IV. Дополнения к библиографии «Слова» Академика А.Ф. Бычкова

1. Материалы рукописные. 2. Материалы печатные. 3. Издания Славянские. 4. Новый немецкий перевод.

Кроме известных уже лиц «Словом о полку Игореве» занимались еще: знаменитый наш поэт В. Жуковский и известный профессор истории Русского права И. Д. Беляев.

1. Перевод поэта Жуковского недавно найден между рукописями Императорской Публичной Библиотеки, в собственноручном его списке. Вот начало этого перевода, песнь Ярославны и конец:

Не прилично ли будет нам, братия!

Начать древним складом

Печальную повесть о битвах Игоря,

Игоря Святославича!

Начаться же сей песни

По былинам сего времени,

А не по вымыслам Бояновым.

Вещий Боян,

Естьли песнь кому сотворить хотел,

Растекался мыслию по древу,

Серым волком по земли,

Сизым орлом под облаками.

Вам памятно как пели о бранех первых времен,

Тогда пускались 10 соколов на стадо лебедей!

Чей сокол долетал, тот первую песнь пел

Старому ли Ярославу, храброму ли Мстиславу,

Сразившему Редедю перед полками Касожскими,

Красному ли Роману Святославичу.

Боян же, братия, не 10 соколов на стадо лебедей пускал!

Он вещие персты свои на живыя струны вскладывал:

И сами они славу князьям рокотали (звучали).

* * *

Голос Ярославнин слышится на заре, одинокою чечоткою кличет:

Полечу, говорит, кукушкою по Дунаю,

Омочу бобровый рукав в Каяле реке,

Оботру князю кровавыя раны на отвердевшем теле его.

Ярославна поутру плачет в Путивле на стене, приговаривая:

О ветер! ты ветер!

К чему же так сильно веешь?

Для чего наносишь ты стрелы ханския

Своими легковейными крыльями

На воинов лады моей?

Мало ль подоблачных гор твоему веянью?

Мало ль кораблей на синем море твоему лелеянью?

На что ж, как ковыль-траву, ты развеял мое веселие!

Ярославна по утру плачет в Путивле на стене, припеваючи:

О ты Днепр, ты Днепр, ты слава – река!

Ты пробил горы каменны

Сквозь землю Половецкую

Ты, лелея, нес суда Святославовы к рати Кобяковой!

Прилелей же ко мне ты ладу мою,

Чтобы не слала к нему по утрам – по зорям слез я на море!

Ярославна по утру плачет в Путивле на стене городской, припеваючи:

Ты светлое, ты пресветлое солнышко!

Ты для всех тепло, ты для всех красно!

Что ж так простерло ты свой горячий луч на воинов лады моей?

Что в безводной степи луки им сжало жаждой?

И заточило (заткало) им тулы печалию.

* * *

Песнь мы спели старым князьям,

Песнь мы спели князьям молодым:

Слава Игорю Святославичу!

Слава буйному туру Всеволоду!

Слава Владимиру Игоревичу!

Здравствуйте князья и дружина,

Поборая за христиан полки неверные!

Слава князьям и дружине. Аминь!

2. Работа профессора И. Д. Беляева также уцелела в черновых его бумагах, хотя и в отрывках. Очень любопытен его опыт разложения текста на стихи и определение размера.

При изучении Слова о полку Игореве главный вопрос заключается, говорит он, в верном понимании языка, которым писан этот памятника; а чтобы правильно понять язык, для этого нужно: 1-е ,отыскать истинное значение слов употребленных в памятнике; и 2-е, показать формы их соединения в целых выражениях, или грамматику памятника. Эти два условия так необходимы и настолько не разлучны друг с другом, что без их взаимной помощи нет никакой возможности достигнуть правильного понимания языка, которым писан памятника; ибо по свойству русского языка вообще, слова, из которых он составлен, в одно и то же время столько имеют значений, что добраться до настоящего их смысла в данном выражении нельзя иначе, как только при верном объяснении правил грамматических, по которым составлено то или другое выражение. А по сему в настоящем труде я считаю за необходимое не отделять лексикологических объяснений от грамматических толкований памятника, хотя это с первого взгляда кажется сбивчивым, не согласным с общепринятым порядком в ученых исследованиях, но согласно с народною пословицею: для нужды бывает пременение закона; ибо необходимость сама предписывает правила и законы, она есть опытный наш руководитель и наставник. Итак, основываясь на этом требовании необходимости, в настоящем моем труде лексикологические объяснения у меня будут идти рядом с грамматическими правилами памятника.

