Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.
Научитесь от мене, яко кроток есмь и смирен сердцем. Мф.11:29.
Небесный учитель, подавая нам слушатели образ кротости, руководствует к вечному и временному достоянию безропотным путем смирения; научитесь вопиет он, яко кроток есмь и смирен сердцем.
Что же, раб не послушествует ли господину; сын не творит ли воли отца своего; подданный не покоряется ли цареву повелению; ученик несть ли под учителем своим? Что же, христианин, не должен ли исполнить заповеди Христовой; не должен ли творить, яко же он творил есть будучи кроток и смирен сердцем?
Ибо, как первый закон небесный есть порядок; и кто не удивится стройному во вселенной расположению бесчисленных причин, действующих по той тяжести и мере, по которой известное выходит произведение? Подобно и начальная Христова заповедь есть о смирении и кто не признает впрочем, что все мы и вся наша возбуждают в нас дух кротости, дух смиренномудрия?
Всякая вещь имеет свой закон; но какая заповедь пристойнее человеку, ежели не укрощать высокомерие? Ах, есть ли безумнее, как грехом и слабостью величаться; в бедности быть надменным; ни что же имущу мнить аки вся содержащу? Но, сей есть предел, в котором мы все находимся и по тому сия естественная справедливость и заставляет всякого смирить себя в себе, и пред Господом тем паче, что всяк смиряйся возносится и что кротость во всяком состоянии хвалой сопровождается.
Не та ли власть достопочтенна, которая смиренномудра; не толи учение или исправление удобоприятельно, кое в кротости учреждается духа; не тот ли превозносится суд, который во смирении вземлется? На кого воззрю гласит Вседержитель, на кого? На кроткого токмо и трепещущего словес моих.
Тако воззрел Он на празднуемого днесь Преподобного Сергия, тако ознаменовал его смиренномудрие. Сей смирив себя пред господом все время жития истощил в слезах и сокрушенных молитвах, и за такой подвиг телом зде душой же на небеси прославился; и вот убедительный пример кротости употребим с оной в душевную свою пользу; а что бы ревность сия в нас была сильнее, то представим мы здесь и причины, заставляющие нас смиренномудрствовать.
Две главные и первоначальные добродетели всего христианства справедливо почитаются: любовь и смирение. Христос оные соединил торжественным пред прочими образом и поставил в отличное знамение истинных его последователей. Нежели, по писанию, любовь есть совершенство всякого блага, то и дух смиренномудрый праведно приемлется за верх всех добродетелей; ибо любовь и гордость толико далеки одна от другой; елико отстоят восток от запада.
Человек, которой надмен своими преимуществами, обыкновенно и Бога забывает, и ближних поносит, соотнося всячески к себе самому; и сам сей дух гордости, который его принуждает презирать других, принуждает вкупе и быть нечувствительным к их нуждам.
Мы сие ясно увидим, когда рассмотрим свойство смирения. Но, что есть добродетель сия? Чрез смирение разуметь должно то расположение сердца, которое заставляет праведно о себе мыслить с тем, что бы все наши слова и действия управляемы были таковыми понятиями. Мы все должны размерять на одних весах с другими и свои дарования, и свои несовершенства; все должны беспристрастно судить, как о одних, так и о других. Нет греха приписывать себе то, чего стоим, чрез сие убеждаемся больше прославлять Творца и ежели притом, отметаема будет всякая пустая мечта, а все останется в праведных границах, то смирение торжествовать беспрепятственный возымеет случай.
Сказали мы, что к соисканию сия добродетели, потребно иметь праведные о себе понятия и сии краткие слова, сколько заключают в себе силы?
Единственный наш долг есть в жизни сей, чтобы успевать в науке познания самих себя. Все прочие знания потолику существуют и знаменуются, поколику соотносимы бывают к собственному познанию.
Пусть нужнейшая сия школа не заслуживает от многих никакого внимания; пусть здравое сие учение редко вмещается в реестр наших упражнений. Человеку, которого обезобразила какая-либо болезнь, противно всякое зеркало, указующее ему в точности искаженные черты его, а мы понеже видим в себе гнусные и многочисленные безобразия, потому и не хочем вникать в зерцало собственного испытания.
