь обращающегося, церковь во все времена считала достаточным одного иерейского или архиерейского разрешения, и потому, именно, что священник в данном случае действовал не вопреки соборному постановлению, а, напротив, являлся как раз выполнителем намерений собора. Оттого мы должны признать вполне справедливым и то замечание м. Платона, чтобы “над каждым принимаемым к дозволяемой церкви” читать “епископу или пресвитеру с возложением руки разрешительную молитву”..., в ознаменование разрешения его “от всех клятв, им же от церкви отторжением от нее подверглся есть”⁸⁹³.

Принцип единения с церковью новоприсоединяющихся развивается затем в правилах 2, 6, 12, 10, 7, 14, определящих отношение их к церкви по существенным пунктам веры, по вопросу об иерархии и таинствах. В силу важности помянутых вопросов в христианской догматике, в решении их не оставалось места для какой бы то ни было уступки со стороны церкви в пользу новоприсоединявшихся. Последние должны были признать законность православной иерархии, действительность православных таинств и ждать определения относительно своих попов и их священнодействий; без этого не могло последовать единение старообрядцев с церковью.

После же того, как старообрядцы признали истинность православной иерархии⁸⁹⁴, для существа дела собственно было безразлично, дать ли старообрядцам отдельную полную иерархию или только одних священников: в том и другом случае иерархия новоустрояемой церкви была бы православна, потому что исходила бы от православного источника. И преосвященный Филарет московский вполне справедливо разделял мнение о возможности дарования единоверцам особого архиерея. Только осуществление своего проекта он считал полезным лишь при исключительных обстоятельствах, – когда церковь через дарование единоверцам особого архиерея могла надеяться достигнуть наибольшего привлечения раскольников в свои недра. Так напр., при появлении австрийского священства, учреждение особого единоверческого епископа могло составить, по мысли святителя, противовес самозванным архиереям и потому допустить его в ту пору “было бы небесполезно”⁸⁹⁵. – Словом, дать или не дать особого епископа присоединявшимся к церкви старообрядцам зависело не от частных соображений церкви, которые, конечно, должны были гармонировать с общими основами единоверия.

Так мыслил и м. Платон⁸⁹⁶. Но, после неудачного исхода просьбы крайних рогожских старообрядцев о самостоятельном архиепископе, в прошении умеренных старообрядцев уже совсем не было речи о самостоятельном старообрядческом епископе, и вследствие этого м. Платон не имел нужды входить в подробное рассмотрение вопроса об особом старообрядческом епископе. Просители заранее соглашались подчиняться епархиальному православному епископу, в данном случае самому м. Платону; просили только дать им отдельных приходских священников и диаконов. Преосвященный Платон нашел возможным дозволить епископа посвящать для старообрядцев священнослужителей по их просьбе только после своего “рассмотрения и рассуждения”, поставивши старообрядческую иерархию в полную зависимость от православных епархиальных архиереев по всем духовным делам и по суду, за исключением тех преступлений, разбирательство которых существующим законодательством для всех лиц безразлично отнесено в гражданское ведомство⁸⁹⁷. При этом для новоприсоединявшихся, согласно их просьбе, м. Платон допустил некоторые даже льготы сравнительно с православными. Новоприсоединявшиеся были совершенно изъяты из подчинения епархиальной консистории; дела их епископ ведал при помощи старообрядческих же священников⁸⁹⁸, им самим дано право избирать себе священников⁸⁹⁹; наконец, старообрядческим священникам позволено было не являться к соборным молениям⁹⁰⁰. – Просьбу же старообрядцев за беглых попов пр. Платон отклонил. Для юного общества требовались руководители более надежные, чем беглые попы, своим побегом уже достаточно обнаружившие религиозную неустойчивость, заявившие себя “предателями церкви, совести и сана своего”. Поручать таким лицам воспитание в меру духовной зрелости неокрепших в вере справедливо представлялось Платону небезопасным⁹⁰¹.

Вместе с признанием истинности православной иерархии, старообрядцы, присоединяясь к св. церкви, как тоже существенную сторону Христовой веры, должны были принять без всякого поправления, “в действительной силе” и священные тайны грекороссийской церкви⁹⁰². Признавая православную иерархию и православные таинства действительными и не имея своих отдельных епископов, которым исключительно присвоено церковью право освящения св. мира, новоприсоединявшиеся, естественно, могли получать св. миро, необходимое для совершения миропомазания, лишь от православных епископов⁹⁰³. Далее, так как таинства, имевшие совершаться в новоучреждаемой церкви, должны были иметь одинаковую силу с совершаемыми в православных церквях, то принятие их в той или другой церкви по существу не могло возбуждать каких-либо недоразумений. Выходя из этого положения, м. Платон без всякого затруднения разрешил брачующимся, по собственному их желанию, венчаться в православной или во вновь открываемой церкви в том случае, когда одно лицо из венчающихся будет принадлежать к православным членам церкви, другое к числу изъявивших желание вступить в церковь с сохранением старых обрядов⁹⁰⁴. По тем же соображениям исповедь старообрядческих священников м. Платон предоставил совести самих исповедующихся, не удовлетворивши в этом отношении просьбы старообрядцев, чтобы старообрядческие священники исповедовались только у старообрядческих священников⁹⁰⁵. Вообще, стоя на принципиальной почве, можно было дозволить свободно каждому верующему, державшемуся старых или новых обрядов принимать таинства, где кто пожелает, в православной или в новоустрояемой церкви. Этого и желали московские старообрядцы. Для просителей указанный пункт, действительно, м. Платон решил в смысле положительном⁹⁰⁶. Согласие же на него для православных встречало серьезные практические препятствия. Если бы новоприсоединявшиеся правильно понимали идею единоверия, тогда можно было бы разрешить без всякого ограничения и православным принимать таинства в новоустрояемой церкви. Но из 5 пункта прошения московских старообрядцев Платон легко мог убедиться, что желающие вступить в церковь Христову с соблюдением своих старых обрядов не оставляли своего неправильного представления об обрядах православной церкви. Предубеждение их в этом отношении столь было сильно, что они не хотели даже иметь молитвенного общения с употребляющими новоисправленные обряды. Правда, м. Платон нашел предосудительным желание старообрядцев не принимать на общие моления православных и практическое выполнение его предоставил “благорассуждению священников с наставлением епископа”, тем не менее пункт этот ясно характеризовал предубежденное настроение старообрядцев против православной церкви, которое, конечно, осталось у них и после неодобрения его. При таких обстоятельствах желание старообрядцев дозволить православным свободно принимать таинства в просимой ими церкви, очевидно, могло совершаться лишь при отречении православных от своих обрядов. Допустить же это для всех членов церкви пр. Платон не считал безопасным. Подобное позволение старообрядцы могли, пожалуй, превратно истолковать, будто церковь дозволила единоверие потому, что “свое прегрешение, а их истину познала”, и таким способом убеждать православных к переходу в свое общество, общество младенствующих в вере. Следовательно, результат мог оказаться нежелательный: немощные члены могли заразить здоровых. Во избежание таких последствий, м. Платон вполне законно ограничил принятие православными таинств от священников новоустрояемой церкви только случаями “крайней нужды”, смертной, например, опасностью, при отсутствии вблизи православного священника⁹⁰⁷.

Относительно исповеди и св. причастия старообрядцы просили: «не выписывать ко взысканию штрафных денег» с не принимавших таинства «по каковым-либо встретившимся обстоятельствам». Вместо денежного штрафа, они желали предоставить исправление нерадивых в исполнении христианского долга «духовным их отцам» при посредстве церковных епитимий. Пункт этот вполне соответствовал идее таинства. Посему преосвященный Платон не только одобрил его, но высказал желание, чтобы «и все православные от оного штрафа были освобождены, а наказываны бы они были за духовное преступление духовными и епитимиями; сие бы сходственнее было с духовным прегрешением». Впрочем свое мнение Платон выражал условно, в виду того, что установление исповедного штрафа относилось к сфере гражданского ведомства. На долю Платона здесь оставалось лишь предложить вопрос “благорассмотрению Святейшего Синода”, кончено с целью, не найдет ли Св. Синод возможным ходатайствовать перед Высочайшей волей об отмене штрафных денег за небытие на исповеди и у св. причастия и для православных⁹⁰⁸.

Что же касается священнодействий, совершенных беглыми попами, о признании которых действительными просили старообрядцы, если только совершители их не были самозванцы или правильно изверженные, то преосвященный Платон, руководствуясь принципиальной постановкой вопроса, признал действительными те из таинств, которые могли быть правильно совершенными у старообрядцев; таково крещение, бракосочетание⁹⁰⁹.

В рассуждении по несущественным пунктам веры, в которых далее, развивались начала единоверия, преосвященный Платон следовал положению: не позволять того, что может служить “соблазном” для православных. Поэтому он без затруднения согласился на допущение для старообрядцев излюбленных ими старых книг и обрядов, согласился выполнить желание просителей хиротонисать для них священнослужителей⁹¹⁰, освящать церкви и антиминсы⁹¹¹, позволить отправлять богослужение⁹¹², сообразно с дониконовской церковной практикой, по старопечатным книгам. Не вполне удовлетворенной осталась просьба старообрядцев относительно того, чтобы епископы “благословляли старообрядческих священников и старообрядцев, слагая два перста, “по обыкновению древле бывшему в России”. В виду могущего происходить отсюда соблазна для православных, м. Платон предоставил решение вопроса об архиерейском благословении “благоразумию и совести каждого епископа”⁹¹³, т. е. епископ получал право благословлять старообрядцев двуперстно только тогда, когда он надеялся, что из такого его поступка не выйдет никакого вреда для православной паствы; в противном же случае он не должен был оказывать снисхождение старообрядцам. – Полное затем исключение из правил, дозволяющих новоприсоединявшимся старые обряды, составлял пункт 15. После Высочайших рескриптов 12 июля и 20 августа 1799 года старообрядцы в прошении на имя м. Платона уже без всяких оговорок выражали готовность “во всех служениях приносить моление о всей Высочайшей фамилии по данной от Святейшего Синода форме”. Митрополит Платон написал на этот раз такое замечание: “сие необходимо потребно”⁹¹⁴.

Заключение ко всем изложенным пунктам составляет вопрос о переходе из православия в единоверие. Если единоверие есть также православие, то вопроса о переходе из православия в единоверие собственно не должно быть. Он возникал лишь вследствие не совсем правильного понимания идеи единоверия старообрядцами, искавшими единения с церковью. Предрассудки новоприсоединявшихся побуждали ограждать от них православных. Создавалась потребность заботиться о том, чтобы не причинить вреда церкви, чтобы не подать повода к распространению неправильных представлений среди тех, которые их до того времени не имели. Поэтому митрополит Платон вполне благоразумно “в церкви нашей православной доселе бывших” категорически воспретил принимать в новооткрываемую церковь: “никак до такового присоединения не допускать их”⁹¹⁵. Разрешение же вопроса касательно незаписных старообрядцев в принципе должно последовать, без всякого сомнения, положительное единоверия и учреждалось с целью привлечения в церковь раскольников, независимо от того, будут ли они записные или незаписные. Но, при применении на практике указанного положения, могли возникнуть злоупотребления; можно было опасаться, как бы просители, как не вполне еще освободившиеся от раскольничьих предрассудков, не стали увлекать православных в свое общество, под предлогом присоединения к церкви незаписных раскольников. Значит, следовало поступить так, чтобы с одной стороны предупредить возможность злуоупотребеления, с другой – не закрыть дверей в церковь для тайных раскольников из-за одной формальной записи их православными. В виду сего, преосвященный Платон соглашался на присоединение к новооткрываемой церкви незаписных раскольников лишь после тщательного расследования со стороны епископа относительно убеждений присоединяемого и указал казавшийся ему наиболее верным признак для суждения о том, действительно ли издавна удалившийся от православия ищет присоединения к единоверию, или же вполне православный. Предполагая, что нельзя встретить такого православного, который бы решительно уклонялся от исполнения своих христианских обязанностей, м. Платон вывел отсюда заключение, что тот, кто “никогда дотоле в церковь не ходил и таинств ее не принимал”, принадлежит к расколу и только считается православным⁹¹⁶. Правда, и в этом случае могло быть присоединение к единоверию действительно православного; но раз он систематически и в течение весьма долгого времени уклонялся от церкви и ее таинств, то присоединение такого человека к единоверию для него лично могло оказаться весьма полезным, а для других православных не могло быть соблазнительным, в виду, именно, весьма давнего его фактического отклонения от православной церкви.

Из анализа мнений м. Платона на прошение московских старообрядцев можно видеть, что ими, скажем словами м. Филарета, просителям предоставлялось “все, что могло быть допущено, без нарушения чистоты православия. Идти далее значило бы (уже) не приближать к православию и к церкви отчужденных, а увлекать православие с правого пути, и благоустроенный мир церкви погружать в хаос раскольничьих самочиний и нестроений”⁹¹⁷.

Свое мнение относительно учреждения в Москве единоверия митрополит Платон представил Святейшему Синоду, присоединивши к нему копии с прошения московских старообрядцев и с мнений московского духовенства. В собрании Синода представление Платона о старообрядцах впервые было 28 февраля 1800 г⁹¹⁸. Мнение м. Платона Св. Синод признал возможным “утвердить”, за исключением суждения о беглых попах⁹¹⁹. Св. Синод незадолго перед тем, по доношению Павла, епископа Нижегородского, высказался за позволение старообрядцам, оставаться при прежних беглых священнослужителях⁹²⁰, также поступал дотоле и первенствовавший теперь член Св. Синода архиепископ Амвросий в сношениях с московскими старообрядцами⁹²¹. Согласиться после сего с отрицательным мнением московского митрополита о беглых попах для Св. Синода, в частности для архиепископа Амвросия, значило подписать распоряжение противоположное своим прежним официальным. Полагаем, здесь и лежала причина, почему Св. Синод на первых порах не принял мнения м. Платона относительно беглых попов. Он согласился не допускать беглых попов лишь на будущее время, как того желали и старообрядцы. Ранее же состоявших в обществе старообрядцев попов Св. Синод полагал оставить для новоприсоединявшихся, “если они кроме отлучки своей никаких других пороков за собой не имеют и явятся к нему, Преосвященному, с истинным смирением”. Затем члены Синода “взяли на особенное примечание” пункт 13. Окончательного однако постановления по доношению м. Платона не состоялось в этом собрании Синода. В журнале было записано: “доложить для решительного о всем сем деле положения Святейшему Синоду впредь”⁹²².

Суждения Св. Синода о беглых попах и, вообще, о прошении московских старообрядцев не остались тайной для раскольников. Партия, несогласная с подавшими прошение м. Платону, не замедлила воспользоваться ими для своих преступных действий. Раскольники стали распространять молву, будто в Св. Синоде состоялось определение, благоприятное для их беглых попов, и выдавали будто бы за подлинно подписанный архиепископом Амвросием, какой-то документ на право священнодействия беглым попам. Раскольники ликовали, поставляя в затруднение епархиальную власть, а, может быть, и гражданскую. Вот что писал другу своему преосвященный Платон от 5 марта 1800 г. о происходившем в своей епархии. “О раскольниках указ для нас нерадостен; а для них напротив. Ибо, уже слышно, они его достали. Взяли силу. – Теперь у меня таскается одни поп по всей епархии и служит у раскольников: показывает билет за вашей рукой, что ему служить у раскольников дозволено”. Что с ним делать? Уведомить губернатора? Но что он сделает? Уже и сообщали: они отрицаются, говоря, что им нужды до того нет. Кажется, уже и в церквях нужды нет. Могут себе поступать, как хотят. Ecce quo tandem pervenimus! A Deo expectanda meliora (вот до чего мы, наконец, дожили! От Бога можно ожидать лучших времен)”⁹²³.