Не лѣпо ли | ны бяшетъ | братіе,

Начати | старыми | словесы | трудныхъ | повѣстій,

О пълку | Игоревѣ, | Игоря | Святославича!

Начати | же ся тьй | пѣсни по | былинамъ

Стараго | времени, | а не по–замышленью Бояна.

Боянъ бо | вѣщій | аще кому | хотяше песнь творити:

То растекашется мыслію | по древу, |

Сѣрымъ вълкомъ по земли

Шизымъ орломъ подъ облакы.

Поняшеть бо рѣчь первыхъ временъ усобицѣ;

Тогда пущашеть 10 соколовъ на стадо лебедѣй,

Который дотечаше, та преди пѣсь пояше,

Старому Ярославу, Храброму Мстиславу,

Иже зарѣза Дедедю предъ пълки Косожскыми,

Красному Романови Святъславичю.

Боянъ же братіе, не 10 соколовъ на стадо

Лебедѣй пущаше, но своя вѣщія пърсты

На живая струны въкладаше,

Ониже сами княземъ славу рокотаху.

1. Гонсиоровский: Заметки о Слове о полку Игореве (Журн. Мин. Нар. Просв. 1884 г. февр. 251 – 288). Автор утверждает, будто «Слово» было написано на Вятичко-польском наречии, но в виду того, что истории не известно, как говорили Вятичи и Радимичи, такое утверждение едва ли может считаться вполне основательным. Здесь приведены и толкования некоторых темных мест «Слова» с этой точки зрения (См. ответ г. Смирнова: Русск. Филолог. Вестн. 1884 г. кн. I, стр. 149).

2. Коялович М. О.: История Русского самосознания. Спб. 1884 г. Здесь выражены о «Слове» следующие мысли: „в авторе этого произведения сказывается сильное сознание единства Русской земли и ее бедствий от кочевников. Он знает и главную причину, почему эти бедствия продолжаются и даже усиливаются: это – раздоры князей и забвение ими своего долга. Но при этом осуждении князей он, подобно современникам, сознает великую воспитательную силу доблестей лучших русских людей и покланяется этой доблести с глубоким и искренним чувством... Следы героических слов и подражаний им заметны в наших летописях. Так в Ипатьевской летописи есть место, указывающее на существование особых Слов о подвигах Владимира Мономаха и Романа. В этой летописи под 1201 годом говорится, что умер Роман и что настал большой мятеж при его малолетних детях. О Романе при этом было сказано несколько похвал, именно, что это был приснопамятный Самодержец всея Руси, что он одолевал всех поганских языков и мудростию ума ходил по заповедям Божиим. Списателю этого, вероятно, первобытного текста, показались, должно быть, недостаточными эти похвалы и он вставил между летописными словами о смерти Романа и между словами о мятеже при его малолетних детях, следующую поэтическую характеристику Романа и деда его Мономаха, составлявшую по всей вероятности отдельное Слово или два Слова, может быть, в более распространенной форме: „Устремися бо (Роман) на поганыя, яко левъ, сердитъ же бысть, яко и рысь, и губяше, яко и коркодилъ и прехождаше землю ихъ, яко и орелъ, храборъ бо бѣ, яко и туръ. Ревнование бо дѣду своему Мономаху, погубившему поганыя Измаильтяны, рекомыя Половцы, изгнавшу отрока въ Обезы за желѣзная врата. Сърчанови же оставьшю у Дону, рыбою ожившю. Тогда Володимеръ Мономахъ пилъ шеломомь Донъ, и пріемшю землю ихъ всю и загнавшю окаянныя Агаряны. По смерти же Володимерѣ, оставшю у Сырьчана единому гудьцю же Ореви, посла ѝ во Обезы река: Володимеръ умерлъ есть, се воротися, брате, пойди въ землю свою; молви же ему моя словеса, пой же ему пѣсни Половецкія; оже ти не восхощеть, дай ему поухати зелья, именемъ евшанъ. Оному же не восхотевшю обратитися, ни послушати, и даетъ ему зелье; оному же обухавшю и восплакавшю, рече: да лучше есть на своей землѣ костью лечи, нели в чужѣ – славну быти. И приде во свою землю. Отъ него родившюся Концяку, иже снесе Сулу, пѣшь ходя, котелъ нося на плечеву”.

3. Морозов П. О.: в курсе Всеобщей литературы, в отделе Славянском (Всеобщ. литер. Корша и Кирпичникова, Вып. XVI, стр. 745. Спб. 1885), поставил между прочим следующие вопросы о „Слове”.