Но ах, есть ли злостная опасность для больного, как неблюсти о усиливающейся болезни? Ах, что пагубнее и для человека, как не внимать немощам своим?
Мы, ежели хочем в разуме истины жительствовать и в преподобии течение свое совершать, то непременно должны отвалить камень сей претыкания, какой гордость противополагает познанию самих себя; должны разорвать ту завесу, которая нас самих от наших самых очей скрывает; а напротив обучить к беспристрастному себя испытанию, не озлобляясь при том множеством встречающихся несовершенств; таким бо образом уменьшается, а иногда, при благодати Божией, и совсем меняется в благолепие душевное наше безобразие.
Но ты к сему ищешь побуждений? Ты хочешь иметь спасительные причины себя смирять? Для сего необходимо и беспрестанно рассуждай время прошедшее, настоящее и время будущее. Сии всей справедливостью почитаются тремя источниками смиренномудрия.
Когда я возвращаюсь к прошедшему времени, то встречается мне день, день моего рождения, в который я вступил в сей мир; в который, посреде воплей узрев солнечные лучи, узрел вкупе и сие многоплачевное житие поприще.
И сама сия начальная эпоха, не должна ли смирить всякую гордости дебри; не должна ли приводить в пределы кротости? Ибо какая тварь беднее человека по началу жития, если бы по рождении его не ускоряло других попечение и он оставлен был самому себе?
Но мы, оставляя явление сие, коснемся и виновника оного. Нельзя думать, что бы человек был произведение случайное и что бы какой-либо слепой рок открыл нам день бытия; ибо таким образом, сама сия воображаемая сила, которая нас похитила от небытия в бытие, могла бы без всякой надежды и погрузить в той же мрачной бездне, из которой извлекла. Стыдись безвер тако мыслить; предрассуждение сие означает одну подлость души и отчаяние сердца.
Мы зрим десницу Всемогущего, который создал вселенную; мы видим премудрость Премудрого, который связал, взаимными отношениями, все части сего целого мира, который предписал всем вещам пристойный порядок, место и действие; потому и наше пребывание есть заимствуемое; и нашего бытия начало есть Тот, ему же единому достоит глагол сей: аз есмь сын!
Что же? Какое заключение взимаем мы из сего рассуждения, какой разум? Божественный Давид в краткой песне все сие заключил: познай Господа сотворшего тебя, познай, яко той сотвори; той, а не мы. Приидите поклонимся и возвеличим сотворшего вся и вот способ, воображая прошедшее, смирять себя пред Господом; да вознесена будет милость его на нас.
Но, углубим внимание свое и в настоящем времени, в настоящем состоянии. Сей другой источник смиренномудрия еще действительнее преклоняет гордость.
Пусть окружается человек чудесным зрелищем натуры, пусть сияет со всех сторон прелестными благолепиями, делаясь притом разумным истолкователем ее сокровенностей, но рассуждая, впрочем, сколь он мал посреди многочисленных сих творений, необходимо принужденным себя находить, смиренно о себе мыслить. Ибо, ежели сама сия земля есть малейшая точка в бесконечной области света; то, что уже я буду на земле, что, как не такое бытие, которое бы со всем пожерто было бездной сих вещей, со-пребывающих мне или по псалмопевцу, смирилась душа наша в персть и утроба наша прильпнула земле, ежели бы не Божия премудрость, не Божия сила и благость нас хранила, и устроила таким существом, которое, как бы едино господствовало в поднебесной. А по сему, не то ли есть прямое употребление нашего разума, что бы признавать благодеяния небесного Отца, что бы во смирении падать пред ним в рассуждении той зависимости, которая повергает пред его величеством всю тварь, в рассуждении того владычества, какое он имеет над вселенной содержа дланью своей всю тварь?
Последняя цель всех наших желаний и действий есть благодарить милосердие Вышнего и уничижать пред ним сердце свое, уничижать тем благопокорнее, что всякое даяние благо и всяк дар совершен снисходить на нас от отца светов.
Нет никаких наших заслуг пред Богом, нет достоинства. Все подает нам едина его благость, все дарствует его милосердие. Источники водные ежели не испустят воды, не востекут реки; благоутробие Божие когда остановит поток милостей своих, все останутся праздны.
