Амфилохии 191, 192, 205, 217

Я знаю, что некоторые из словолюбивых вопрошают, почему исправление общего грехопадения не произошло через одного из людей: ведь единоприродное более привлекательно и ближе к убеждению. Но не трудно им, пусть и не раньше, но, по крайней мере, сейчас увидеть, что и это включается в Воплощение Слова, а вот то, чем богато это чудо истощания, ничего такого нельзя найти, если бы один из людей предпринял освободить их род от тяготеющей над всеми тирании.

Но, во-первых, берущий на себя столь великое дело и сотворить спасение всех богатством премудрости и непревзойденным человеколюбием сам не должен был быть из тех, кто нуждался в спасении и исправлении от другого, а вся человеческая природа повинна в грехе и нуждается во многом подобном промысле и очищении. И как тот, кто находился в такой же надобности врачевания, мог бы устроить очищение для других и быть подателем исцеления?

Во-вторых, как можно было человеку соделать дело Божие и Божественное и новое под солнцем? Если же кого–то честолюбие заставит утверждать и то, чего не может произойти, грехопадение скорее и легче или вернулось бы к самому себе, или увеличилось к худшему, одно из-за того, что получившие благодеяние не считали бы большим злом выказать неблагодарность подобному по страстям человеку, а другое потому, что они подвиглись бы воздавать спасшему честь, подобающую Богу. Ибо те, кто Моисея, на которого часто роптали и сошедшее через него свыше спасение считали хуже бедствий в Египте, тем не менее попытались после смерти провозгласить богом, как учат таинственные и священные слова, почему и могила его до сих пор осталась невидима и неведома очам иудеев (ибо враг изобретателен в злокозненности и обманывает человека с оружием в правой и левой руке (2Кор.6:7)), как бы не назвали богом того, кто избавил их от худшей тирании, хоть и знали, что он той же природы? Промолчу теперь о Павле, которого обожествляли еллинисты (ср. Деян.14:11–13). Ясно, что это не было восстание от падения, но еще более тяжкое и неисправимое отпадение: ведь чувствовать себя обязанными, возможно, показалось бы небессмысленным, каким образом создания уважают и боготворят Создавшего, так же и спасенным спасшего и сокрушенным – восстановившего. Вот поэтому и ангельская природа не принимает на себя спасение нашего рода, но Сам создавший является и Творцом воссоздания.

С другой стороны, не дело рабов или творений, как нарушать царские и владычные заповеди, так и улучшать их: и Христос, став человеком, вместе с прочими благами, а вернее, с остальными многими благодеяниями, переустроил отеческие законы, которые тогда лучше подходили израильтянам, в более совершенные. Ибо Он говорит: «Вы слышали, что сказано древним: не убивай, а Я говорю вам то-то (Мф.5:21–22); не прелюбодействуй, а Я то-то; око за око, а Я то-то»; и множество того, что было в древности законоположено применительно к несовершенству слушателей, можно видеть Владычным судом возведенным к лучшему. И это по множеству других причин, и потому что если бы старые законы оставались совершенно неподвижными, необходимо было бы, чтобы вместе с законами и образ жизни остался бы тем же, а он не был богат даже возможностью принять ничего сверхъестественного и того, что провоссияло позже (как и раньше, хотя его воспитывали тысячи законодателей и вождей, и пророков, и множество других священных поучений), и предприятие не было бы доведено до конца, но спасительное старание и предприятие было бы обличено как происшедшее напрасно, если бы человеческая жизнь осталась в прежнем виде, поскольку человеческое честолюбие не совершает ничего великого, поскольку и невозможно рабскому творению, и не без вины дерзости пытаться преобразовать законы Создателя и Владыки. Однако Тому, Кто соделывает спасение создания по милости Своей, преобразование Владычных законов приличествует как имеющему Владычную власть по природе, и обновление к лучшему образа жизни легко и сподручно.

Еще же показание такой и столь великой любви, которую мы узнали из-за того, что ради нас Себя истощил Неистощимый, откуда бы дошло до нашего ведения или как бы мы познали величие Его Промысла о нас, если бы Он счел справедливым, чтобы мы приняли общее спасение нашего рода через кого-нибудь другого?

Однако не дело и ангельской природы исполнять это великое и всемирное чудо, раз каждый из них получил в удел надзор согласно пределам народов (ср. Втор.32:8), но управление всем родом, тем паче его воссоздание не было им вверено. Но и, конечно, не дело простого человека, даже если он отличается от прочих добродетелями, ведь можно видеть, как самые выдающиеся из них часто, когда им бывает доверено воспитание и управление одного народа, притом не самого большого, даже это не совершают до конца безупречно. Если хочешь, подумай о Моисее и Иисусе [Навине], который был после него, и кому другому было вручено начальство над народом.