Каким образом могла появиться эта поэтическая повесть в литературе, состав и формы которой имеют характер совершенно иной? Кто был автор «Слова» язычник или христианин? Если язычник, то допуская, что он был современником похода Игорева как он мог оставаться в язычестве в конце ХII века, среди христиан, которым византийские проповедники вовсе не внушали веротерпимости? Если же христианин, то как мог он проникнуться мировоззрением языческим, поганским, греховным, душегубным по понятиям того времени? Далее, если „Слово” представляет последний отголосок национальной Русской поэзии, то как могло оно дойти в списках до XV или даже XVI в., к коему относилась утраченная Пушкинская рукопись? Какие книжные люди могли им интересоваться и переписывать в продолжении трех или четырех веков этот плод языческого вдохновения, звучащего столь резким диссонансом среди общего, поразительно однообразного, хода древне-русской письменности? Ведь это все равно, как если бы в православном храме, во время богослужения, вдруг раздался бы какой-нибудь оперный мотив”.

Но все эти вопросы указывают лишь на настоятельную потребность ближайшего изучения Киевской Руси XII века, которая, в эпоху утверждения христианства, при всем его воздействии на наличные понятия и общественный строй, в государственном своем укладе держалась на старых рыцарских началах, на понятиях чести и славы: а где действуют эти начала, там властвует и поэзия, которая, как сказал еще Гораций, спасает от забвения доблесть, дарует бессмертие своим героям. Если христианство, как смиренная вера, не успела подчинить себе рыцарских начал в дружинном государстве, то естественно, пока жила и действовала эта Русь, не могла потерять своей жизненности и старая поэзия: слава предков, воспевавшаяся этой поэзией, продолжала манить слух дружинника более, чем христианские молитвы о смирении и покаянии. Имена старых богов, связанных с доблестию и славою героев, не могли слишком смущать христианских понятий дружинника, так как его совесть прежде всего была рыцарскою, а потом, уже христианскою.

Во всяком случае Киевская Русь XII в. немало не походила на Московскую Русь, XIV–XVI вв., когда вступили уже в свои права церковные начала, охватившие собою весь государственный строй и общественный и семейный уклад.

4. Шейковский: Слово о повку Игоровым: Перетлумачив на согочасну наську мова. Елабуга. 1835. На памъятку 50-ти литного юбилею Всесьвитныци (Университету) сьвъятого Володымыра. Приводим образчик этого перевода.

Чы не липше було нам, братя, почесты старыми словесамы трудных повидань о повку Игоровим? Початыся же по былыцям сего часу, а не по выгадкам Бояним. Боян бо вишчый, як шохтив кому письню творыты, то ростикався вывъюркою по дереву, сирым вовком по земли, шызым орлом попид хмары.

5. Ласкин В. Слово о полку Игореве. Смоленск. Педагогическое издание.

Отметим в переводе его некоторые места:

Того внуку, т. е. потомку воспетого тобою Мстислава (?).

Див поднял тревоги (въста, възби).

Заря свѣтъ запала, т. е. не занимается заря светлая.

Кая раны дорога братіе, терзаясь печалию о ранах дорогого брата.

Усобица княземъ на поганыя погибе, против поганых дело замнуло и т. п.

1. Партыцкий Ом. Темни месця в слове о плъку Игореве. Часть перша. У Львове 1883. Переделав слово Кисань на Искань, г. Партыцкий предполагает, что автором «Слова» был Лемок, забывая, что нынешние Лемки, судя по языку и народным преданиям, суть Словаки издавна обрусевшие.

Отзыв об этом сочинении сделан В. И. Ягичем в журнале Archiv für Slavische Philologie, Berlin, 1885. VIII, стр. 151–160, где замечено, что чтение сочинения г-на Партицкого требует со стороны читателя едва выносимого терпения: sein eigenes Werk stellt die Gedult des Recensenten auf sehr harte Probe, что сочинение его переполнено самыми курьезными выходами (launenhafte Einfälle), что оно обосновано на чрезмерном обмане автором самого себя: auf einer Selbst–täuschung des verehrten Interpreten beruht.

Полную справедливость такого отзыва можно видеть из следующих чтений «Сна Святославова»:

Читати треба так: Сыпахоут+мн+тъщ

има тоулы поганыхъ тлък овинъ велнкїйже+л л+нчугъ на она.

Щожь се значить?

Сы = се.