Ты человек, во всяком состоянии рассуждаем, что имаши, еже не приял еси, аще же приял еси , что хвалишься, яко не прием? Буду ли я удостоверять тебя о виновнике всех твоих благ; буду ли доказывать, что всех даров начало есть тот, к нему же все чают дати им пищу во благо время? Но, бесчисленные опыты ясно без меня утверждают, что сей Бог, который вручает разные таланты, силен есть в сию же нощь, в сию самую минуту и истязать оные от нас.
И потому, богатство и счастье, честь и слава, разум и острота, не только не должны надымать сердце превыше жребия прочих, но еще тем более унижать по оному: колико высок еси, толико себе смиряй. Древо, чем больше отягчается плодами, тем паче преклоняется к земле; а смертные чем обильнее приемлют даров от щедрой десницы, тем униженнее должны лобызать; тем признательнее обязаны благодарить оную и иссекать на скрижалях сердца благословенное его имя. А наипаче при высоте своей памятовать и ту судьбу, которая внезапно может все превратить. При благополучном плавании представлять и непогоду сокращающую корабль счастья. При славном жительстве помнить и тот неизбежный конец, который имеет восхитить от среды живых, заключить в темный гроб и повергнуть, наконец, к подножию нелицеприятного судилища Господня, где всяк возносйяся смирится до преисподней; смиряйся же вознесется до горних.
И вот, достойный предмет нашего всегдашнего внимания. Где и что после буду? Сие рассуждение есть крепчайшая узда, восстягивающая неистовство человеческой гордости. Помни последняя твоя и во веки не согрешишь. Помни и никогда не уподобишься оному самохвалу безумно возносящемуся, яко во обилии суще не подвижуся от рода в род.
Ибо, напоследок надобно будет необходимо сокрыться явлению нашему. Сей предел всякому поставлен и есть такой, его же никто же не прейдет. Человек с тем родится, что бы напоследок умереть. Наши сожители и сродницы, наши друзи и ближние падают непрестанно при очах наших, яко человцы; и их последние целования ясно предзнаменуют, что и всякому из нас, во время свое, должно за ними следовать. И по сему, взирая мы на день рождения своего, должны взирать и на час смертный, когда сие бренное тело предастся тлению; сей жар охолодеет; сии движения остановятся и вся, наконец, плоть сия возвратится к своему началу по оному определению: земля еси и в землю пойдешь.
Пусть, впрочем, высокоумная гордость силится скрывать от очей своих сие Божие рукописание и общую судьбу предавать всемерному забвению; однако истина сия есть истинна всех веков; истина сия, очевидно, всегда торжествует и тем чувствительно убеждает к смиренномудрию.
Но ах, сколь еще чувствительнее смирится всякая человеческая высота, когда вообразит и неизвестность грядущей по смерти вечности. Думаешь ли ты смертный остановиться при дверях гроба? Но, сего недовольно. Надобно еще рассудить, куда предлежит по смерти путь, куда важен по истине и таинственный вопрос?
Куда идете вы надменные души, которые, как бы из числа людей себя выделяя, гордо превозносились с Фарисеем: несмь, яко же прочии человецы. Которые с евангельским богачом возгордившись ласкали себя: душа, имаши много блага, ешь, пей, веселись. Куда, правда, мы сего судить не можем; суд сей есть того, у него же в руках мерило есть праведное; а едино вемы, яко падет гордый, сокрушится и не будет, увы, восставляяй его. Вострепещи высокомерный дух, ужасного сего состояния.
Но, к чему же возбуждают страшные, притом спасительные, сии рассуждения. К чему? Чтобы мы помнили смирения образ и да яко же Спаситель наш есть кроток сердцем; тако бы и мы были смиренны духом.
Сам Царь вселенной, мир, согласие и любовь столь высоко почитал, что никакого порока больше не отвергал, как гордость и оттуда происходящие славолюбие, пышность, вражду, ненависть.
Мы все люди, следовательно, все и должны жить по общему смертных праву. Сама справедливость нашей пользы требует, что бы мы уважали ближних, как самих себя с радостью, жертвуя достоинством и силой, богатством и честью, спокойствием и довольством их жребию.