Дело учреждения единоверия м. Платон считал настолько важным, что и после своего официального доношения не решался отставивать свое мнение безусловно. Его смущали отрицательные суждения подавляющего большинства московского духовенства. От 8 марта 1800 г. он писал пр. Амвросию. “О раскольниках дело, едва ли бы не лучше было, когда бы им совсем в просьбе отказано; так все почти здесь думают”⁹²⁴. Платон не отказывается от взгляда, высказанного им в доношении, но сознает, что принцип относительно решения дела, признаваемый им наиболее надежным, не проведен надлежащим образом. Вопрос требовал более тщательного, более независимого обсуждения, чем это происходило в действительности. Быть может, многочисленность отрицательных мнений побуждала Платона несколько даже ослабить силу своего доношения. Он высказывал опасения за последствия, которые предвидеть было трудно, и совершенно отклонил случай стеснить до некоторой степени свободное суждение Св. Синода по его доношению. “О раскольниках, просящих церкви, писал Платон” пр. Амвросию в июле (29) 1800 года, чтоб им дать по моему представлению, я не предвижу, кроме нехороших следствий, а чтоб дать оную тем, кои сами собой проискивают, и того хуже. Как сие дело требует свободного рассуждения, а не принаравливания в обстоятельствам, то я мнение дать недоумеваю. А прошу пастыреначальника Христа, да вас просветит и наставит”⁹²⁵.

Вторичное рассуждение по доношению м. Платона о старообрядцах Св. Синод имел 24 августа того же 1800 г. и в том же составе своих членов, что и 28 февраля. Теперь Св. Синод окончательно решил учредить в Москве для старообрядцев церковь на просимом ими месте, на основании Высочайшего указа 1798 г. марта 12 и мнения московского митрополита, изменив в последнем только пункте касательно беглых попов, соответственно своим суждениям 28 февраля. Остальное он принял без поправок, согласившись и на предложение м. Платона о духовном наказании – епитимией не бывших у исповеди и причастия старообрядцев, вместо взыскания за то денежного штрафа. 27 августа журнал был подписан. Оставалось лишь написать протокол⁹²⁶. Но тут последовали события, потребовавшие выяснения хода дела о московских старообрядцах перед Высочайшей властью.

Партия раскольников, несогласных с подавшими прошение м. Платону, представила государю новую свою просьбу. Ее подал тот же Дмитрий Федоров, который ранее являлся в С.-Петербург в качестве поверенного от своего общества. К прошению он приложил доверенность⁹²⁷. По своему обычаю, Дмитрий Федоров намеревался проложить путь к Высочайшему снисхождению лестью и неправдой. Прежде чем излагать просьбу, он хитро оттеняет драгоценность каждой минуты времени государя императора, как назначенной для дел первостепенной важности (“важнейших дел”), деликатно сознается, что, вследствие сего, не следовало бы и “осмеливаться утруждать” особу государя, а с другой стороны подчеркивает, как “любезно отеческому сердцу” государя то, что должно быть любезно, т. е. “благо и спокойствие” верноподданных. Подыскав оправдание своему намерению, он потом уже как бы “с благоговением” повергает просьбу к Высочайшему престолу. Здесь уместно Дмитрий Федоров приводит факт, которым подтверждался указанный им государственный принцип. Он упоминает о монаршем благоволении к старообрядцам 3 июня 1799 года, последовавшем в ответе н их вернопонничеое “усердие и ревность”. За каковую милость старообрядцы “во всем государстве” (!) будто бы ничем иным не знают выразить “всеподданическую благодарность”, как только молитвой о здравии государя, т. е. стремится лукаво поколебать основания для последовавшего прекращения с ними Высочайших сношений. Теперь, получив “верящее письмо” от своего общества, Дмитрий Федоров подносит его в подлиннике государю, осмеливаясь просить конфирмации его: хотя нет “государственного законоположения”, касающегося просьбы, но воля государя, его “милосердие” есть основание законов⁹²⁸.

Таким образом все прошение предназначалось служить хитрым приступом к доверенности, в которой уже, как адресованной Дмитрию Федорову, желания старообрядцев высказывались без стеснения. Сношения со старообрядцами, домогавшимися устроения особой церкви от императора Павла, были прекращены. Старообрядцы теперь намереваются восстановить их и возвратить монаршее благоволение; помешать своим противникам, искавшим соединения с церковью через прошение на имя м. Платона и достигнуть осуществления некоторой доли своих исконных раскольничьих стремлений. План их действий строится на извращении фактов, направленном преимущественно к обвинению архиепископа Амвросия в незаконных будто распоряжениях, вызвавших печальные последствия для старообрядцев.

24 июня 1799 года старообрядцы получили через Дмитрия Федорова объявление о Высочайшем к ним благоволении, т. е. благоприятный для своих замыслов Высочайший указ от 3 июня 1799 года. С чувством радостного до слез умиления и молитвы о здравии государя императора приняли старообрядцы монаршее благоволение. Но преосвященный Амвросий выдал им через Дмитрия Федорова указ из походной своей конторы и “объявление”, которые не соответствовали высокомонаршей воле и даны были “в противность” их просьбы а Высочайшее имя. Высочайшим указом (3 июня 1799 года) повелено было преосвященному Амвросию снабжать старообрядцев священниками по их одобрениям, а в сомнениях спрашиваться самого государя. Преосвященный же Амвросий позволил себе, в форме обязательного предписания для старообрядцев, требовать справок о священниках, не только о приходящих вновь, но и издавна у них находившихся, и разрешать им священнослужение, только когда не оказывалось по справке препятствий. Позволил дать “письменное наставление”, т. е. правила, определяющие положение старообрядцев с подчинением общества во всех делах ему, преосвященному. Разрешив священникам все совершать по прежнему, он затем свой указ вытребовал обратно. Потребовал потом от старообрядческого общества письменно возношения молений за императорскую фамилию по “новопечатному уставу…, будем ли мы в ”служении произносить или не будем и как впредь произносить будем”. Получив такой “неожиданный вопрос” от преосвященного Амвросия, противоречащий его прежнему положению, старообрядцы, “с немалым содроганием сердец”, отправили архиепископу письменный ответ, каким образом в их обществах – в монастырях и молитвенных храмах происходит моление за государя и его фамилию. Ответ их Амвросий представил государю. А 22 августа 1799 г. последовал Высочайший указ (“Высокомонаршее благоволение и щедроотеческое снисхождение”!?) прекратить со старообрядцами всякое сношение и оставить их на прежнем положении. Посему и все бумаги возвращены ими Амвросию.

Между тем они приготовили к освящению находящиеся на кладбище молитвенные храмы, каменные и деревянные, истратив на то “знатый капитал”... Вследствие истребования преосвященным Амвросием своих “бумаг” обратно, в старообрядческих обществах произошло “разглашение”, будто государь учиненные милости возвратил в свои недра и что теперь старообрядцам по прежнему придется испытывать всякие гонения и утеснения. Образовалась небольшая партия, не совершенно единомысленная всему обществу. Вожаки ее подговорили нескольких старообрядцев других толков, пользуясь их слабоумием или неведением и обратились к митрополиту Платону, прося устроить им церковь на условии 16 пунктов, “умышленно” умалчивая о месте для такой новой церкви. М. Платон свое мнение об устроении церкви с мнением консистории и благочинных представил в Правительствующий (“Святейшим” не называют!) Синод. Число подписавших к прошению м. Платон в доношении выставляет до 250, основываясь “единственно” на показаниях просителей; в действительности их только 72: чтобы составить 250, нужно считать и малолетних детей. В заключение м. Платон просит разрешения устроить новую церковь на Рогожском кладбище.

В виду изложенных обстоятельств, общество старообрядцев доверяет Дмитрию Федорову войти, куда следует, с разъяснением, какая будет “обида” и “огорчение” для кладбищенских старообрядцев, если малое число не единомысленных им просителей, принадлежащих к разным толкам, достигнет устроения церкви на кладбище не на том положении, на каком общество их пребывает уже 30-й год; если кладбище, на устройство которого истрачены большие суммы, поступит в распоряжение московского митрополита. Пусть просители, как “разномненцы”, не будут допущены на кладбище, а, как соединяющиеся с великороссийской церковью, пусть ищут себе иного места, в тех великороссийских церквях, которых в Москве немало: это “приличнее для них и его высокопреосвященства”. Во вторых, общество просит Дмитрия Федорова ходатайствовать о разрешении освятить приготовленный для священнодействия молитвенный каменный храм на кладбище пребывающим у старообрядцев священникам, и число которых по желанию может быть увеличено на сей раз приглашенными (“на общественном коште”) с Иргиза и из Стародубья священнослужителями⁹²⁹.

Государь не удовлетворил прошения старообрядцев всецело. Старообрядцы не получили позволения освятить рогожскую свою часовню, не восстановили прерванных сношений с государем, в целях лучшего обособления и устройства своего общества на чисто раскольничьих принципах. Но намерениям партии, искавшей единения с церковью, они воспрепятствовали. От 21 сентября 1800 г. генерал-прокурор Обольянинов сообщал архиепископу Амвросию Высочайшую волю, “чтобы старообрядцы оставлены были в прежнем их положении и в обряды их не вмешиваться, а представление Московского митрополита об освящении их церкви оставить без всякого действия”. Высочайшее распоряжение мотивировано изъясненным во всеподданейшем прошении несогласием самих старообрядцев на освящение рогожской церкви по представлению м. Платона⁹³⁰.

Исполнив Высочайшую волю⁹³¹, преосвященный Амвросий решил выяснить перед государем истинный ход дела о московских старообрядцах, извращаемый партией, не желавшей единения с церковью. Вполне согласно с документами пр. Амвросий писал о прошении помянутых старообрядцев открыть для них церковь на началах 16 пунктов и об отношении к сему прошению митрополита Платона. При этом пр. Амвросий оттенял неправильность старообрядческой доверенности Дмитрию Федорову в передаче донесения м. Платона относительно места для новой церкви. “Ежели, заявлял пр. Амвросий, излагая заключение из доношения м. Платона, дозволено будет просителям дать церковь, то чтоб оную (не освятить, как ныне утруждавшие Высочайшую Его Императорского Величества особу прошением своим старообрядцы прописывают а “устроить повелеть по настоятельному их прошению на нынешнем их в Москве кладбище”. Далее пр. Амвросий изображал положение дела о московских старообрядцах в Св. Синоде: предполагавшееся синодальное решение удовлетворить желаниям просителей церкви у м. Платона, неокончательность этого решения и, наконец, совершенную отмену его, вследствие Высочайшего повеления от 21 сентября 1800 г. Принимая же во внимание указ 1798 г. 12 марта и существовавшее фактическое применение его: на основании сего указа открыты старообрядческие церкви с законным священством в Нижнем Новгороде, Твери, Торжке, Курске и даже в самом Петербурге, пр. Амвросий от лица Св. Синода испрашивал и для московских старообрядцев Высочайшего дозволения “на устроение церкви, кроме Рогожского кладбища, в другом удобном месте, где пожелают”⁹³².

К изложенному отношению пр. Амвросий приложить копии с прошения московских старообрядцев и резолюции на него м. Платона, для лучшего усмотрения истины. Все эти бумаги предназначались для всеподданнейшего донесения.

Помимо указанного отношения с приложениями, пр. Амвросий “признал за нужное” отправить генерал-прокурору еще особую “записку” об обстоятельствах, касающихся московских старообрядцев, не желавших вступать в соединение с церковью. Его собственное желание совпало на этот раз с требованием Обольянинова сообщить (“для примечания”) сведения о старообрядцах, “не приемлющих церквей и священников от архиереев на основании Синодского положения высочайше утвержденного”⁹³³.

Записка⁹³⁴ направлена к уяснению действий крайней партии рогожских старообрядцев. – Старообрядцы, не желавшие единения с церковью, в последнем прошении государю жаловались на утеснения, которые будто бы они испытывали раньше и которые им предстоит претерпевать снова, вследствие незаконных, по их мнению, действий архиепископа Амвросия. Посему пр. Амвросий разъясняет, что всем епархиальным архиереям он объявлял о высочайшей милости, касавшейся старообрядцев, не принимающих церквей и священников на синодском положении; именно, о Высочайшем указе 1798 года, последовавшем через Владимирского гражданского губернатора относительно беглых попов, чтобы архиереи “не сыскивали их через своих подчиненных”, а представляли “всякое за ними наблюдение светскому начальству”. И преосвященный Амвросий уверен в сохранении этого порядка. В противовес ложному изображению отношений пр. Амвросия к московским старообрядцам по указу 3 июня 1799 г., Амвросий кратко говорит о своих определениях, как согласных с помянутым Высочайшим указом, и отмечает истинную причину прекращения с московскими старообрядцами сношений государя. Так как старообрядцы несогласные на единение с церковью, утверждали, будто разделение между ними произведено некоторыми отступниками от их общества, вследствие истребования пр. Амвросием от них обратно бумаг, то пр. Амвросий показывает, что “несогласие” происходило у самих поверенных с своими доверителями и притом такое “великое”, что, “ежели б оного Высочайшего отрешения не последовало, много бы затруднилось и начальство тамошнее”. В доказательство своего замечания пр. Амвросий прилагал в подлиннике письмо к нему Дмитрия Федорова⁹³⁵.

Опровергнув клеветы, преосвященный Амвросий раскрывает истинные намерения крайних старообрядцев, почему они не присоединяются к умеренным, чего домогаются и почему оказывают противодействие просящим церкви у м. Платона. Причину, по которой старообрядцы, подававшие прошение на Высочайшее имя об устройстве у себя церкви, не желают присоединяться к старообрядцам, просящим церкви у м. Платона, пр. Амвросий указывает в существенном различии убеждений обеих партий: одна передана государю и ищет сближения с церковью, другая не хочет ни того, ни другого. Доказательство подозрительных отношений к государю крайних старообрядцев усматривалось из их отношения к форме поминовения царствующего дома, о чем сказано было Амвросием раньше, и потому о нем вновь он не говорит. Для показания же их глумления над церковью, обидного для православных, пр. Амвросий останавливается на “исправе”, употребляемой ими при принятии священников не только беглых, но даже определяемых архиереями (разумеется определения самого Амвросия). В отношении цели стремлений крайних московских старообрядцев, пр. Амвросий повторяет известное нам. Он дает понять, что замыслы старообрядцев направляются к устройству самостоятельной церкви на раскольничьих началах, для чего и сооружена ими обширная каменная часовня.⁹³⁶ Чтобы показать незаконность просьбы об освящении часовни, он выводит на справку незаконность самого построения ее: начатая “самовольно” и возбуждавшая подозрение своими размерами относительно намерений строителей постройка была воспрещена Именным указом⁹³⁷. Старообрядцы, присоединявшиеся к церкви, отделяясь от крайних рогожских ревнителей старины, уменьшали и ослабляли их общество, нанося таким образом сильный удар намерениям попечителей кладбища. Поэтому тянувшие к церкви старообрядцы подвергались оклеветаниям от своих противников. Подрывая силу прошения старообрядцев, “непримиримых с церковью”, разоблачением их истинных намерений, пр. Амвросий в заключение приводит уверение старообрядцев, присоединявшихся к церкви, что “ежели те церквей на своих основаниях иметь не будут, то скоро большая часть их присоединиться к ним”.