Пах = пахи, руки, крыла.

Ѹт+ми+тъщ = отмытоша (Aoritus о҆¹³²дъ отъмытнѹти), о҆дметали, о҆дтяли. (Автор Слова место метати всюду пише мытати).

Нма (dualis) = имъ. В „има” есть намек на двох князев (Игоря и Всеволода), що попались в неволю Половцев.

Тѹлы = тулами, сагайдаками (ту треба брати часть место целости: стрелами).

Поганыхъ тлък (целком правильный gen. plur.) = поганых тлуков, Половцев.

Овниъ = овинувши.

Же+л = железный.

Л=нчугъ = ланчут, ланцух. Се старинный выраз, приходячий и в инших языках: lancz у Мадяров, lencugas у Литовцев, „ланцух” у Румунов.

Давни Русины слово „ланцѹгъ” брали звычайно в значеню нагрудных золотых ланцушко҆въ, проте для оминеня баламутства поет перед выраженэ „ланцугъ” кладе же+л (железный).

На она (accus. dualis) = на них.

Дословно так толкую: „Се крыла им о҆дтяли стрелами поганых Половцев, овинувших на них великий ланцух железный”. Зовсем та сама мысль находить ся и в о҆дгадцѣ бояр (крыльца припѣшали = крыла о҆дтяли, пѹтины желѣꙁны = великий железный ланцух).

Выражене Тьмꙋторокань выводити треба з княжих сло҆в: въ моѥмь теремѣ. В тоʾм м¹³³оѥмь причулось боярам скандинавске “Moinn” = вужь адские. Поет ставит totum pro parte: адъ (т. е. тьму) место вужа. Въ моемь теремѣ = в Тьмутерем, в Тьмуторокань.

Текст сну треба так читати: дь скы бе ꙁъ кнѣ са въ моемь + теремѣ ꙁлатовръсѣмь.

Дь = два.

Скы = соколы.

Кнѣ = княжа (княжого).

Са = стола.

Въ моѥмь теремѣ = в Тьмутерем, в Тьмуторокань.

Ꙁлато (връсѣмь) = злетели.

В дословном толкованю выходит из сну князя: «Два соколы бо з княжого престола в Тьмутерем злетели».

Я читаю так: Ѹже ꙁла Тов връс сѣмь.

Ꙁла = злы. (Старославяньска форма „ꙁлы” место „ꙁлый” приходит и в инших местцях Слова; поет н. пр. пише: Галицкы Осмомысле место „галицкый”).

Тов = Tiv Див.

Връс = верг ся.

Сѣмь – земь (на землю).

Що се моэ толковане добре, видно з того, що по ꙁлатовръсѣмь наступае синочь съ вечера, а в о҆дгадце бояр по връже сѧ Дивъ на ꙁемлю наступае Готскыѧ красныѧ Дѣвы. Порядок мыслей, и в сне и в о̀дгадце, есть в том местци як найдоклиднейше захованый.

Столь же произвольны и лишены всякого достаточного основания и мифологические толкования г. Партицкого: мужское имя Русского языческого бога Велеса он переделал в название женщины языческого германского племени Бруктеров, вещицы Веледы (стр. 53). Русского Стрибога сделал г. П. ново-немецким Streitgott-ом; в географической местности Урим (у Риме) усмотрел г-н Партицкий германского предвечного великана, известного под именем Ymir (Hymir); Див есть у него одно и то же языческое божество с гофским Tius (Tiv, Tyr). Наконец чисто-русское название Троян служит сочинителю Слова для означения будто скандинавской «божои тро҆йни» Трибог, der dreieinige Gott(!). (См. «Дело», № 100 стр. 2). Когда немецкие писатели, Waegner и Wolzogen, в германской мифологии говорят только von der Götterdreiheit, Dreieinigkeit der Götter, – г-н Партицкий пошел еще далее и говорит, не обинуясь, в германской мифологии von dreieinigen Gott, т. е. о христианской Троице, обличая таким образом не только грубое невежество словенского язычества и лингвистики, но также главного догмата веры Христовой.