Действительно, и вдобавок к этому и величайшее из от века бывших чудес и поистине предивное обратилось бы в обычное и никакого восхищения не внушающее деяние. Ведь если творение общалось с творением и восприняло нечто равное в рабстве, то не воспоследует ничего неизреченного, ни чуда, вызывающего изумление непостижимостью и богатством человеколюбия. Ибо что удивительного, что непостижимого, если Ангел усвоил природу человека? Ведь оба суть творения и такие же рабы, и причастны к превращению, хоть один и больше, а другой почтен меньшей тому подверженностью; а если и тот, и другой изменчив, то пока что неясно, если произойдет соединение, то ли меньше причастный превращению возымеет склонность к превращению преобладающему, то ли меньшее возьмет верх над большим.

Но едва от меня не ускользнула причина, по которой в особенности, если бы спасать нас от падения был назначен Ангел или простой человек, то мы не изведали бы больше спасения, но род наш лишился бы прекраснейшего и почетнейшего, и невыразимой славы. Как и по какой причине? Потому что нам даже и близко невозможно было бы достичь того, чем мы теперь, после Воплощения Слова наслаждаемся и ублаготворяемся превыше мысли. Ибо где и как, если бы Домостроительство о нас приняла на себя человеческая или ангельская природа, даровано было бы человеческому роду воссесть одесную Бога Отца и стать выше всякого ангельского и архангельского ликостояния, и вкусить такой и столь великой чести и славы, так что и сами вышние и ближе всего к Богу стоящие Силы вожделеют заглянуть в нашу славу, которой мы наслаждаемся благодаря смешению¹, но находят успех выше своего вожделения? Когда же человеческий род претерпел лишение этого блаженного, невыразимого и превыше мысли пребывания, поскольку наш состав через соединение с человеком или Ангелом, не получил бы наслаждение тою славою, в которой он ныне сияет, и не взошел бы к такой исключительной силе, крепости и чести, то какую бы враг пропустил дерзость против нас? Каких бы он не подвиг козней, которыми питал надежды вновь подчинить наш род и низвести его под прежнее угнетение? Над кем бы он не превознесся бы взять власть, и не показывал бы гордость пуще прежнего, и на само небо покуситься не почитал бы дерзостью?

Вот потому–то, стало быть, богомудро и боголепно Слово Божие и Сын, и Бог истинный, а не кто–то помимо Него, восприняв нашу плоть, сотворил общее спасение рода.

Всякое созидание и всякое деяние, о котором говорится, что его производит одна из Богоначальных Ипостасей, есть общее дело и для других, что касается общего Промысла и неизменности и власти и благости и единства совета. Сыну же отводится достоинство грядущего Суда из-за многих и боголепных соображений, не потому что Отец или Дух стоят в стороне от содействия, но Сын имеет в нем предводительство над приемлющими Суд²: во-первых, потому что Он называется Создателем и Устроителем как созданий, которые изначально возникли из не сущего, так и обновления и воссоздания человеческого рода после сокрушения. Посему надлежало, чтобы Кто принял на себя создание и Промысел человеческой природы по тому и другому произведению, Тот стал для них и Судией; ибо в создании содержится и переплетается с ним Промысел, а с Промыслом – Суд и исследование тех, о ком Промысел. Поэтому разумно и справедливо, что к Тому, Чьим деянием было творить и обновлять, относится и Суд над созданным.

Во-вторых же, если дело именно Законодателя судить тех, кому было законоположено жить по благодати, то есть человеческий род, а Законодатель Нового Завета есть именно Сын, хотя общность Отчего совета и содействия Всесвятого Духа не прерывается, естественно Сын становится Судией получивших законодательство.

Если же и потому, что Он воспринял человеческий состав и изведал человеческую природу, и стяжал двойное знание о подсудных (как где–то восклицает и божественный Павел, воспевая милость Его и сожаление к нам: Ибо, как Сам Он претерпел, быв искушен, то может и искушаемым помочь (Евр.2:18)), то и это не будет далеко от богочестивого умозрения.

Возможно, небессмысленно поразмыслить и о том, что поскольку Сын смирил Себя в невыразимом и неисповедимом смирении, подобно нам причастившись плоти и крови, Суд над вселенной вручается ему, возвышая Его от того великого смирения и явно возвещая Его достоинство по божеству.

И ничего из сказанного не меньше то, что поскольку во Всемирном Воскресении приобщаются к Воскресению и тогда уже предстают перед судебным трибуналом не души как таковые, а в соединении со своими телами, и в таком состоянии несут наказание всем составом, надлежало, конечно, чтобы и Судия их председательствовал в том же облике, дабы и подсудимые могли видеть Судящего, и Суд происходил через известные им слова, и познание приговора яснейшим образом воспринималось слухом и разумом, а мы все знаем, что наш облик не приличествует никакой другой из сверхъестественных Ипостасей, кроме Сына.