Дополнением к изложенным сведениям о старообрядцах послужило частное письмо одного из виднейших просителей единения с церковью, московского купца 1-ой гильдии Григория Александрова к петербургскому своему собрату, некоему Василию Алексееву. Тут Григорий Александров изобличает клеветы Дмитрия Федорова на просителей церкви у м. Платона, будто к прошению подписались не старообрядцы и не прихожане Рогожского кладбища. “По чистой совести” он уверяет, что, за исключением одного, пожелавшего присоединиться к их намерениям, просители все члены Рогожского кладбища. Старообрядцами состоят издавна; у некоторых предки даже со времен Петра I платили двойной оклад; на то они имеют квитанции. Как прихожане кладбища, они тратили на нужды его большие суммы. Малое число подписавшихся под прошением митрополиту Платону он объяснял теми насильственными воздействиями кладбищенских хозяев, не желавших подписаться, о которых замечено раньше: непозволением священникам являться к ним ни с какими требами. Зная по слуху о предположении Св. Синода утвердить представление м. Платона, Григорий Александров выражает надежду, что и государь император позволит им устроить просимую церковь, если не на кладбище, то в другом месте: “хотя и знатная сумма дана на кладбище на разные утвари, но Бог с ним, мы согласны и в Москве или готовой где или вновь выстроить”. Письмо Григория Александрова Василий Алексеев передал преосвященному Амвросию, а последний препроводил его к генерал-прокурору. Обольянинов же представил письмо государю⁹³⁸.

Донесение преосвященного Амвросия о старообрядцах, просивших церкви у м. Платона, государь принял “с высочайшим милосердием”. Но, прежде окончательного решения, он пожелал видеть подлинник прошения старообрядцев. Посему генерал-прокурор потребовал от петербургского архиепископа немедленной доставки к нему подлинного прошения, с тем же “нарочным”, с которым Обольянинов извещал Амвросия о желании государя. Теперь, когда выяснились клеветы Дмитрия Федорова, и Обольянинов начинает осторожнее относиться к докладам по церковным вопросам. Он предлагает преосвященному Амвросию дополнить “особо” свое мнение, если он, Амвросий, находит то нужным, “дабы на случай решения” Обольянинов мог соображаться церковным поставновлениям⁹³⁹”.

Рисунок 3. Григорий Александров

Преосвященный Амвросий о Высочайшем изволении известил синодального обер-прокурора с тем, чтобы тот приказал немедленно сыскать в канцелярии Св. Синода требуемое дело и прислать к нему⁹⁴⁰. 7 октября в 4 часа утра получил приказание обер-прокурора обер-секретарь Савицкий, а в 6 часов требуемое дело было отослано им уже в Невскую лавру к архиепископу. Однако обер-секретарь оговаривался: быстрее выполнить предписание обер-прокурора он никак не мог за нескорым отысканием того, у кого дело и за разведением моста⁹⁴¹. В тот же день преосвященный Амвросий препровождал к генерал-прокурору “все дело от Московского преосвященного присланное”, с объяснением: прошение московских старообрядцев представлено Св. Синоду в копии, а подлинник, по существующему порядку, остался в Московской консистории; о немедленной присылке его Амвросий обещался писать с первой же почтой⁹⁴².

Так как государь выразил желание видеть собственно подлинник прошения старообрядцев, то синодальное дело о московских старообрядцах, как не содержавшее требуемого подлинника, было возвращено генерал-прокурором обратно пр. Амвросию, с замечанием, чтобы “оригинальное прошение старообрядцев за их подписанием” было доставлено ему для доклада государю, как только оно будет получено. При этом Обольянинов снова обнаружил осторожное отношение к санкционированию положения о старообрядцах. Он просил архиепископа Амвросия уведомить его, “не имеет ли Святейший Синод чего-либо вопреки или несогласного с прошением старообрядцев или не предполагает ли чем-нибудь замечаний митрополита пополнить”.⁹⁴³ В Св. Синоде уже было выработано определение от 24 августа 1800 года. Поэтому преосвященный Амвросий отправил его к генерал-прокурору (октября 8) в ответ на помянутое затребование. А 9 октября обер-секретарь извещал обер-прокурора как о возвращении “вчера в 3 часа пополудни” петербургским архиепископом представления м. Платона о старообрядцах, так и об отсылке к петербургскому преосвященному для отправления в Гатчину неподписанного Св. Синодом определения о даче церкви московским старообрядцам, которое, по переписке набело, было отправлено архиепископу в тот же день, т. е. 8 октября⁹⁴⁴.

В ответ на желание государя императора преосвященный Амвросий потребовал от московского викария, епископа Серафима, подлинного прошения искавших союза с церковью старообрядцев⁹⁴⁵. Серафим получил письмо архиепископа 15 октября “в половине четвертого часа по полудни”. Ответить с первой же почтой не оставалось никакой возможности; почта отправлялась в 9-м часу, а нужное дело следовало привезти еще из Троицкой лавры, чего скоро нельзя было выполнить в осеннее бездорожье. Зная, что “по тяжелой почте легких писем не принимают и опасаясь дожидаться следующей легкой почты, дабы не сделать промедления в деле, по Высочайшей воле требуемом”, преосвященный Серафим испытывал крайнее недоумение и страх. К счастью, он узнал (тут только), что письма отправляются еще по особенному эстафету. С этим эстафетом (16 октября 1800 г.) викарий московского митрополита и отправил требуемый подлинник прошения старообрядцев. Архиепископ Амвросий получил его 22-го октября в 9-м часу утра и в тот же час отправил его в канцелярию генерал-прокурора⁹⁴⁶.

Государь жил в Гатчине. Там находился и генерал-прокурор. 25 октября Обольянинов потребовал доставить к нему “поскорее прошение Московских старообрядцев за собственноручным их подписанием со всеми документами к оному принадлежащими так, чтобы оно завтра к докладу непременно поспело”⁹⁴⁷. Однако Высочайшее рассмотрение просьбы старообрядцев последовало не 26, а 27 октября. Государь собственноручно написал на подлинном прошении: “быть по сему”⁹⁴⁸. При этом император выразил желание возвратить конфирмованное подлинное прошение старообрядцам, как “для большего впечатления в сердца их неограниченного милосердия” монарха, так и “для возбуждения в них желания к сближению или соединению их с церковью”⁹⁴⁹. В то же время последовал Высочайший именной указ на имя Синода об устроении церкви для московских старообрядцев на основании представления митрополита Платона и о дозволении устроять старообрядческие церкви и “впредь на подобном основании”⁹⁵⁰.

Высочайший указ об устроении старообрядческих (единоверческих) церквей, вместе с подлинным прошением старообрядцев, препровождены были генерал-прокурором арх. Амвросию от того же 27 октября⁹⁵¹. А от 28 октября Амвросий предлагал Св. Синоду для исполнения о последовавшем Высочайшем соизволении, относительно устроения единоверческих церквей на основании положения м. Платона и желания императора Павла касательно подлинного прошения московских старообрядцев,⁹⁵² извещающая о том и генерал-прокурора⁹⁵³.

По содержанию предложения арх. Амвросия, Св. Синод постановил в заседании от 29 октября 1800 года послать указ преосвященному Московскому Платону о Высочайшем соизволении на его представление относительно устроения церкви для старообрядцев, препроводив при нем подлинное высочайше конфирмованное прошение старообрядцев, для выдачи просителям из консистории под расписку, с внушением о неограниченном монаршем милосердии к ним. В виду Высочайшего соизволения на учреждение единоверия на основании мнения м. Платона, Св. Синод оставлял уже без всякого действия свое журнальное определение от 24 августа, принимая таким образом и относительно беглых попов мнение м. Платона⁹⁵⁴. Об исполнении Высочайшего изволения относительно представления м. Платона об учреждении единоверия Св. Синод доносил государю всеподданнейшим рапортом и от 31 октября извещал о своих действиях генерал-прокурора⁹⁵⁵.

Высочайше утвержденное положение м. Платона относительно единоверия Св. Синод считал достаточным настолько, что признал его общеобязательность для единоверческих церквей, как открытых ранее 1800 г., так и впредь могущих открываться. Изменение в нем он не находил нужным допускать, разве что могло послужить “к вящему с православной церковью соединению” старообрядцев. В этом смысле были разосланы Св. Синодом по всем епархиям печатные указы от 6 февраля 1801 г. с приложением копий с пунктов прошения московских старообрядцев м. Платону и мнений на них м. Платона. Подобный указ получил и московский святитель. Он написал на нем: “отослать в консисторию для исполнения”⁹⁵⁶.

Между тем Дмитрий Федоров, воспрепятствовав открытию единоверческой церкви на Рогожском кладбище по представлению м. Платона, в октябре 1800 г. подавал еще прошения государю императору, опять добиваясь от Высочайшей власти осуществления заветных раскольничьих намерений рогожцев касательно церковного устройства. В одном из этих прошений он, в качестве поверенного от старообрядцев, ходатайствовал о Высочайшем определении к старообрядцам в Москву и Петербург нескольких священников⁹⁵⁷, “которые по узнанию старообрядцев состоят поведения доброго и хорошего”⁹⁵⁸.

Какого числа подано Дмитрием Федоровым прошение о священниках, из прошения не видно, равно не видно и того, какой исход оно имело. Отсутствие на прошении надписи Обольянинова служит показателем, что генерал-прокурор или не нашел нужным докладывать о нем государю, или же докладывал одновременно с другим прошением того же Дмитрия Федорова от 7 октября 1800 г.

В этом последнем Дмитрий Федоров захватывает большее число старообрядческих обществ, чем в предшествующем прошении. Вместе с ходатайством о московских и петербургских старообрядцах, он просит о старообрядцах весьма многих других мест русского государства. На Высочайшее рассмотрение он представляет две ведомости. В одной указывает, в каких местах потребно открыть старообрядческие церкви, в другой – перечисляет уже существующие у старообрядцев в разных местах церкви и монастыри. Церквей к открытию предназначено Дмитрием Федоровым 56. Из них три для Рогожского кладбища: теплая, холодная и одна еще при женском старообрядческом монастыре. Священников для Рогожского кладбища проектировано семь⁹⁵⁹. Для петербургских старообрядцев Волковского кладбища назначена одна церковь и один священник⁹⁶⁰. Одна церковь и один священник⁹⁶¹ указан для старообрядческого кладбища при селе Ильинском, Гуслицкой волости. Остальные церкви предположены в самых разнообразных местах – от Архангельского до Астрахани, от керженских скитов до Николаева на реке Буге. Кроме открытия церквей, Дмитрий Федоров ходатайствовал об открытии одного монастыря в области войска Донского, в урочище Грушевого Боярака, близ Пятиизбянской станицы. Перечисляемых в другой ведомости, существовавших у старообрядцев церквей – монастырских и приходских, в ведомости показано 36. Это церкви раскольничьих монастырей и слобод Черниговской губернии, иргизских монастырей и посадов Белоруссии. У частных лиц помянуто две церкви: в г. Вольске, в доме именитого гражданина Василия Злобина, полотнянная и в Москве, в доме самого Дмитрия Федорова⁹⁶².

Представляя ведомости, где необходимы для старообрядцев церкви, Дмитрий Федоров ходатайствовал о высочайшем позволении на открытие их. Для новооткрываемых церквй он просил выдать древние антиминсы, освященные до патриарха Никона; а освящать новые церкви разрешить священнослужителям, находящимся у старообрядцев в Москве, Стародубье, на Иргизе и в других местах. Как новооткрываемые церкви, так и существующие уже у старообрядцев Дмитрий Федоров просил государя принять под свое “отеческое покровительство” и “милостивейшее правление”.

С открытием новых церквей в намеченных пунктах, старообрядцам, по излагаемому проекту, представлялось право записаться к ближайшей церкви, чтобы таким образом образовать правильные приходы. В последних все требы должны были исправлять приходские священники “по обряду и обычаю древней церкви”. “В сходственность узаконенного порядка”, старообрядческие священники обязывались вести записи совершаемым ими требам в метрических книгах, которые должны быть при каждой старообрядческой церкви. На основании метрических записей, священникам позволялось выдавать старообрядцам, по их нуждам, “письменные свидетельства”, за подписью своей и избранного поверенного. Метрические книги предписывалось священникам отсылать в духовные консистории, для удостоверения перед правительствующим Синодом действительности совершения у старообрядцев христианских треб: крещения, бракосочетания и т. д. За небытие на исповеди старообрядцы подвергались установленному законом штрафу. Высказывалось только пожелание прекращения этого “угнетения” совести старообрядцев – желание уничтожения штрафа как не составляющего значительного подспорья государственной казне. Ближайшее наблюдение за приходскими священнослужителями вверялось нарочито избираемым из благоговейных иереев благочинным по два на каждые четыре церкви⁹⁶³. Надзор же за благочинными поручался поверенному старообрядцев, который о вредных и соблазнительных поступках священнослужителей получал право доносить непосредственно самому государю, “без всякой утайки и излишнего примесу, по самой сущей справедливости”⁹⁶⁴, а в сущности, за отсутствием необходимого контроля, по руководству своих личных соображений.

Таким образом старообрядцы снова ходатайствовали о самостоятельной церковной организации старообрядческих обществ, с объединением их под управлением одного поверенного, входящего в сношение по делам общества с Высочайшей властью и имеющего надзор за всеми старообрядческими церквями через благочинных.

Об особом старообрядческом епископе, о чем они хлопотали раньше, в изложенной просьбе не упоминалось. Предшествующие неудачи побудили старообрядческих ходатаев отказаться от мысли о самостоятельном епископе: вместо первенства представителей московских старообрядцев над всеми поповцами и лучшего удовлетворения раскольничьим религиозным нуждам через приобретение самостоятельного епископа, у старообрядцев первым лицом оказался член Св. Синода архиепископ Амвросий, к ним не переходивший и издававший предписания, обязывавшие их к соблюдению единения с православной церковью, вопреки желанию просителей. Заботясь об организации всей поповщины, с выделением особого значения своих выборных, на этот раз своего поверенного (которым, кончено, рассчитывали быть виднейшие из рогожских раскольников, вроде Обертышева или Дмитрия Федорова), старообрядцы в отношении иерархии удовлетворялись уже ходатайством о признании только законности пребывания у них беглых попов и дьяконов.

Чисто раскольничьи стремления поповцев в изложенной просьбе выступали с ясностью, не оставлявшей места недоразумению, оправдывая с решительностью верность взгляда м. Платона на преступность намерений этой части старообрядцев и окончательно утверждая справедливость отрицательного отношения Платона с самого начала к крайней партии рогожских ревнителей старины.

Смысл просьбы очевиден был и для Высочайшей власти, особенно после разъяснения архиепископа Амвросия. Посему Высочайше повелено было старообрядцам в просьбе отказать. Отказ мотивирован был несогласностью просьбы с постановлениями церкви и незаконностью ходатайства одного поверенного за всех старообрядцев, от которых полномочий Дмитрий Федоров не имел⁹⁶⁵.

Старообрядцы – Дмитрий Федоров с своими товарищами, Обертышевым⁹⁶⁶ и другими, не удовлетворились отказом. Они стали домогаться личной аудиенции у государя. Последнее однако им не удалось. В бумагах Государственного Архива рукой Обольянинова написано: “доложено октября 12 дня 1800 года. Гатчина Ответствовать, что быть им к Государю Императору нет надобности”⁹⁶⁷.

Постепенное разоблачение клевет Дмитрия Федорова, через отношение и записку преосвященного Амвросия от 26 сентября и через письмо Григория Александрова, имело печальные последствия для его личной участи. Государь император повелел Дмитрия Федорова посадить в Равелин Петербургской крепости⁹⁶⁸. Дмитрия Федорова вытребовали к генерал-прокурору и отправили в тюрьму⁹⁶⁹.