Бесчисленные долги оставляются нам от небесной истины с тем, если и мы должникам нашим малые оставляем, а всякое преимущество вручается на том конце, дабы оным не только не превозноситься, но тем более употреблять в пользу других.
Гордость есть злейшее несовершенство из всех развращений. Она расстраивает сам небесный порядок и потому, не душу токмо губит, но и для общества язвоносна. Гордого, какое свойство? Презирать мнения других, быть всегда в замешательстве, полагать все удовольствие в истой суете, строго судить человеческие немощи или по писанию: видеть сучок в глазе брата своего, о своем же бревне не радеть. В таких убо греховных расположениях, можно ли начальство или суд, паству или честь по достоинству проходить, когда и совесть, и любовь, и благодать Божия удалены: Господь бо гордым противится, смиренным же дает благодать.
Блажен хранящий в сердце своем корень смирения! Плоды бо его, суть страх Господень, милость и общительная любовь к ближним; блажен, говорю, яко на такого и общество возлагает похвальные венцы, и очи Господа Саваофа взирают оком благоутробным.
Но мы, оставляя обличать гордость и благословлять смиренных к Тебе Всеавгустеннейшая Монархиня, обращаем речь свою. Позволь Милосердная и Человеколюбивейшая Матерь Наша, именовать сердце Твое верным хранилищем благословенных оных плодов. Я не могу сказать, порфира ли больше или кротость украшает высокославный и превознесенный Твой престол. Вся кротка еси и трепещущая словес божиих! Милостивое обладательство, человеколюбивые законы, кроткие и материнские исправления, приверженность к вере ясно и чувствительно доказывают, яко верная еси ученица и ревностная исполнительница намерений смиренного небесного учителя. И ежели благолепствует храм добродетелей в Твоем сердце, то кротость председит в оном, утешая и возвышая всех Тебе верноподданных.
Мы при Твоей державе не изливаем слез разве от радости. Мы при Твоем кротком царствовании не отверзаем уст, разве для прославления имени Твоего и для приношения молитв Царю царей о Твоем всевожделеннейшем здравии и о всецелости дражайшего Твоего наследия.
Боже, воздай Монархине нашей, за ходатайством Преподобного Сергия, по кротости Ее и по милости к нам. Боже, сотвори, да пример смиренномудрия Ее действует во всех спасительно. Аминь.
Сказано в Троицкой Сергиевой Пустыне в присутствии ее Императорского Величества и Из Императорских Высочеств оной Пустыни Архимандритом Иоасафом. 1781 года, июля 5 дня.
Речь на прибытие ее императорского величества в Сергиеву пустынь
Всеавгустейшая Монархиня
Когда справедливое вознести можем торжественное свое счастье, ежели не в сие златое время, в которое сретаем высочайшую свою Обладательницу, милосердную Матерь и следовательно, в пресветлейшем лице Вашем объемлем и свое блаженство?
Радовались Израильские дети, когда Осанна в вышних шествовал в Иерусалим; радовались они и во изъявление своего восторга в песнях душевных повергали пред ним с ваиями и сердца свои. Радуемся и мы, наслаждаясь днесь присутствием Твоим, радуемся и в сей превосходной радости не ваия, но самих себя повергаем пред священные стопы Твои.
Сие, сие счастье, тем в большем воскликновении прославляет обитель сия, чем беспримерное от других объемлет красные Ваши ноги и мы благоговея лобызаем державные Ваши руки. Каждое, почти лето просвещаются малые сии ограды, милостивым Твоим присутствием и мы воспеваем хвалы и щедроты Твои.
Вниди убо и днесь Милосердная Матерь во святый сей вертоград, о нем же благоволит душа Твоя. Се, живый на небесах осеняет священную главу Твою. Се, угодник его простирает преподобные свои руки в объятия Ваши. Се и мы в радости благословляем во имя Господне всевожделенный Твой вход, споследуемый дражайшим Твоим наследием.
Сказано при входе Ее Величества в монастырь оным же Архимандритом Иоасафом, 1781 года, июля 5 дня.