[193–197 = Письма 34–38; 198 = Письмо 44; 199 = Письмо 51; 200 = Письмо 55; 201 = Письмо 59; 202–204 = Письма 62–64].

По твоим словам, те из иконоборцев, что понаглее и позловреднее, полагая мудростью хитроумие, задают вопрос: которая из икон Христа истинная – та, что у римлян, или которую пишут индийцы, или греки, или египтяне – ведь они непохожи друг на друга, и какую бы из них ни объявили истинной, ясно, что остальные будут отвергнуты? Ηό это их недоумение, а вернее кознодейство, о прекрасное изваяние Православия, можно многими способами отразить и обличить как исполненное великого безумия и злочестия.

Во-первых, можно сказать им, что они сразу же тем самым, с помощью чего решили бороться против иконотворения, даже против воли засвидетельствовали его существование и поклонение [иконам] по всему миру, где есть христианский род. Так что они скорее говорят в пользу того, что пытаются опровергнуть, и уловляются собственными доводами.

Во-вторых, что они, говоря такие вещи, незаметно для самих себя становятся в один ряд с язычниками – ведь сказанное о честных иконах можно равным образом применить и к другим нашим таинствам. Ведь можно было бы сказать: какие евангельские слова вы называете богодухновенными, и вообще, которое Евангелие? Ведь римское пишется буквами одного облика и вида, индийское – другого, еврейское – третьего, а эфиопское – четвертого, и они не только пишутся несходными обликом и видом буквами, но и произносятся с разнородным и весьма непохожим звучанием и значением слов. Итак, пусть скажут (а вернее, почему же вы не говорите?), что никому не подобает повиноваться или приходить к Евангелию, потому что оно возвещается несходными начертаниями букв и звучанием и значением слов. Ведь и эта дерзость свойственна именно вашим доводам – ибо даже какой-нибудь эллин не мог бы легко выдвинуть против нас такие вещи, потому что и у них почитается много похожего. И как у них общая с нами природа, и ум, и слово, и одинаковое смешение души с телом, и тысячи других [свойств], так и относительно представлений о Божестве, хотя они очень во многом и самом важном с нами расходятся, тем не менее есть вещи, против которых даже они не осмеливаются возражать из–за очевидности общих понятий. Поэтому даже эллин не усомнится у нас в этом, но кто–то другой, совершенно безбожный и безверный, совсем не допускающий ни понятия о Божестве, ни служения Ему.

В-третьих же, что примыкает ко второму, вы, разумеется, спросите, какой крест мы будем считать подобным прототипу? Тот, который изображается с титлом, или запечатлеваемый и рисуемый без оного? Ибо как только мы признаем подобие какого–либо [из них], с этого времени, согласно вашему мудрому умозаключению, изготовление других и поклонение им будет отринуто, или даже уже отринуто (вами, кто дерзает на такое в столь великих вещах).

В-четвертых, вы приведете нам различие и несходство в таинственных жертвоприношениях и прочих священнодействиях для порицания и опровержения всякого нашего непорочного обряда и служения. Ведь с тех пор, как вы замыслили в вашем разуме злое замышление против Христовой иконы, вас уличили в том, что вы потрясаете до самых оснований всякий священный христианский обряд и Божественные Таины.

В-пятых, следует сказать то, что в особенности заклеймит их злочестие и христоненавистничество: что же вы остановились на иконе и развели такой вздор, тогда как надо было ополчиться на Самого изображаемого (это они до поры скрывают)? Отчего непримиримую войну против Христа, которой чреват ваш разум, вы не покажете и на устах с полной откровенностью, а не под прикрытием иконы? Ибо пусть они скажут: поскольку греки считают, что Христос явился на земле подобным им, римляне – скорее похожим на них, индийцы – что в их обличье, а эфиопы, естественно, что в их, – раз так, то кто истинный Христос? Кем представляемый? Значит, не следует ни исповедовать, ни верить, что Христос пришел во плоти – ибо поистине, для этих несчастных Он и не пришел. Ведь они уличены в том, что свои злобствования против иконы гораздо раньше изрыгнули против Изображаемого, из–за различия представляющих постановив полное ниспровержение представляемого. Ты видишь, в чем их цель, и к чему ведут их козни против иконы?

Но нужно добавить к сказанному, не ради них (ибо они недостойны), а ради верных и христолюбивых, что несходство изображений не всегда вредит природе иконы и ее истинности. Ведь изображаемое запечатлевается не только телесным обликом и цветом, но и определенным расположением, и сопутствующим деянием, и проявлением страданий, и представлением священных мест, и толкованием в надписях, и другими особыми символами. Совершенно невозможно, чтобы ни один, если не несколько, из них не присутствовали на иконах у верующих. С их помощью мы ничуть не хуже, чем если бы наличествовало все, возводимся к помышлению и почитанию изображаемого, в чем и состоит цель иконотворения.