Таков был исход ходатайств Дмитрия Федорова иб устроении самостоятельной старообрядческой церкви для него самого, рассказанный нами для большей полноты картины события, участие в котором пришлось принимать м. Платону. Для старообрядцев же последствия не ограничились одним отказом их стремлениям. Выяснение их намерений вызвало строгие высочайшие повеления, которые под конец неожиданно приняли направление против единоверцев вместо раскольников. Митрополит Платон при этом, в силу своего положения главного блюстителя интересов церкви в Московской епархии, тоже должен был принимать некоторое участие, хотя роль его тут являлась пассивной.

Из истории ходатайств Дмитрия Федорова в 1799 г. известно, что прекращение сношений государя с московскими старообрядцами произошло из-за возношения при богослужении царствующей фамилии по точной форме старопечатных книг. Вопрос о форме поминовения государя старообрядцами продолжался и после того. По поводу донесения коломенского комиссара Наумова о беглом попе Никите в 1800 г. от старообрядцев требовалось возношение имени государя по синодальной форме с титулованием императора “благочестивейшим и благоверным”⁹⁷⁰. Эта форма сообщена была московском митрополиту с тем, чтобы он передал ее гражданскому начальству в Москве, для введения в фактическое действие у старообрядцев. Московский военный губернатор и сам имел предписание относительно формы поминовения государя старообрядцами при богослужении. Предписанием он обязывался сообщить о введении ее высокопреосвященному митрополиту. В этих видах граф действительно писал митрополиту особое отношение. Из него мы узнаем, что, получив синодальную форму возношения имени государя от викария Московской митрополии, преосвященного Дмитровского Серафима, граф поручил раздать экземпляры ее старообрядцам –- в Москве обер-полицеймейстеру, живущим в остальных местах губернии – гражданскому губернатору Аршеневскому. При этом граф так объяснял перед высокопреосвященным митрополитом приемы своих действий: “как Вашему Высокопреосвященству известно, сколь преданы они своим обрядам и какое впечатление делает в них малейшая перемена оных, то нужным я поставил отличнейшим из здешних старообрядцев лично о сем объявить и при всех представлениях и ссылках их на старинные книги разными внушениями до того довести, что они те формы без всяких насильственных средств приняли, в получении оных и в слышании и исполнении вышепомянутой Высочайшей воли обер-полицеймейстеру дали подписку за рукоприкладством 35 человек из собратий своих почетнейших”⁹⁷¹. Рапортов же от губернатора относительно исполнения им Высочайшего повеления к тому времени граф еще не успел получить⁹⁷².

В ответ на изложенное извещение преосвященный Платон писал кратко. – “Сиятельнейший Граф, Милостивый Государь Мой! – Почтенное писание Вашего Сиятельства, коим извещаете о принятии раскольниками формы, как возносить имя Государя Императора, я получил и за оное благодаря, молю Бога, да сих заблуждающих приведет в совершенное со святой церковью соединение”⁹⁷³.

Затем далее, результатом выяснившихся убеждений старообрядцев, во главе которых стоял Дмитрий Федоров, было Высочайшее повеление от 1 ноября всем губернаторам, в числе их и главноуправляющему Московской губернией, о неослабном наблюдении за поведением старообрядцев и неукоснительном уведомлении верховной власти в случае замеченного какого-либо повода к соблазну или обнаружения неповиновения власти⁹⁷⁴. Но на защиту раскольников явилось московское гражданское начальство. В ответ на Высочайшее повеление от 1 ноября граф Салтыков уверял Обольянинова, что “никакое непозволенное предприятие” старообрядцев “без внимания и преграды оставлено не будет”, успокаивая генерал-прокурора относительно политической благонадежности раскольников. “Старообрядцы, писал граф Обольянинову, как в Москве, так и в губернии здешней живут толь тихо и спокойно и в таком начальству повиновении, что об них до известного вашему Высокопревосходительству представления, кроме как по одному имени, а тем менее о каковом-либо неповиновении, или излишнем умствовании и слышно не было”. Доказательство верности своих слов он видел в принятии ими синодальной формы возношения имени государя без “малейших непозволенных движений”⁹⁷⁵. Подобным же образом и обер-полицеймейстер заявлял, что к исполнению Высочайшей воли им приняты всевозможные меры и что он не замедлит уведомить генерал-прокурора, если что-либо воспоследует преступное со стороны раскольников, но только “по сие время еще ничего такого противного не замечено” им, несмотря на многочисленность старообрядцев в столице⁹⁷⁶.

Отзывы представителей гражданской власти в Москве имели неожиданные последствия. От 14 ноября 1800 г. Обольянинов сообщал Салтыкову и Эртелю, “чтоб употреблено было наблюдение за старообрядцами в имении церквей и священников только тем, коим по Высочайшей воле под ведением епархиальных Архиереев дозволено и Высочайшая конфирмация на поднесенном прошении Московских старообрядцев утверждена собственноручно”⁹⁷⁷.

На основании отношения генерал-прокурора с приведенным содержанием, Салтыков обратился к митрополиту Платону с требованием уведомить его о содержании высочайшей конфирмации, если она получена и о собственных распоряжениях высокопреосвященного относительно старообрядческих церквей и священников, коих знать имена Салтыков находил нужным для себя⁹⁷⁸. Платону, конечно, ничего более не оставалось, как удовлетворить требованию военного губернатора. “Дело о дозволении иметь старообрядцам Московским церковь и священника, писал графу митрополит, находится в Консистории. Почему я требование Вашего Сиятельства и препроводил к Преосвященному Серафиму, дабы Его Преосвященство по оному надлежащее Вашему Сиятельству доставил сведение”⁹⁷⁹.

Обращаемся к дальнейшей деятельности м. Платона собственно по устроению единоверческой церкви в Москве. По получении сведений о Высочайшей конфирмации своего представления о старообрядцах, митрополит Платон должен был позаботиться прежде всего о храме для новоприсоединявшихся. Старообрядцы, как бывшие прихожане Рогожского кладбища, просили освящения для себя Рогожской каменной часовни. Соответственно их просьбе, Платон в своем представлении в Св. Синод, как мы видели ранее, ходатайствовал об устроении церкви для присоединявшихся старообрядцев на Рогожском кладбище, не упоминая впрочем о каменной часовне. Известно нам далее, что по прошению Дмитрия Федорова в сентябре 1800 г. высочайше повелено было представление митрополита Платона об освящении Рогожской каменной часовни оставить без всякого действия, хотя в ту пору еще и не было такого ходатайства. Помянутое Высочайшее повеление осталось неизвестным московскому архипастырю. Ему не было сообщено о нем ни официально, ни, очевидно, частно, старообрядцами, теперь единоверцами, которые, как видно из письма Григория Александрова к Василию Алексееву⁹⁸⁰, знали о последствиях прошения Дмитрия Федорова. Неведением положения вопроса о Рогожской часовне объясняется отношение м. Платона к Салтыкову об отводе для единоверцев помянутой часовни. Салтыков сам находился в таком же неведении относительно Высочайшего распоряжения об устроении единоверческой церкви на Рогожском кладбище, как и м. Платон. Но военный губернатор уже по собственному побуждению обнаружил сочувствие раскольникам. Ходатайству преосвященного митрополита Салтыков отказал. Мотив отказа у него был благовидный: опасение за враждебные столкновения между старообрядцами, присоединявшимися к церкви и остававшимися в заблуждении, которые могли возникнуть, “вследствие, отнятия часовни”, и сопровождаться нарушением общественной тишины. Осторожность в действиях, касавшихся старообрядцев, граф тем более признавал необходимой, что секретными отношениями препоручалось ему иметь за старообрядцами “наиприлежнейшее смотрение и в случае малейших их движений представлять”. Посему граф считал первым своим долгом “предупреждать всякие поводы, к тому их побудить могущие”. В действительности, конечно, отнятия часовни здесь не происходило: часовня одинаково принадлежала тем и другим старообрядцам. Справедливость же требовала правильного раздела между двумя группами владельцев места и построек. Если м. Платон в своем ходатайстве за интересы единоверцев мог руководиться мыслью, что у рогожских раскольников, помимо каменной часовни, останется довольно из общего имущества, то Салтыков полным отказом ходатайству митрополита явственно нарушал права личной собственности одной группы лиц в пользу другой. Вместо законного удовлетворения таким или иным способом претензий единоверцев на каменную часовню⁹⁸¹, Салтыков предлагал митрополиту (“не угодно ли будет Вашему Высокопреосвященству”!) “дать сему небольшому сословию новообращающихся” церковь упраздненного Миусского кладбища или одну из малоприходных ближе к Камер-Коллежскому валу, “на что они конечно будут согласны”, добавлял граф с оттенком презрительности к единоверцам и неприязненного чувства к защитнику их интересов⁹⁸².

Одновременно с отказом м. Платону Салтыков отправил донесение государю по вопросу о церкви для новообращавшихся московских старообрядцев; написал о том же и генерал-прокурору, прося его “содействия”. Всеподданнейшее донесение графа направлено было к тому, чтобы испросить “Высочайшего благоизволения” на отведение единоверцам для богослужения какой-либо малоприходной в Москве церкви или церкви упраздненного Миусского кладбища, где единоверцы могли бы и погребаться. При этом граф упоминал о требовании московского митрополита передачи единоверцам Рогожской каменной часовни, о своем отказе ходатайству Платона и о мотиве отказа, – опасений вражды между старообрядцам и нарушения общественной тишины⁹⁸³. В письме же генерал-прокурору Салтыков мотивировал свой отказ Платону тем еще, “чтоб … Его Величества имя точно по синодально форме возносящим дать некоторую отраду, которой они не достойны, тем паче что и попы⁹⁸⁴, без позволения духовного начальства у них бывшие, по Высочайшему повелению оставлены”⁹⁸⁵. Как будто бы возношение имени государя по требуемой форме могло служить основанием для причинения обиды единоверцам, как будто этим возношением раскольники делали одолжение государству, уполномочивавшее их на попрание имущественных прав единоверцев и как будто единоверцы отказывались возносить имя государя по требуемой форме! От правительства государства, где господствующим признается православное исповедание веры, естественнее было бы ожидать покровительства сближающимся с церковью, чем отдаляющимся от нее; от Салтыкова – единоверцам, а не раскольникам. Милость же, оказанная государем раскольникам относительно трех попов опять по представлению московских властей (Салтыкова и Эртеля), само собой понятно, не могла служить основанием для нового снисхождения, тем более не безразличного для интересов других лиц. Вообще, доводы, представленные Салтыковым, не доказательны; своей неосновательностью они обнаруживают только пристрастное отношение начальника губернии к раскольникам.

Рисунок 4. План №1

Что же касается исхода донесения Салтыкова, то он наперед определялся ранее состоявшимся Высочайшим повелением относительно Рогожской часовни по поводу прошения Дмитрия Федорова и всеподданнейшим донесением архиепископа Амвросия об устроении церкви где-либо, помимо Рогожского кладбища, для изъявлявших желание присоединиться к православию согласно собственному их желанию. При таком состоянии вопроса в высших правительственных сферах о месте для единоверческой церкви, являлось совершенно последовательным Высочайшее утверждение представления Салтыкова об отводе для единоверцев малоприходной церкви ближе к выезду из Москвы или церкви упраздненного Миусского кладбища. В этом смысле Салтыков получил Высочайший рескрипт в ответ на свое донесение и отношение генерал-прокурора⁹⁸⁶. О Высочайшем повелении Салтыков сообщил преосвященному митрополиту, прося его уведомить о последующем⁹⁸⁷.

Уведомлением м. Платон не замедлил. Он отвечал графу, что писание его сиятельства препроводил к преосвященному Серафиму “для надлежащего исполнения”⁹⁸⁸. А Салтыков в тот же день извещал Обольянинова все еще с радостным чувством, что он “отнесся с препровождением с донесения копии к преосвященнейшему Митрополиту Платону, для должного по сему с его стороны исполнения”⁹⁸⁹. Однако плану графа относительно места для единоверческой церкви не суждено было осуществиться. Последовали преграды, несмотря на высочайшую апробацию проекта. Причина лежала в ложном основании проекта. Граф выбирал место для единоверческой церкви по личному своему соображению, не справляясь с желанием тех, для кого предназначалась церковь. Проектируемые же графом места имели существенное неудобство для единоверцев: крайнюю удаленность от их жилищ, затруднявшую посещение богослужения, особенно совершаемого в ночное время. Поэтому единоверцы не приняли предложения графа. Они предпочли устроить церковь на усадьбе, принадлежавшей “по крепости” некоторым из представителей своего общества. Избранное ими место находилось в Рогожской части, за Салтыковым мостом, о составляло собственность купцов – Дмитрия Ямщикова, Филиппа Шелапутина, Григория Александрова и Осипа Андреева. Для церкви единоверцы предназначали готовый дом на указанной усадьбе, фасадом выходивший на улицу⁹⁹⁰.

С просьбой освятить этот дом они обратились к московскому архипастырю. Преосвященный Платон отозвался на нужды общества. От него последовала резолюция: “устроить в нем церковь на время, доколе от них или особая открытая сооружена, или какая из готовых испрашиваема будет”⁹⁹¹. В силу резолюции митрополита, преосвященный викарий распорядился “освятить в доме церковь”. Копия с его дозволения стала известна обер-полицмейстеру Эртелю. Эртель представил ее графу. Граф тоном начальника потребовал объяснения от преосвященного Серафима, так как, писал граф, “отвод старообрядцам для церкви места по Высочайшему Государя Императора ко мне последовавшему повелению зависит от меня, о чем из предписания Высокопреосвященного Митрополита Платона и Вы, Милостивый Государь мой, не безызвестны”⁹⁹². Преосвященный Серафим дал ответ, кем избрано место для церкви и кем разрешено устроить на нем единоверческую церковь⁹⁹³. На этом вопрос и окончился. Церковь, благодаря покровительству м. Платона новоприсоединившимся, была открыта на указанной усадьбе, в доме владельцев ее, и освящена в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы⁹⁹⁴.

Рисунок 5. Современный вид единоверческих храмов в Москве у Салтыкова моста

Удовлетворивши единоверцев в отношении церкви, преосвященный Платон должен был позаботиться о выборе священника для них. Здесь московскому архипастырю, согласно 2-му пункту положения об единоверии, следовало сообразоваться с собственными желаниями присоединившихся на высочайше утвержденных началах. Выбор единоверцев пал на московского священника церкви Николы Гастунского, Иоанна Петровича Полубенского. Возможно, что взявший под свое особое попечение юное стадо архипастырь сам же умелой рукой и направил выбор на Полубенского, как вполне отвечавшего потребностям новообразовавшегося общества. Это был человек достаточно образованный, просвещенных взглядов, с запасом житейской опытности, отличавшийся безукоризненным поведением и уже обнаруживший пастырский такт. Полубенский окончил курс в Тверской семинарии. Посвященный во священника в имение графа Чернышева (Волоколамского уезда, Переяславской епархии), он в течение 4-х летнего своего служения в Волоколамском уезде проходил должность закащика над церквями и духовенством г. Волоколамска и Волоколамского уезда, состоял депутатом по уголовным делам, присутствовал в Волоколамском духовном правлении в качестве второго члена его. В Москву перешел (1781 г.) по просьбе прихожан церкви Николая в Покровском и состоял при этой церкви 15 лет. Овдовев (1793 г.), он хотел принять иночество в Вифанском монастыре, но стесненные семейные обстоятельства вынудили его через три месяца оставить свое намерение. После того Полубенский священствовал в том приходе, с которого получил приглашение к единоверческой церкви⁹⁹⁵. В то время ему было около 42 лет⁹⁹⁶. Полубенский знал французский язык, так что мог пользоваться книгами, написанными на этом языке⁹⁹⁷. Сам занимался учеными трудами, преимущественно полемического содержания⁹⁹⁸. Митрополит Платон был высокого мнения об учености Полубенского. За это говорит определение Платоном Полубенского к университетской церкви, хотя это назначение было вскоре отменено, вследствие противодействия директора университета. Имеем и письменный отзыв м. Платона о просвещенности, равно и о высокой нравственности Полубенского, правда из времени после определения Полубенского к единоверческой церкви, однако же по своему характеру сохраняющего полное значение и для более раннего периода. Вот что писал пр. Платон Петербургскому митрополиту Амвросию в декабре 1803 г., по поводу строгого отношения духовной цензуры к одному из сочинений Полубенского: “священника Полубенского единоверческую книгу прочел: не только в ней ничего противного не нахожу, но и должно отдать честь его учености и свободности духа. Говорят, что духовная цензура не пропустила, не знаю почему, а губернатор пропустил. У пастыря же града руки связаны, вот порядок! буду читать другие его томы⁹⁹⁹. Он житья хорошего, добродетели строгой. Дай Бог нам иметь такую духа свободность”¹⁰⁰⁰.