2. Петрушевич А. С. Слово о полку Игореве. Древне-русское эпическое стихотворение из конца XII столетия. Отделение 1. Текст Слова исправлен и разделен по стихам. Львов 1887 г. Текст «Слова» разделен на три части, из коих первая представляет следующие подразделения: 1. О пении Бояна и певца Игоря; 2. Содержание и объем песни певца Игоря; 3. Предвещательное затмение солнца и решение Игоря о походе; 4. Воззвание к Бояну; 5. Поход Игоря и брата его Всеволода; 6. Встреча и разговор Всеволода с Игорем; 7. Вступление в степь и грозная ноченька; 8. Битва и победа над Половцами на реце Сюурлие; 9. Битва суботная на реке Каяле; 10. Прославление князя Всеволода; 11. Воспоминание о первых Рюриковичах и о князе Ольге Святославиче; 12. Поражение Русских полков на Каяле. Вторая часть подразделена так: 1. Князь Игорь в плену и сетование певца Игоря о бедствиях Руси, причиняемых усобицами князей; 2. Причитания русских жен лишившихся своих супругов; 3. Бедствия, постигшие Русские города; 4. Величания Святослава Киевского; 5. Сновидение Святослава; 6. Плач Святослава; 7. Воззвание певца Игоря к современным большим князьям; 8. Плач Ярославны. Третья часть состоит из следующих отделов: 1. Бегство Игоря из плену; 2. Привет Игоря рекою Донцем; 3. Порицание реки Стугны, поглотившей князя Ростислава; 4. Погоня за бегшим Игорем; 5. Говор ханов Половецких касательно сына Игоря; 6. Радостное возвращение Игоря на Русь; 7. Славословие князьям и дружине, участвовашим в походе на Половцев.

Издание это снабжено довольно обстоятельным предисловием, в коем трактуется: 1) об открытии списка «Слова», 2) о состоянии текста, дошедшего до наших времен, 3) о первом издании «Слова», печатью в Москве 1800 года и о сохранившемся рукописном списке Слова из рукописи графа Мусина-Пушкина, 4) о форме издания текста принятой г. Петрушевичем, 5) о причине большой редкости списков «Слова»; 6) о громадной важности «Слова о полку Игореве». В конце присоединен указатель «исправлений и дополнений», сделанных в тексте «Слова» издателем. Петрушевич, как и Партицкий автором «Слова» считают Галичанина, отправившегося вместе с дочерью Галицкого князя Ярослава Владимирковича, супругою князя Игоря, служить в его дружине, и совете. Из чтений и толкований текста отметим следующие:

Вместо: помняшеть бо речь – г. Петрушевич читает речью.

Вместо: жалость – жадость.

Вм. въстазби – въста зык

Вм. повелѣя отца – повел бяше тестя.

Вм. усобица – пособица.

Вм. схоти – скоти.

Вм. нъ рози – нарози. Древне-русское слово нарог, замечает он, означало, кажется остроконечное орудие, служащее для пахарей или древнему остену для подстрекания рабочего скота. Слово хобот то же, что нынешнее южно-русское хабета, означает простую сельскую лошадь. Относящееся сюда место он толкует так: нарози (т. е. истыки или остены вместо мечей) нося коньми им орут и поют победные песни.

Вм. Комонь в полуночи – читает Гомон.

Вм. и ходы на – из колена.

Под именем Трояна г. Петрушевич во всем «Слове» разумеет первого Русского князя Рюрика, родоначальника господствующей династии, старшего из трех братьев (трибратичей), и выражение: «рыща въ трону Трояню» толкует так: обновляя воинственные походы против Рюриковичей; чрезъ поля на горы: т. е. до Кавказа и до Карпат южных пределов Русской земли; под вѣками Трояна он разумеет поколения княжеского рода Рюрика; под внуками Трояна – потомков его же, а земля Трояна–это завоеванные ими области.

3. Полемика по поводу указанных изданий. В Львовской газете «Дело» (№№ 100–103) о. Партицкий выступил против г. Петрушевича с обвинениями его в плагиате из его сочинения: Темни̂ местця в Слове о полку Игореве, упрекая его главным образом за то, будто мнение, что автором «Слова» – был Галичанин, он заимствовал из указанного сочинения о. Партицкого. На это и другие подобные обвинения г. Петрушевич отвечал в Львовском «Слове» (№№ от 98 по 105 1886 г.). где он между прочим справедливо указал, что догадка об авторе «Слова о п. Иг.» как Галичанин, впервые была высказана лет 30 тому назад г. Кораблевым, предполагавшим, что сочинителем «Слова» был Тимофей в Галиче, премудрый книжник, упоминаемый в Ипатской летописи под 1205 г.

Новый немецкий перевод «Слова о полку Игореве» исполнен Гейнрихом Пауклером и снабжен литературно-историческим предисловием и примечаниями переводчика (Новь, 1885 г., № 6 кн., хрон., стр. 381).