Но это изложено бегло и насколько подобает письму – а доскональному рассмотрению предмета, если Бог даст, будет посвящено отдельное сочинение.

[206 = Письмо 73; 207 = Письмо 75; 208–210 = Письма 75–78; 211 = Письмо 103; 212 = Письмо 125; 213 = Письмо 127; 214 = Письмо 129; 215–216 = Письма 132–133]

Иконе Христовой нисколько не в ущерб то, что Сын называется истинным образом Отца, или что человек истинно возник по образу Божию, или когда мы говорим, что жившие добродетельно делаются истинным образом Христовым. Ибо это говорится не к порицанию рукотворной иконы, и не затем, чтобы обвинить ее во лжи, но чтобы проявилось их отличие друг от друга. Ибо и когда мы называем Сына истинной Премудростью, мы не отлучаем от истины премудрость божественного Писания, и когда именуем Его истинным Светом или истинной Жизнью, мы не объявляем солнечный свет или нашу здешнюю жизнь (я уже не говорю о тамошней) лжесущностными. Поэтому и когда мы называем Сына истинным Образом, мы не прогоняем в ложь те образы, которые обрели возникновение через подражание, но показываем отличие по превосходству того образа от этих.

Итак, услышь сына Громова, как он, гремя свыше, дает нам уразуметь такое словоупотребление. Ибо, сказав: Благодать на благодать (Ин.1:16), он именует и Ветхий, и Новый Завет званием благодати, а затем, представляя превосходство одного над другим, говорит: Закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа (Ин.1:17). Ясно ведь, что говоря так, он не отнимает у Моисеева Закона ни истины, ни благодати (ибо он сам немного выше почтил его именем благодати), и тем паче не обвиняет его во лжи (ибо благодать же и истина применено к евангельским предписаниям не для поругания и порицания Закона – так сказал бы Гераклеон и его последователи), но, желая представить Владычнюю щедрость более славной и совершенной, чем Моисеево законодательство, он обозначил ее общим наименованием благодати и истины.

Но и божественный Павел, объявив, что закон, имея тень будущих благ (Евр.10:1) не есть сам образ вещей, не провозгласил Закон прообразом и образом будущих благ, но указал этими словами, что скорее благодать, нежели Закон отображает вкушение грядущих благ.

Да и искуснейший в объяснении и преподавании божественных Писаний Иоанн Златоуст, как обнаруживается, во многих местах пользуется таким способом выражения. Ибо разбирая Божественные вещания и устремив истолковательную речь на сказанное Владыкой Никодиму, и заведя разговор о возрождении через Крещение и о вневременном рождении Сына от Отца, он говорит: «Ибо хотя и это рождество небесное, в сравнении с тем, истинным [рождением] от сущности Отчей, оно земное». Ты видишь, как он говорит: «В сравнении с тем, истинным»³. Так что же, рождение через Крещение не истинно? Да кто осмелится сказать такое, если совсем не сошел с ума? Тогда почему он сказал: «В сравнении с тем, истинным»? Воспевая одно как более высокое и дивное, а не лишая истинности другое. Да зачем я это говорю? Послушай лучше, как он сам же говорит то же, что и я, не только по смыслу, но и теми же словами, и показывает нам, что такое словоупотребление содержится и во Владычних изречениях. Ибо относительно сказанного Спасителем иудеям о манне, что не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб (Ин.6:32), Иоанн, раскрывая мысль Владыки, говорит: «Он называет его истинным хлебом не потому, что чудо о манне было ложно, но потому что это был прообраз, а не сама истина»⁴, и множество прочего.

Но зачем я призываю в свидетели такого-то или такого-то? Все вообще и питомцы Церкви, и внешние ученые, кроме, похоже, иконоборцев, знают такое словоупотребление, и книги переполнены такой особенностью речи, так что если есть две или более вещи, к которым по омонимии или каким-либо иным образом применяется одно наименование или которые в другом отношении имеют какую-то общность свойств, то когда кто-нибудь хочет вести речь о той из них, что стоит выше, он отдает ей присущее всем сообща как исключительное достояние, не отнимая это полностью у остальных, но показывая превосходство данного предмета над прочими. И я полагаю, что вышеприведенного примера такой речи будет достаточно – а если ты хочешь, чтобы были приведены и другие, то, самостоятельно просматривая книги, ты наберешь целый том, записывая примеры такого словоупотребления.

[218–220 = Письма 137–139; 221 = Письмо 144; 222 = Письмо 135]

Photii Epistulae et Amphilochia / ed. В. Laourdas, L. Westeriuk. Vol. IV. Lipsiae, 1986.