Просвещенность Иоанна Петровича, хорошая нравственная репутация, наконец, снискиваемое им уважение от начальства и прихожан, не случайно, бесспорно, останавливавших свои выборы на нем, в связи с его возрастом служили ручательством, что Полубенский оправдает ожидания от него, сумеет рассеивать не всецело еще оставленные единоверцами предубеждения против православной церкви и таким образом воспитывать юную паству в меру возраста совершенна¹⁰⁰¹.

Определивши Полубенского к единоверческой Введенской церкви, митрополит Платон преподал ему в руководство следующее письменное наставление. “Кои доселе в церкви православной находились и тайны ее и требы принимали, от тех прошений не принимать и никак к сей единоверческой церкви не присоединять. Поступать, точно во всем на основании нашего в Святейший Синод представления и высочайше Государем Императором апробированного”¹⁰⁰².

При дальнейшем устроении единоверческой церкви, открывалась нужда в отводе единоверцам места для погребения умерших. И митрополиту Платону пришлось дать главное направление в разрешении вопроса об единоверческом кладбище. Выполнение же его резолюции по обстоятельствам весьма осложнилось и затянулось на не один год.

На первых порах новоприсоединившиеся старообрядцы хотели хоронить умерших своих родственников на том же Рогожском кладбище, на котором покоился прах их предков. Но оставшиеся в расколе старообрядцы не допустили их к тому¹⁰⁰³. Граф Салтыков указывал единоверцам для погребения Миусское кладбище. Но им единоверцы не могли воспользоваться, вследствие удаленности его от их домов¹⁰⁰⁴. В результате, по словам единоверцев, наблюдались случаи, когда умершие их, “вопреки всем, когда -либо бывшим слухам, перевозимы бывали с места на место и погребались после многих ходатайств и продолжении времени”. Преосвященный Платон вошел в положение единоверцев. Впредь до окончательного выяснения вопроса о кладбище, он позволил им хоронить умерших в Покровском монастыре, что в Таганке¹⁰⁰⁵.

Однако и Покровский монастырь представлял для единоверцев большие неудобства. Здесь единоверцы по необходимости нередко встречались, при отправлении своих погребальных обрядов с православными, тоже совершавшими отпевание над умершими. Не вполне освободившись еще от предвзятого мнения о новоисправленных обрядах, они испытывали смущение в своей немощной совести от этой встречи. Немалое затруднение создавалось для них также монастырским положением относительно взносов за право погребения в монастырской ограде: “для недостаточных людей и особливо за умирающих младенцев” этот взнос был “крайне чувствителен”. Знал ли митрополит Платон об обязательности взноса для единоверцев, или единоверцы сами вначале изъявили на него согласие, указаний на то не имеем. Предполагаем однако последнее, по трудности допущения первого: единоверцы непосредственно входили со своими нуждами к м. Платону и потому легко могли прекратить злоупотребление в отношении взносов, если бы оно существовало. Затем Покровский монастырь назначался единоверцам для погребения только на время. Погребенные в нем отделялись от других умерших единоверцев, с отводом постоянного места для единоверческого кладбища. Отсюда затруднительнее становилось будущее поминовение умерших, как похороненных в разных местах (совершение панихид на могилах). Единоверцы не могли не сознавать этого неудобства¹⁰⁰⁶. К тому же Покровский монастырь лежал внутри Камер-Коллежского вала¹⁰⁰⁷, где по именному указу 1770 г. марта 25 погребение умерших воспрещалось¹⁰⁰⁸. Правда, в некоторых монастырях, в том числе и Покровском, оно дозволялось¹⁰⁰⁹. Но мотивы, вызвавшие указ 1770 г., выступали со всей силой при переполнении монастырского кладбища: могло последовать заражение воздуха¹⁰¹⁰.

Итак Покровский монастырь и с точки зрения интересов всего города, и с точки зрения собственных интересов единоверцев не представлял удобств для погребения тел умерших из новоприсоединившихся старообрядцев. Следовало посему подыскивать другое, более подходящее место.

Тут взоры единоверцев невольно остановились опять на Рогожском кладбище, к которому они так привыкли, в котором остались их вклады, остался прах их предков. Теперь, с присоединением их к церкви, прежние их вклады на поминовение и “на содержание веры” не соответствовали уже намерению жертвователей. Посему они признавали справедливым за утрачиваемую собственность на Рогожском получить хотя некоторое удовлетворение в отводе им из обширных земель кладбища места для погребения умерших, если уж не при гробах их предков, то “в отдалении на особом праздном имеющемся месте”¹⁰¹¹. Избираемое единоверцами место для кладбищa, как лежавшее вне Камер-Коллежского вала, вполне соответствовало и требованию Высочайшего указа о московских кладбищах. Намерения московских единоверцев относительно места для погребения своих умерших на Рогожском кладбище тем более представлялись осуществимыми, что за ними стоял пример петербургских единоверцев: в Петербурге присоединившиеся к церкви и оставшиеся в расколе погребали своих умерших “на одном и том же кладбище без всякого прекословия”¹⁰¹². На Рогожском же кладбище с царствования Екатерины II разрешалось хоронить умерших, даже никогда не принадлежавших к рогожским прихожанам, беспоповцам – перекрещеванцам¹⁰¹³. Неимение собственного кладбища, затруднения, испытываемые при погребении умерших, вызывали в единоверцах чувство обиды, так как лишали их равноправности с лицами других исповеданий. Обида сильнее чувствовалась при мысли, что церковь их дозволена высшей духовной и гражданской властью, что желания их касались дела, в котором, “яко не до живых людей относящемся”, не могло быть их личной выгоды¹⁰¹⁴. При приверженности к Рогожскому до пристрастия, единоверцам казалось даже, что неимение ими места для погребения умерших на Рогожском кладбище много задерживает новые присоединения к единоверию и охлаждает религиозную ревность в присоединившихся: “как многие из желающих присоединиться к единоверческой церкви единственно отвлекаются от того тем, что еще не определено присоединяющимся иметь для похоронения тел место на общем Рогожском кладбище, так и самые уже подписавшиеся по той же причине от хождения в церковь до времени некоторые воздерживаются”¹⁰¹⁵. В надежде приобрести себе позволение хоронить умерших невдалеке от места погребения своих предков, на каком-либо свободном участке Рогожского кладбища, единоверцы подали прошение высокопреосвященному митрополиту и только на крайний случай просили отвести им кладбище в приличном месте при их Введенской церкви¹⁰¹⁶.

Но митрополит Платон, после вышеупомянутого высочайшего повеления касательно отведения единоверцам рогожской каменной часовни, не находил удобным снова начинать дело с рогожскими раскольниками: если единоверческая церковь устроена на собственной земле единоверцев совершенно отдельно от Рогожского кладбища, то последовательнее было поступить подобным же образом и относительно места погребения умерших единоверцев. С претензиями на одно место погребения для умерших странно было входить в пределы Рогожского кладбища, когда не удалось устроить на нем самой новоблагословленной церкви. В этом смысле действительно последовала резолюция от м. Платона на прошение единоверцев о кладбище. “Лучше и благопристойнее им¹⁰¹⁷, писал высокопреосвященнейший митрополит, иметь кладбище собственное свое или возле церкви или по близости оной, почему о том чтоб назначено было для них по сему особенное кладбище, куда надлежит и сообщить”. Таким образом м. Платон отклонял желания единоверцев приобрести себе место для погребения на Рогожском кладбище.

При несогласии митрополита на устроение единоверческого кладбища на Рогожском, единоверцы, действуя в пределах собственного же прошения, должны были последовать резолюции преосвященного Платона относительно кладбища возле Введенской их церкви. Но тут-то и обнаружилось, насколько сильно было тяготение их к прежнему своему религиозному центру, открылось, что перейти к месту около Введенской своей церкви они намеревались лишь после выяснения совершенной невозможности устроить свое кладбище на Рогожском. Единоверцы не удовлетворились резолюцией своего архипастыря и не стали дожидаться выполнения ее. Консистория успела только отнестись по ней в губернское правление, а губернское правление представить графу Салтыкову¹⁰¹⁸. Самое же разрешение вопроса о кладбище по резолюции м. Платона единоверцы предупредили.

Не достигнув осуществления своего желания у духовного начальства, они начали действовать через гражданское. Их церковный староста, купец 1-й гильдии Иван Шелапутин с просьбой об отводе места для погребения умерших на Рогожском кладбище обратился теперь к московскому военному губернатору¹⁰¹⁹. Однако и здесь единоверцев ожидала неудача. Впрочем на иной исход просьбы трудно было рассчитывать после отказа графа Салтыкова в вопросе о часовне. Если граф, как бы в предупредительной заботливости об общественной тишине, не допустил единоверцев до устроения своей церкви на Рогожском, то, оставаясь последовательным, по тем же соображениям он не мог разрешить им иметь кладбище в одном месте со старообрядцами¹⁰²⁰. Действительно, граф не дал хода просьбе единоверцев в смысле всецело желательном для них; в черте Рогожского кладбища он не позволил отделить место для погребения умерших единоверцев.

Убедившись в невозможности устроиться на самом Рогожском кладбище, единоверцы переходят к месту подле Рогожского. На этот раз граф оказал им снисхождение, поручив освидетельствовать землю, прилегающую к Рогожскому¹⁰²¹. По приказанию губернатора Аршеневского, осмотр производил заседатель Московского земского суда Морисов. Назначаемое теперь единоверцами место под кладбище по донесению заседателя, состояло под городским выгоном подле старообрядческого кладбища. К отводу его в размере просимых 60 саженей в длину и ширину препятствий не предвиделось. Другого же удобного места по близости единоверческой церкви не отыскивалось¹⁰²². Сообщая о результатах свидетельствования, Аршеневский представлял своему начальнику и план местности, в которой единоверцы избирали себе кладбище¹⁰²³. Просимое под кладбище место обозначено на плане буквой G¹⁰²⁴.

Проектируемое кладбище отстояло от Рогожского на расстоянии саженей 10. Притом же Рогожское кладбище было окопано особым земляным валом, а единоверцы обещались отведенное и им место также окопать и огородить еще забором. При таком положении кладбищ, “неминуемого взаимного общения” между единоверцами и раскольниками не предвиделось и опасения за нарушение общественной тишины не открывалось¹⁰²⁵. Посему Салтыков на отведение просимого единоверцами места согласился и приказал выдать им законным письменный документ на владение отведенным местом¹⁰²⁶. Место, действительно, было отмежевано единоверцам, и они не замедлили начать работы по окапыванию его¹⁰²⁷. С трех сторон обвели канавой (“рвом”) и земляным валом, успели похоронить трех умерших¹⁰²⁸, но затем вынуждены были искать нового участка для своего кладбища.

Рисунок 6. План № 2

Насколько единоверцы тяготели к Рогожскому кладбищу, настолько же прихожане его не желали приближения их к себе. Антагонизм старообрядцев к бывшим своим соприхожанам за присоединение их к церкви был не менее силен, чем стремление единоверцев к прежнему своему привычному месту. Отсюда, если единоверцы употребляли все силы, чтобы утвердиться вблизи могил своих предков, то и старообрядцы не менее старательно изобретали средства, дабы оттеснить их от центра своего согласия. В этом желании одних приблизиться к Рогожскому кладбищу, других – отдалить “разномненцев”, в озлоблении старообрядцев на единоверцев и в происходившей вследствие того борьбе между теми и другими лежала причина продолжительности приведения в силу резолюции м. Платона относительно единоверческого кладбища, с колебаниями то в пользу старообрядцев, то в пользу единоверцев.

Соединение единоверцев с православной церковью, казалось старообрядцам, должно бы направлять единоверцев и в отношении кладбища к местам погребения умерших лиц одной с ними веры¹⁰²⁹. Если же единоверцы, несмотря на прекращение своего религиозного единства с рогожцами, стремятся к тому же Рогожскому кладбищу, то в этом старообрядцы усматривали знак безотчетно сознаваемого самими введенскими прихожанами “ничтожества предприятого ими единоверчества”. Так рассуждали они гласно о действиях единоверцев. Втайне же, очевидно, думали совсем напротив; иначе зачем было так беспокоиться из-за явления, ничего не значащего. Вернее всего, руководители кладбища опасались, как бы близость единоверцев не отозвалась гибельно на прочности рогожского общества, не последовало бы увлечения старообрядцев единоверием. Соседство единоверцев тем большую возбуждало досаду в рогожцах, что отведенная под единоверческое кладбище земля состояла в пользовании крестьян, преимущественно прихожан Рогожского кладбища. Отвод земли, которую старообрядцы привыкли считать собственной, тенденциозно настроенному воображению рогожцев представлялся посему насилием, “сущим стеснением”, результатом “явной вражды” к ним единоверцев¹⁰³⁰.

Для отстаивания своих интересов, старообрядцы не постеснялись поступиться истиной, толкуя факты превратно, искажая действительность. В этом направлении они прежде всего воспользовались резолюцией московского митрополита. Подробно и точно преосвященный Платон не определял положения единоверческого кладбища. Он высказывал только желание, чтобы единоверцы имели кладбище собственное, чтобы оно находилось возле их Введенской церкви или по близости от нее. Значит, Платон в своей резолюции руководился двояким соображением: мыслью об отдельности единоверческого кладбища от старообрядческого и удобством его для самих единоверцев: неудаленностью от их церкви. Пространства же, на каком единоверческое кладбище должно отстоять от Рогожского, он не обозначал. Поэтому отвод кладбища около Рогожского, однако отдельно от него, на расстоянии, которое не признавалось единоверцами могущим составить затруднение для отправления погребальных обрядов, иначе говоря, не считалось отдаленным от церкви, не противоречил резолюции м. Платона¹⁰³¹. Но старообрядцы толковали резолюцию Платона несколько в ином смысле, будто ею м. Платон воспрещал устроение кладбища не только в черте Рогожского, но и подле него, на земле, прилегающей к Рогожскому кладбищу, будто отвергнуто резолюцией его высокопреосвященства стремительное тех Введенской церкви приходских людей желание, “дабы на имеющемся праздном месте к Рогожскому кладбищу прилежащем иметь им особенное для погребания отделение”¹⁰³². Здесь старообрядцы искажали прошение единоверцев, по которому не последовало разрешения московского митрополита: Платон не одобрил желания единоверцев “иметь отделение для погребения на том же (Рогожском) кладбище на особом праздном месте”¹⁰³³, а не на свободном участке, “к Рогожскому кладбищу прилежащем”, лишь, как выражались старообрядцы. Для придания большей законности своим претензиям, они прибавляли против действительности, что отведенная под единоверческое кладбище земля со всех сторон обрыта рвами и земляными валами, “которые без всякого разрыву соединены к самому старообрядческому Рогожскому кладбищу”¹⁰³⁴, а не на промежутке саженей 10.

Не стесняясь в мотивах для своего ходатайства, они намеренно преувеличивали значение отмежеванной под кладбище земли для экономического благосостояния деревни. Ясно без доказательств, участок в 60 саженей длинника и поперечника не мог играть видной роли в хозяйстве целой деревни. Старообрядцы же, подчеркивая плодородие отведенной под единоверческое кладбище земли, называемой ими хлебопашенной, в зависимость от обладания ею поставляли процветание или будущность всей деревни: пользование ею будто бы поддерживало в них энергию (“ободряло”) “к бдительному обрабатыванию”, напротив, лишение ее легко могло “привести их в уныние, свойственное человечеству, а затем в ослабление от трудов земледелия и в самую бедность”. Между тем, хитро прибавляли старообрядцы, по Высочайшему манифесту 1801 года апреля 2, звание земледельцев признавалось заслуживающим уважение и всякого одобрения в общем строе государства¹⁰³⁵. Следовательно, их заботливость о своих экономических интересах вполне законна.

Основываясь на изложенных соображениях, крестьяне деревни Ново-Андроновки, под влиянием убеждения рогожских вождей, составили общественный приговор и 14 февраля 1802 г. подали его через сельского старосту в Московское губернское правление при особом прошении¹⁰³⁶. Вслед затем они обратились 19 февраля того же года к губернскому прокурору, как лицу, по закону обязанному защищать их интересы: “ходатаю со стороны казенной и долженствующему казенные земли и права защищать”. Удовлетворения по просьбе крестьян не последовало. Тогда попечители старообрядческого кладбища стали действовать сами от лица своего общества. Они явились к военному губернатору и сперва беседовали с ним устно о предмете своей жалобы. Потом подали ему письменное прошение, “сопровождаемое стоном и слезами”(!?). Но граф не принял от них прошения. Старообрядцы однако не смутились. Они перенесли свою жалобу на Высочайшее рассмотрение.

Для последней цели попечители Рогожского кладбища воспользовались проездом через Москву Вятского губернатора Павла Рунича¹⁰³⁷, ведению которого высочайше вверены были в то время все дела, касающиеся старообрядцев¹⁰³⁸. Они так же, как и перед Салтыковым, сперва устно изложили Руничу свое дело, а потом “неотступно” просили его принять от них письменное объяснение. Жалуясь на московское начальство, как на не давшее им удовлетворения по их будто бы законной просьбе, как, напротив, объявившее им относительно отвода кладбища, “что так сие угодно его сиятельству”, старообрядцы прикидывались беззащитными, несправедливо обиженными и “рабски” просили Рунича содействовать прекращению “горько плача” их – “отдалить от их старообрядческого Рогожского кладбища сближающихся, или паче сказать старающихся втесниться к ним упоминаемых церковно-приходских людей (так они называли единоверцев) отводом им под погребение другого вместо ныне назначенного места”¹⁰³⁹. Рунич согласился, и “по сему происшествию в Москве необходимостью поставил себе с пути своего из Владимира возвратиться на три дня в Москву”¹⁰⁴⁰. Основанием для ходатайства за старообрядцев Рунич выставлял соображения политического свойства – заботу об общественном спокойствии. “По рассуждению о благоспокойствии каждого исповедующего истинным или заблуждающим образом свою веру, по мнению моему, писал Рунич государю императору, есть то лучшее средство в соблюдении благоспокойствия общего, чтоб каждое исповедание наслаждалось своими правами и выгодой, но отнюдь бы весом правды не нагибало ни на ту ни на другую сторону”. Такие соображения особенно необходимыми признавал Рунич в отношении московских старообрядцев: из давнего знакомства с старообрядцами, жившими по Иргизу, Узеню и Уралу ему было известно выдающееся значение для старообрядцев Рогожского кладбища, служившего как бы “средоточием целого их сообщества” (поповцев); посему обнаружившееся на нем беспокойство легко сообщилось бы другим. Касательно просьбы рогожских старообрядцев он высказался за согласие с мнением митрополита Платона, насколько оно было известно ему из объяснения старообрядцев¹⁰⁴¹.

Упоминание о мнении московского митрополита послужило основанием для сообщения известного оттенка последовавшему затем Высочайшему повелению.

От 17 апреля 1802 года Салтыков получил такое Высочайшее предписание: “Граф Иван Петрович! Узнав, что прихожанам новоустроенной церкви во имя Введения Пресвятой Богородицы, что за Салтыковым мостом, отведено кладбище близ старообрядческого Рогожского против воли старообрядцев и с отнятием указанных крестьян деревни Андроновки хлебопашенной их земли, я нахожу нужным приметить, что земский Суд, учинивший сей отвод, неправильно поступил, не снесясь в оном с Духовным правительством, по распоряжению коего прихожанам Введенской церкви предоставлено уже было иметь погребение мертвых в Покровском монастыре или на Миусском кладбище. Посему и поручаю вам сходственно мнению преосвященного митрополита Платона, основанному на взаимных отношениях старообрядцев к сим введенским прихожанам и на устроении церковной тишины и спокойствия землю им отведенную от деревни Андроновки, возвратить в прежнее ее владение, а прихожанам сим объявить, чтоб они следовали решению, данному на их прошение от митрополита”¹⁰⁴².

Понятно, как приятно было это предписание Салтыкову, как уязвлено было его самолюбие. Он не мог успокоиться одним сознанием, что он обязан подчиняться воле государя императора, что, изменяя свое распоряжение, он исполняет долг службы. Он считал себя оскорбленным тайно произведенным кем-то злоупотреблением, на почве которого создалось Высочайшее повеление: доверием Высочайшей власти без предварительной проверки доносу, неправильно передававшему дело. Граф не стерпел. Он написал объяснение и отправил его даже раньше, чем исполнил Высочайшее повеление¹⁰⁴³.

Сущность Высочайшего повеления от 17 апреля 1802 года сводилась к следующему: хлебопашенную землю Андроновских крестьян близ Рогожского кладбища, отведенную земским судом под единоверческое кладбище вопреки желанию старообрядцев – владетелей и распоряжению духовного начальства и потому отведенную неправильно, возвратить крестьянам для сохранения общественной тишины. Единоверцам же иметь место погребения, согласно резолюции м. Платона, в Покровском монастыре или на Миусском кладбище. Требование согласия в действиях с резолюцией московского митрополита ввело в заблуждение графа. Оно возбудило в нем подозрение, что лицо, осмелившееся довести до сведения государя дело об единоверческом кладбище “в инобразном несправедливом виде” есть митрополит Платон. Отсюда у него, вместе с разоблачением лживости доноса, старание набросить тень на московского первосвятителя, с допущением при этом суждений неискренних, утверждений неверных. В противоположность доносу, вызвавшему Высочайшее повеление, граф рапортовал государю, что земля отведена под кладбище не земским судом, а им самим и не из хлебопашенного поля деревни Андроновки, а из выгонного, праздно лежащего, что отвод этот совершен им по сообщению из духовной консистории и не вопреки резолюции м. Платона; что Миусское кладбище единоверцы находили неудобным для себя, по отдаленности его от своих домов, почему митрополит и назначил им временно для погребения Покровский монастырь, в котором по тесноте много погребать невозможно; что, в видах сохранения общественной тишины, отведено им кладбище для единоверцев, совершенно отдельное от Рогожского старообрядческого. Отвод же единоверческого кладбища вблизи Рогожского старообрядческого граф оправдывал требованием справедливости оказать “некоторое снисхождение новоприсоединившимся в толь необходимом, но впрочем весьма неинтересном деле”. Единоверцы, утверждал граф, особенно женщины, суеверны по отношению к умершим своим родичам. Прах их они чтут настолько, что отдаление их от могил предков может произвести в них поворот в сторону раскола. Тот же предрассудок, по мнению графа, и из необратившихся удерживал многих от принятия единоверия. Салтыков, напротив, надеялся на благоприятные последствия от соседства единоверческого кладбища с Рогожским старообрядческим; употребление единоверцами на глазах старообрядцев обрядов, одинаковых с обрядами старообрядческими, может возбуждать в раскольниках желание присоединения к единоверию. Словом, граф прикидывался перед высочайшей властью защитником интересов единоверия. В рапорте он писал, что дошедшее до государя сведение вытекало из эгоистических расчетов доносчика, заботившегося не об общественной пользе, а о личной выслуге; что преосвященный Платон пристрастно расположен к единоверцам, так что требовал будто бы от него отдачи единоверцам каменной часовни рогожских старообрядцев, на что он не согласился. Неуместные замечания графа о м. Платоне по поводу часовни являлись отображением настроения относительно Платона и желания подорвать доверие к Платону государя. Порицанием же расположения м. Платона к единоверцам Салтыков неприметно обнаруживал свое нерасположение к юному обществу.

В заключение граф, с чувством оскорбленного беспристрастия и прямодушия, известных государю, всеподданнейше просил: “не благоугодно ли будет против подобных до управление моего относящихся сведений требовать от меня предварительных объяснений”, чтобы не подвергнуться “тому худому мнению, которое оные (тайные доносчики) нечувствительно навлекают. Когда же Ваше Величество одно с другим сообразить изволите, тогда всякое поправление распоряжений моих будет для меня приятно, яко воля Государя правосудного и милостивого, которую я всегда чту священнейшим законом”¹⁰⁴⁴.

Заключительные строки объяснения показывают, каких последствий ожидал от него граф. Ему хотелось предотвратить от себя на будущее время подобные нарекания. В настоящий же раз ему пока не оставалось ничего, как только выполнить предписание монаршей воли. Особым “ордером” он рекомендовал губернатору “отведенное прихожанам новоустроенной Введенской церкви для погребения умирающих из них место, близ старообрядческого кладбища состоящее, оставить в прежнем его состоянии и владении, воспретя тут погребать, а прихожанам сим надлежащим порядком объявить, чтоб они в рассуждении такового для погребения умирающих из них потребного места следовали решению, данному на их прошение от преосвященного Платона митрополита Московского”¹⁰⁴⁵. Фактически ордер был выполнен через московского земского исправника: земля была вовращена в прежнее состояние и владение, с воспрещением впредь погребать на ней умерших; а старосте, купцу Шелапутину, объявлено, чтобы единоверцы касательно места погребения умерших следовали резолюции м. Платона¹⁰⁴⁶.

Итак стремления единоверцев устроить свое кладбище около Рогожского старообрядческого не осуществились независимо от митрополита Платона. Единоверцам предстояло отыскивать иное место для кладбища. Хотя в Высочайшем повелении от 17 апреля 1802 г. говорилось о Покровском монастыре и Миусском кладбище, как месте для погребения единоверцев, но упоминания эти произошли вследствие неточностей “объяснения” старообрядцев, по которому состоялось Высочайшее повеление. По общему же смыслу Высочайшего повеления единоверцы должны были следовать решению, положенному на их прошение московским святителем. Его и имеют они теперь в виду при выборе места для погребения. В прошении (15 мая 1802 г.) военному губернатору они намечают кладбище неподалеку от Введенской своей церкви, около Камер-Коллежского вала и Проломной заставы¹⁰⁴⁷, мерой в 60 саж. длины и ширины¹⁰⁴⁸. Для большей ясности, они представляли начальнику губернии план местности¹⁰⁴⁹, в которой желали иметь кладбище¹⁰⁵⁰.

Граф предписал управе благочиния сверить план с местоположением и выяснить, что за земля, просимая единоверцами; не встречается ли каких препятствий к отводу ее под кладбище¹⁰⁵¹. По поручению управы, план сверен был с местоположением надзирателем над строениями и квартирами Петровским при частном приставе и архитекторе. Затем наведена была справка в делах чертежной. Просимая земля оказалась казенной пустопорожней. В 1797 г. военный губернатор, князь Юрий Владимирович Долгоруков предназначил было ее к отдаче под постройки, но после него определение его было отменено. Салтыков предполагал производить на ней учение московского гарнизонного полка. Однако распоряжением графа полк не пользовался; учения на этом пространстве не происходило. Таким образом для отвода просимой земли препятствий не встречалось. Тем не менее свидетельствовавший показанную землю надзиратель осмотрел еще другое место, отведение которого также стояло в соответствии с резолюцией высокопреосвященного митрополита, – это место, находившееся внутри двора Введенской церкви. Для кладбища оно представлялось удобным, так как было достаточно удалено от жилых строений и проездов, окружено оврагом и закрыто со всех сторон деревьями; составляло собственность просителей, отвести его под кладбище они соглашались; насчитывалось его более 30 саж. в длину и ширину¹⁰⁵², какового пространства для первого раза могло быть довольно¹⁰⁵³.

Затруднение к отводу под кладбище того или другого из указанных мест возникало из положения обоих их внутри Камер-Коллежского вала: именным указом 1779 г. марта 25 места погребения умерших определялись вне Камер-Коллежского вала; исключение допущено только для некоторых монастырей. Поступить вопреки Высочайшему указу Салтыков не решился. Он счел за лучшее представить вопрос на благорассмотрение государя¹⁰⁵⁴. В ответ на его донесение состоялось от 7 июля 1802 г. такое предписание императора Александра I. – “Граф Иван Петрович! На донесение ваше о месте для кладбища, просимом прихожанами новустроенной Введенской церкви, я не нахожу достаточной причины в отводе им оного отступать от общего правила, коим все кладбища удалены за Камер-Коллежский вал; а потому и считаю нужным, чтоб и они выбрали себе место вне города на точном основании указа 1770 года марта 25 дня”¹⁰⁵⁵. Таким образом и этому новому проекту по приведению в исполнение резолюции м. Платона не суждено было осуществиться.

От 14 июля 1802 года граф рапортовал государю императору, что он имел счастье получить Высочайшее повеление и не приминет учинить по нему точного исполнения¹⁰⁵⁶. Действительно, граф предписывал губернатору Аршеневскому “объявить прихожанам новоустроенной Введенской церкви, чтобы они выбрали себе место для кладбища вне города”¹⁰⁵⁷. Итал единоверцам предстояло опять отыскивать место для своего кладбища.

Новые изыскания их остановились на 2-х участках вблизи деревни Ново-Андроновки. Одно место единоверцы опять намечали против старообрядческого Рогожского кладбища, только теперь несколько дальше от него, по правую сторону Большой Владимирской дороги, если ехать из Москвы, позади крестьянских дворов, на расстоянии от них около ¼ версты, На случай же несогласия андроновских крестьян уступить этот участок под кладбище, единоверцы назначали другое место в левой стороне той же деревни Андроновки, вблизи Гоф-Интендантской рощи. Из вновь избранных мест они просили для кладбища сто саженей длины и ширины. Указанные участки, по донесению московского земского исправника, были из числа назначенных под московский городской выгон. За “неутверждением” же еще этого назначения, выгонной землей пользовались андроновские крестьяне, засевая ее “хлебом же и овощем” частью сами непосредственно, частью через арендаторов. Никакого количества уступить из нее под единоверческое кладбище они не соглашались ни добровольно, ни за вознаграждение¹⁰⁵⁸.

При недостаточной выясненности вопроса о просимых участках и военный губернатор выражался условно относительно отведения земли для единоверческого кладбища. “Если, предписывал граф губернатору, места, прихожанами Введенской церкви для кладбища избираемые, деревни Андроновки крестьянам точно не принадлежат, а суть из числа земель городской выгон составляющих, засеваются же хлебом по одному их самохотению, в таком случае одно из них, которое удобнее окажется, посредством Губернского Правления тем прихожанам отвесть я согласен, а особенно, когда они согласятся еще заменить сие той деревне платой денег”¹⁰⁵⁹.

Вследствие такой условности предписания начальствующего в Московской губернии, губернатор предложил губернскому правлению навести справки, действительно ли просимая земля принадлежит к выгонной. Правление послало указ губернскому землемеру. Землемер ответил в смысле принадлежности просимого единоверцами участка к городской выгонной земле, взятой из дач села Карачарова. Тогда правление поручило земскому суду вместе с землемером исследовать, какое из намеченных мест “выгоднее и приличнее” для кладбища и согласны ли единоверцы заплатить за него крестьянам¹⁰⁶⁰. Тут единоверцам опять открылся случай проявить свое тяготение к Рогожскому кладбищу. Они предпочли тот участок, который лежал ближе к Рогожскому кладнищу. Староста Шелапутин подпиской обязался в земском суде заплатить за него андроновским крестьянам единовременно 100 рублей¹⁰⁶¹.

Но крестьяне выразили протест против отчуждения земли. В этом смысле они подали просьбу в земский суд. так как жалобой заправляли те же лица, что и раньше, т. е. рогожские попечители, действовавшие через крестьян, то и основания в общем выдвигались уже известные нам, хотя есть дополнения и исключения некоторых из прежних доводов, применительно к иному положению предназначенной под кладбище земли. Оставляя всё то, что уместно было говорить о земле, прилегающей к Рогожскому кладбищу, опуская своё толкование резолюции м. Платона, крестьяне по-прежнему ссылались на недостаточность имеющейся у них земли и на выдающееся значения отводимого под кладбища участка в их хозяйстве, как из числа наиболее хлебородных. Доказывали затем безусловность своих прав на владение отводимой землёй, развивая этот аргумент с большей подробностью сравнительно с предшествующими жалобами. По их объяснению, намеченные под кладбище участки, как и вся земля деревни Андроновки, входили не в городскую выгонную, а в отмежеванную от Андроньева монастыря к селу Карачарову, которая в определении коллегии экономии 1770 г. мая 6 показана особо от городской выгонной¹⁰⁶². Вследствие высочайшего повеления 1771 г. 23 сентября, она была окружена рвом, «дабы соединиться с городом не могла»¹⁰⁶³. Земля же, находящаяся во владении у карачаровских и андроновских крестьян, разделена формально между обеими деревнями решением Московской казенной палаты, приведенным в исполнение в июле 1790 г. земским исправником и губернским землемером. На владение ее выданы были крестьянам межевые книги и планы. Они переданы (“уповательно”¹⁰⁶⁴) были потом для хранения в Московскую казенную палату в командорство графа Николая Александровича Зубова¹⁰⁶⁵. К этим главным мотивам крестьяне прибавляли соображения второстепенные: враждебные отношения единоверцев, стремящихся всячески досадить им (о чем заявлялось и раньше) и отсутствие необходимости для единоверцев в испрашиваемой земле (что составляло добавление к предшествующим доводам). Для кладбища крестьяне намечали другие места, как весьма удобные: 1) пустошь за Гоф-Интендантской рощей, на которой прежде находился казенный запасной придворный дом, теперь уже сломанный; 2) недалеко от упомянутой пустоши продававшуюся крепостную землю генерала Хомутова; “а сия, писали старообрядцы, тем для них приличнее, что и приходская их Введенская церковь состоит на купленной ими земле”, – 3) смежную с землей г. Хомутова пустошь “Благуша” ведомства главной дворцовой канцелярии. Земский суд, по просьбе крестьян-старообрядцев, представил губернскому правлению, но получил от него выговор¹⁰⁶⁶. Относительно же документов на землю губернское правление сообщило в казенную палату. Там однако не нашли ни межевых книг, ни планов, ни самого дела о разделе земли между карачаровскими и андроновскими крестьянами¹⁰⁶⁷.

Несмотря на заявленный протест, губернское правление решило отвести под кладбище землю, только не сто, а, согласно прежней просьбе, 60 саж. в длину и ширину. Свое определение оно мотивировало с одной стороны настоятельной нуждой в земле для кладбища и отсутствием других удобных к тому мест, а с другой – незначительностью количества ее, не могущего отразиться на материальном благосостоянии целой деревни, и вытекавшим отсюда подозрением относительно чистоты побуждений андроновских крестьян к неуступчивости: одно недоброжелательство¹⁰⁶⁸. На случай же, если бы крестьяне действительно доказали принадлежность им назначенного под кладбище участка, правление постановило удовлетворить крестьян прирезкой к их владениям из смежных городских земель равного количества¹⁰⁶⁹.

Тогда за интересы крестьян вступился губернский прокурор. Рассматривая журнал правления, он нашел его несогласным с делом. Военный губернатор и, в соответствии с ним, гражданский губернатор позволяли отвести землю под кладбище при условии, если будет доказана принадлежность ее к городской выгонной, а не крестьянской. Между тем удовлетворительной справки по сему не было представлено. Донесения же земского исправника и губернского землемера прокурор считал несогласными между собой. Притом против них стояли ссылки крестьян на документы, относительно которых не произведено должной выправки¹⁰⁷⁰. Затем ответ из казенной палаты подписан был одним секретарем и потому противоречил указу 1776 г. марта 31, “что никакая исходящая (бумага) из присутственного места без доклада членам выйти не может”¹⁰⁷¹. Далее правление не указало, какое собственно из двух намеченных мест оно предназначает под кладбище. Не выяснило также правление, почему оно не находит возможным отвести под кладбище землю, предполагаемую к вознаграждению крестьян за уступку ими своего участка единоверцам, равно не остановилось на рассмотрении 3-х мест, указываемых для кладбища крестьянами¹⁰⁷². На основании изложенных соображений, губернский прокурор возвратил журнал правлению “к скорейшему и точному начальственных предписаний выполнению”¹⁰⁷³.

Правление однако не последовало прокурору. Доводы, по которым правление ранее определило отвести землю, оно признавало более серьезными, чем замечания прокурора. Повторив их, оно прибавляло только, в ответ на требования прокурора, что предназначаемые для единоверческого кладбища участки оба состоят внутри поля, обрабатываемого новоандроновскими крестьянами, т. е. находятся в пользовании одних и тех же лиц и потому, значит, не особенно важно определять точно в журнале, какую собственно землю правление предназначает для единоверческого кладбища. Отвести землю правление постановило без дальнейших выправок. Окончательное же разрешение вопроса оно представило усмотрению начальника губернии, т. е. приступить ли к отводу земли по своему определению, или прежде выполнить предложения губернского прокурора¹⁰⁷⁴.

Граф склонился на сторону правления, обозначив при этом, какое место из просимых двух он желает отвести под кладбище. От 24 февраля 1803 г. Салтыков дал следующее предписание Московскому губернскому правлению. “Рассмотрев представление сего Правления от 6 числа текущего месяца о просимых прихожанами новоустроенной здесь Введенской церкви для кладбища местах и план положения оных означающий, я хотя и нахожу с одной стороны, что против показания крестьян деревни Андроновки, объявляющих, что сии места суть в числе земель собственно селению их принадлежащих, точных справок сии права их утвердить или отразить могущих не собрано; но с другой видя из представления Правления во-первых, что они всей землей своей сами не владеют, а отдают немалое количество в наем сторонним людям, во 2-х, что земли для кладбища потребно в длину и ширину только по 60-ти сажен, каковая частица для хлебопашества большой разницы делать не может, а в 3-их, что помянутым прихожанам для кладбища других удобных мест поблизости церкви их нет, признаю нужным и для крестьян неотяготительным, отвести первым из числа просимых мест то, которое по близости так называемой Гоф-Интендантской рощи, что и предлагаю Губернскому Правлению исполнить в непродолжительном времени, дабы прихожане не имели повода входить еще с просьбами и вообще толь давно продолжающаяся о сем переписка получила бы окончание. Крестьянам же, буде по действительной и достоверной выправке окажется, что место сие им точно принадлежит и в земле терпят они недостаток свойственное им пропитание и содержание стесняющий, отвести так как Правление и назначило взамен того в другом месте; а помянутым прихожанам на беспрепятственное владение тем местом дать надлежащий документ”¹⁰⁷⁵.

На основании приведенного распоряжения графа, губернское правление послало указ в Московский земский суд и губернскому землемеру об отводе под единоверческое кладбище участка близ Гоф-Интендантской рощи. Место для кладбища действительно было отмежевано губернским змелемером Жилиным вместе с земским исправником. Единоверцам выдан на него законный план, а андроновским крестьянам объявлен с подпиской указ губернского правления. При этом из рапорта губернского правления главноуправляющему по гражданской части в Московской губернии видно,то правление предписывало Московскому земскому суду и губернскому землемеру представить копию с выданного единоверцам плана для приобщения к делу. Своевременно этой копии не было представлено в губернское правление, так что правление постановило послать особый указ губернскому землемеру “о немедленном доставлении с выданного плана для сведения к делу копии”¹⁰⁷⁶. Представил ли землемер после того требуемую копию, и никаких признаков существования ее при деле нет. – Кладбище отведено было там же, где помещается оно и доселе; только теперь место расширено.

Распоряжение московского гражданского начальства относительно отвода единоверцам кладбища опять было обжаловано на Высочайшее имя и через того же Вятского губернатора, которому подавали просьбу попечители Рогожского старообрядского кладбища по поводу назначения единоверцам места для погребения умерших рядом с Рогожским их кладбищем. Расчет жалобы был тот же, что и предшествующий: замалчиваниями, извращениями, вообще путаницей в изображении хода дела жалобщики надеялись внушить неправильное представление о предмете своей жалобы и таким способом достигнуть выгодного для себя распоряжения. Логика их была такова.

Как соединившиеся с грекороссийской церковью, единоверцы “по справедливости” должны иметь и кладбище общее с православными или возле своей церкви. Сообразно с этим, митрополитом Платоном назначен им для погребения Покровский монастырь; указано им было еще Миусское кладбище. Но когда был назначен единоверцам Покровский монастырь, на какое время, что следовало после того, какова была последующая резолюция м. Платона относительно кладбища для единоверцев, кем было рекомендовано Миусское кладбище и как отнеслись к нему единоверцы – о всем подобном в жалобе умалчивалось, – умалчивалось потому, что ответы на эти вопросы представляли бы дело совсем в ином свете.

Поставив в основание неправильный тезис, жалобщики затем произвольно подводили к нему другое положение: единоверцы (несмотря на справедливость и сообразные с ней существующие распоряжения относительно их кладбища) будто бы домогательством своим исходатайствовали себе у московского гражданского начальства для кладбища место около старообрядческого Рогожского, так что крестьянам пришлось прибегнуть уже к монаршей защите. Получалось такое впечатление: единоверцы и московское гражданское начальство поступили незаконно в вопросе о месте для единоверческого кладбища. Пределы законности восстановлены были только Высочайшей волей.

Несмотря на то, продолжали свои суждения крестьяне, единоверцы опять избрали под кладбище участок в дачах деревни Ново-Андроновки, и, хотя несомненность принадлежности этой земли андроновским крестьянам подтвердилась вторично справкой в казенной палате¹⁰⁷⁷, тем не менее земля отведена, да еще с немалым превосходством против назначенного количества, т. е. выходило: в Москве поступлено уже против Высочайшего распоряжения. Хитрость старообрядческого “объяснения” заключалась здесь в составлении вывода, неправильность которого не сразу могла быть замечена; при небольшом же сравнительно внимании к смыслу жалобы легко могла и совсем ускользнуть от читателя. Высочайший указ 17 апреля 1802 года предписывал возвратить крестьянам отведенный под единоверческое кладбище участок подле Рогожского старообрядческого; а крестьяне в своем “объяснении” писали так, как будто бы указом воспрещалось вообще брать землю под единоверческое кладбище из их дач; иначе говоря: незаметно распространяли действие Высочайшего указа на все андроновское поле.

Чтобы усилить доводы, крестьяне связывали свои интересы с государственными, утверждая, что отнятие у них плодороднейшей земли (которую, кстати замечали крестьяне против показаний земского исправника¹⁰⁷⁸, они засевают сами, а если сдают, то на законных основаниях и только худшую, незначительную часть из своего поля), будет сопровождаться нищетой и таким образом лишит их возможности платить государственные повинности. В тех же соображениях, они говорили о ненадобности отведенной земли для единоверцев, так как, по их мнению, есть другие места, удобные для единоверческого кладбища, если бы единоверцы заботились только о прахе своих предков. При этом к местам, известным уже нам из жалобы крестьян в земском суде¹⁰⁷⁹, они прибавляли еще православные кладбища – Калитниковское и Семеновское, как будто бы близкие (?) к Введенской единоверческой церкви. Наконец, для округленности своих суждений, предлагали объяснение действий единоверцев, выводя их из одного желания последних, как располагающих громадными капиталами, оказать притеснение и довести до разорения старообрядцев, в отмщение за возвращение, по Высочайшему повелению, участка близ Рогожского кладбища¹⁰⁸⁰.

Составители жалобы не ошиблись в своих преднамерениях ловкое маскирование истины, действительно, имело своим последствием заключение министра внутренних дел, графа Кочубея, что в Москве поступлено “вопреки Высочайшего указа”¹⁰⁸¹. И можно было ожидать соответствующего Высочайшего распоряжения. Помешало тому предшествующее заявление графа Салтыкова – требовать предварительных объяснений относительно подобных жалоб. Заявление это имело должную силу. Руководясь им, высшее начальство избежало опрометчивой поспешности. Граф Кочубей потребовал наперед уведомления от московского военного губернатора, по каким основаниям нарушено Высочайшее распоряжение. В ответ на запрос министра, Салтыков препроводил подробную выписку из дела об единоверческом кладбище при особом отношении. Надеясь, что сопоставление выписки с жалобой крестьян само собой рассеет неправильное представление о действиях московского гражданского начальства, Салтыков считал однако полезным отметить еще особо в “отношении” некоторые пункты в противовес жалобе.

Так как крестьяне обвиняли московское начальство в несоблюдении Высочайшего указа 1802 г. апреля 17, то Салтыков, в оправдание своих действий, выставлял также Высочайший указ, последовавший притом позднее 1802 апреля 17. Несомненно, Салтыков здесь разумел вышеупомянутый именной указ 1802 г. июля 7, потому что в выписке, на которую он ссылался в данном случае, говорится только об этих двух Высочайших указах. Из Высочайшего же дозволения единоверцам от 7 июля 1802 года выбрать место для кладбища вне города за Камер-Коллежским валом само собой вытекало право военного губернатора на отведение земли, просимой единоверцам. Крестьяне не скрывали совершенно этого указа в своей жалобе; но приводили его мимоходом, так, как будто бы им нисколько не изменялось их основное положение о месте для единоверческого кладбища, основываемого ими на Высочайшем повелении 1802 г. июля 7 граф, видимо, приравнивал к преднамеренному укрывательству Высочайшего указа и потому говорил об утаивании его старообрядцами, результатом чего явилось неправильное представление о действиях московского начальства.

Из мест, указываемых крестьянами в качестве удобных для единоверческого кладбища, Салтыков находил нужным заметить только о Покровском монастыре и Миусском кладбище, вероятно, как о назначенных высочайше единоверцам, в согласии будто бы с резолюцией митрополита Платона. О Покровском монастыре граф кратко повторял в отношении то, о чем говорилось и в выписке: неудобство погребения в нем единоверцев он выводил из соображений гигиенического свойства. Касательно Миусского кладбища в деле, а отсюда и в выписке из него, была речь лишь об одной весьма невыгодной стороне для единоверцев, об отдаленности его от церкви и домов, почему оно не было принято ими. В “отношении” к министру рассуждения об этом кладбище пополнялись. Тут, сверх упоминания об отдаленности, граф ограждал свои действия подобно тому, как и относительно Покровского монастыря, принципом заботливости о здоровье населения, на котором гибельно могло отразиться положение Миусского кладбища вблизи большой дороги и самого города. По последним причинам он совершенно упразднил это кладбище¹⁰⁸².

Выражая затем полную уверенность в законности своих распоряжений, Салтыков оттенял ту мысль, что крестьяне, через выделение из их земли незначительного клочка, никакого стеснения и убытка терпеть не могут и что сами-то они спокойно относятся к отводу под единоверческое кладбище земли. Истинная подкладка жалобы лежит во взаимно враждебной настроенности старообрядцев и единоверцев, возникшей на почве их религиозного различия: “первые и употребляют крестьян орудием своим беспокойству последних”. Посему граф полагал более целесообразным прирезать крестьянам, “в замене сего лоскутка”, из смежной городской земли, чем переводить кладбище уже на четвертое место¹⁰⁸³.

Представление Салтыкова произвело надлежащее действие. В ответ на него последовал Высочайший указ от 13 октября 1803 г. такого содержания. – “Господину генерал-фельдмаршалу, Московскому военному губернатору, графу Салтыкову. Министр внутренних дел донес мне о сделанном вами распоряжении относительно отдачи прихожанам новоустроенной в Москве старообрядческой Введенской церкви под кладбище их земли, крестьянам деревни Андроновки принадлежащей. Уважив причины, вами изъясненные, распоряжение ваше об отводе сей земли под кладбище утверждаю с тем однако, чтобы вместо отобранной у Новоандроновских крестьян означенной земли, в шестидесяти погонных саженях состоящей, отведен был им равный участок в другом месте, или бы потеря сия вознаграждена была уплатой соразмерной денежной суммы”¹⁰⁸⁴.

Салтыков получил этот указ 22 октября 1803 г. В тот же день фельдмаршал рапортовал о сем государю императору, с прибавлением, что он не приминет привести его в исполнение. Копию указа представил Правительствующему сенату “к сведению”, а Московскому губернскому правлению предложил “учинить по оному точное исполнение” и его о том уведомить¹⁰⁸⁵. Губернское правление, по содержанию предложения графа, послало указ в Московский земский суд с тем, чтобы “без отлагательства времени” отобраны были сведения у андроновских крестьян, землей или деньгами они желают получить вознаграждение за участок, отведенный под единоверческое кладбище. Если землей, то в каком месте находят для себя удобнее иметь прирезку; если деньгами, то в каком количестве. При этом правление давало наставление земскому суду, чтобы интересы одинаково были сохранены с той и другой стороны: крестьянские и казенные. При нарезке земли отвести такую, которая могла бы вполне заменить взятую под кладбище, дабы крестьяне не понесли какого-либо убытка через обман. Равным образом, при определении денежной суммы за землю, отведенную под единоверческое кладбище, сообразоваться приблизительно с доходностью земли, чтобы не было нарушено “должной соразмерности”. Земский суд об исполнении предписания правления представил рапорт, а правление о приведении в силу высочайшего указа донесло (июня 28 1804 г.) московскому военному губернатору, которым в это время состоял уже преемник графа Салтыкова, бывший генерал-прокурор, Александр Андреевич Беклешов¹⁰⁸⁶.

Таким образом резолюция м. Платона иметь единоверцам кладбище свое собственное, последовавшая в конце 1801 года, получила окончательное свое фактическое осуществление, только в конце 1803 года, через двухлетний период, по причине желания единоверцев приобрести место для своего кладбища на Рогожском старообрядческом или поближе к нему и противодействия их стремлению старообрядцев.

Пример московских старообрядцев, принявших единоверие, при Платоне же вызвал подражание в уездных раскольниках, имевших всегда близкую связь с столичными старообрядцами. И тут доблестный московский святитель принимал живое и разумное участие, насколько можно судить о том даже по немногим сохранившимся сведениям.

В Бронницкой округе, в Михайловской слободе и соседних селах, весьма многие крестьяне состояли в поповщине. В одной Михайловской слободе их насчитывалось до 200 дворов. Для богослужения старообрядцы имели свои часовни. Попы же приезжали к ним временно с Рогожского кладбища. Вследствие значительного количества старообрядцев, по причине совместной жизни раскольников с православными и родственными связям между теми и другими, случаи отпадения от церкви в раскол повторялись в этих селениях нередко. А старообрядцы Михайловской слободы выражали даже уверенность, что скоро почти все михайловские прихожане будут поповцами. Когда открылась в Москве единоверческая церковь, тогда у лучших михайловских старообрядцев явилось желание вступить в союз с церковью, с правом отправления у себя богослужения по старопечатным книгам. В виду сего намерения, они, как сами заявляли, и тех из православных, которые склонялись уже к переходу в старообрядчество, уговаривали не отделяться пока от церкви. Наконец в 1810 г. старообрядцы Михайловской слободы, в числе 63 семейств, обратились к м. Платону вместе с 108-ю дворами православных прихожан, прося устроить у них единоверческую церковь. Платон, при обсуждении просьбы, не ограничился доводами, основанными на непосредственных религиозных интересах просителей. Он принял еще во внимание практические соображения, которым придавал большое значение при открытии вообще новых приходов. Разумеем заботливость московского митрополита о материальном содержании причта¹⁰⁸⁷. В резолюции он писал: “объявить просителям, когда число дворов из старообрядцев еще умножится, тогда могут надеяться получить церковь”. Таким образом желание старообрядцев привлечь к единоверию православных он (в начале) отклонил. Но самим старообрядцам в открытии единоверческого прихода он не отказывал окончательно. Указывая же причину временного отклонения их просьбы, он тем побуждал только старообрядцев к заботе о привлечении к единоверию других раскольников. – С другой стороны, несогласием на открытие самостоятельного единоверческого прихода, преосвященный Платон не отвергал от церкви искавших союза с ней на началах единоверия и не отодвигал принятия их в церковь до того будущего времени, когда они могут составить отдельный единоверческий приход. По его распоряжению, указом консистории предписано было священнику Михайловской слободы у просителей из старообрядцев “случающиеся требы… исправлять по старообрядческим книгам”.

Однако присоединившиеся к единоверию старообрядцы не удовлетворились одним приведенным позволением. Они стали просить, чтобы и богослужение для них отправлялось в приходском храме по старопечатным книгам. Сталкивались таким образом интересы изъявивших согласие на присоединение к единоверию старообрядцев с интересами православных. Если иметь в виду букву правил единовериям, то, конечно, следовало просителям отказать решительно. Но способствовавший выработке основных начал единоверия святитель сам же и показал, как должно относиться к ним при применении на практике. Он руководится не просто буквальным текстом правил, а внутренним смыслом их, тем, что единоверие допущено для немощных по вере, учреждено для спасения их. Переход православных в единоверие не мог быть разрешаем лишь в том случае, когда религиозные понятия переходивших были чище, чем тех, в общество которых они переходили, когда, следовательно, вместо приобретения, происходила некоторая убыль для церкви, если не количественная, то качественная. Если же не возникало таковой опасности, тогда, естественно, и пункт, ограждавший от нее, терял свое значение. Между тем в рассматриваемом случае следовало подумать даже о противоположном. Старообрядцы селения, в котором до 200 дворов предано было старым книгам и обрядам, в котором то и дело происходили отпадения от церкви в старообрядчество, просили о позволении совершать богослужении в приходской церкви по старопечатным книгам, указывая и на согласие к тому православных. Тут нужно было обсудить, откуда большая опасность для православных, настолько подготовленных к старообрядчеству, что они изъявляли согласие на отправление богослужения по старопечатным книгам в своей церкви. При совершенном недопущении таких немощных из православных к единоверию могли повторяться уклонения в раскол. Позволение же употреблять в приходском храме старые обряды и книги могло удерживать их в лоне церкви. При таком способе действий и неявные раскольники могли быть приобретены для церкви. Проницательный иерарх понял истинное положение дела в михайловском приходе. Предварительно он произвел расследование относительно настроения михайловских прихожан. При посредстве консистории и благочинного прихожан допрашивали под крестным целованием по содержанию просьбы, и они показали, что действительно желают, чтобы богослужение в их храме отправлялось по старопечатным книгам. Перечислить все-таки сразу формально весь михайловский приход в единоверческий было бы поспешно, нетактично: фактическое введение богослужения в приходском храме по старопечатным книгам яснее могло показать, насколько было правдиво расследование. По тому, как прихожане приняли бы перемену в храмовом своем богослужении, должна была открыться возможность судить об искренности их заявлений в прошении и на следствии. При подтверждении наклонности в михайловских прихожанах к старообрядчеству можно было допустить для них единоверие. Если же, напротив, выяснилось бы их нежелание старообрядового богослужения, тогда не поздно было позволить единоверцам устроить свою особую церковь, а в православном храме восстановить совершение богослужения по исправленным книгам. По приведенным соображениям, мы считаем весьма отвечающим религиозным запросам михайловских жителей данное на этот раз м. Платоном словесное позволение приходскому священнику отправлять богослужение по старопечатным книгам¹⁰⁸⁸.

Действительно, старопечатные книги были накуплены; богослужение стало отправляться по этим книгам, и тем в приходе, по заявлению крестьян, все было успокоено, так что оправдалось предположение Платона относительно наклонности михайловских прихожан к старообрядчеству и подтвердилась полезность помянутого ранее распоряжения Платона, изданного им для удержания михайловских прихожан от уклонения в раскол. Сбылись до некоторой степени и другие, лучшие ожидания Платона: через 6 лет в Михайловской слободе состояло еще 8 дворов единоверцев, обратившихся из старообрядчества¹⁰⁸⁹.

Подводим итог всему сказанному нами о деятельности м. Платона по отношению к единоверию. Всецело православная идея возможности единения старообрядцев с церковью, при соблюдении старых обрядов, существовала в церкви от начала раскола. Но только Платон с ясностью и вполне своевременно развил положения, из которых с необходимостью вытекала идея возможности принятия отпадших в лоно св. церкви на началах любвеобильного снисхождения, и произвёл сильное влияние на распространение этой идеи. Развивши теорию возможностей единения старообрядцев с церковью при старых обрядах, Платон проводит её в действительную жизнь. Необходимым условием при этом он считает осторожность и глубокую обдуманность, одобряя лишь искренние стремления старообрядцев к единению с церковью и отвергая возбуждавшие подозрения, и его воззрение находить себе оправдание в ходе современных событий. Отмечая неправильность в сношениях с московскими старообрядцами по именному указу 1799 года 3-го июня, м. Платон предначертывает основания для должного разрешения вопроса об учреждении единоверия. Кратко намечаемые им принципы для учреждения единоверия развиваются затем подробно, когда, после единоверия развиваются затем подробно, когда после неудачного исхода сношений с старообрядцами по указу Павла I, вступила в сношения с Платоном партия московских старообрядцев, истинно желавших единения с церковью. Хотя м. Платон, оставаясь верным требованию осторожности и глубокой обдуманности в разрешении трудного и серьезного вопроса, не отстаивал безусловно своего официального доношения, однако Св. Синод предполагал утвердить представления московского святителя о старообрядцах с самыми незначительными изменениями. Высочайше оставленное без действия относительно открытия единоверия на Рогожском кладбище, вследствие лживого освещения вопроса перед государем партией крайних рогожцев, представление м. Платона о старообрядцах получает Высочайшую санкцию без намеченных Св. Синодом изменений, когда истина была выяснена перед императором. На новые прошения поверенного крайней партии рогожцев последовал высочайший отказ, а разоблачение клевет Дмитрия Федорова сопровождалось частью печальными, частью неожиданными последствиями как для его личной участи, так и для судьбы рогожских раскольников и единоверцев, при чем м. Платону пассивно приходилось участвовать в событиях. По утверждении положения об единоверии, м. Платон заботится о церкви для новопросоединившихся, о священнике и об устроении кладбища для них, проявляя затем истинно-пастырское участие в отношении подражателей столичным единоверцам. Словом, м. Платону принадлежит как теоретическое своевременное и ясное раскрытие принципиальных основ единоверия вместе с сильным влиянием на распространение их, так и наиболее разумное практическое осуществление идеи единоверия.

***

Рассмотревши противораскольничью деятельность митрополита Платона, мы имеем основания сказать в заключение, что она отличалась высокими достоинствами. Являясь результатом его высокопросвещенного взгляда на раскол, она направлялась к уничтожению коренных причин крепости раскола; будучи же запечатлена духом христианской любви, она приобретала неотразимую силу среди раскольников и, благодаря всему этому, сопровождалась, помимо обращений к православию заблуждающихся и укрепления православных в их убеждениях, присоединением к церкви отпадших на началах разумного любвеобильного снисхождения.

Наконец, следует упомянуть о том значении, какое имела противораскольничья деятельность м. Платона на последующую борьбу с расколом. Любвеобильность – наиболее характерная черта всей борьбы м. Платона с расколом – положила свою печать и на борьбу его преемников. После деятельности знаменитого московского иерарха, одушевленной глубокой искренней любовью к заблуждающимся, становилось уже неестественным и почти невозможным возвращаться к прежним резким приемам в действиях против старообрядцев, так что с м. Платона начинается новая фаза в характере борьбы с расколом. Благотворное влияние м. Платона на последующую противораскольничью борьбу можно видеть в полемических сочинениях последующего времени, в которых нет уже резкостей предшествовавшего периода; напротив, рассуждения ведутся в спокойном, миролюбивом тоне; такова, напр., полемика И. П. Полубенского¹⁰⁹⁰. И Св. Синод теперь уже ни в каком случае не рекомендует для обращения раскольников “прибегать к иным средствам, кроме указываемых достопримечательным примером св. ревнителей о спасении душ, т. е. духовного увещания, растворенного любовью, кротостью и долготерпением”¹⁰⁹¹. Также собор иерархов в Казани (1885 г.) видит лучшее средство для прекращения “распространения всяких ересей и заблуждений” в “слове вразумления”¹⁰⁹² и в этом смысле сам издает “Пастырское воззвание”, призывающее раскольников предлагать свои “сомнения на рассмотрение и разрешение пастырям церкви” без боязни, потому что церковь “готова их принять, как любящая, милующая и прощающая матерь”¹⁰⁹³. Затем миссионерские съезды, признавая раскол болезнью духовной, главной мерой для борьбы с ним, считают “открытые, проникнутые духом пастырской кротости и растворяемые христианской любовью собеседования”.¹⁰⁹⁴ – Только в применении гражданских мероприятий гуманные идеи м. Платона не так скоро усвояются. В царствование Николая I приобретает огромное влияние на гражданское законодательство по делам церкви Московский митрополит Филарет. Для того, чтобы раскол не “высоко поднимал голову”¹⁰⁹⁵, м. Филарет предлагал ряд стеснительных мероприятий по отношению к раскольникам, ограничивающих их гражданские и религиозные права¹⁰⁹⁶: этими репрессалиями он надеялся не просто оградить церковь от нападений раскола на нее, как м. Платон, но вместе с тем поколебать внутреннюю силу старообрядчества и облегчить обращение тем, которые склонны к православию и остаются в расколе преимущественно из опасения подвергнуться угнетению¹⁰⁹⁷ со стороны прежних своих единоверцев¹⁰⁹⁸. И только за последнюю четверть прошедшего столетия в отношении гражданских мер стал проводиться взгляд, осуществлявшийся сто лет назад м. Платоном. За это время устанавливается убеждение обращаться к содействию гражданской власти лишь для пресечения вторжений в церковь Христову лжеучителей с своими заблуждениями, совершающихся при посредстве ли прямой пропаганды или других каких способов. Поэтомупостановлениями, действовавшими до 1905 г., гражданская власть призывалась “ограждать церковь от оскорблений и не допускать заблуждающих к внешним оказательствам ереси и к действиям могущим производить соблазн”¹⁰⁹⁹. В том же духе рассуждали и миссионерские съезды относительно применения гражданских мер в борьбе с расколом¹¹⁰⁰.

Конец.