III. Палеографическая критика текста «Слова»

Неисправные и темные места в «Слове». Значение для них критики исторической, филологической и эстетической. Сравнительная Палеография, как вернейший путь к их восстановлению и уяснению. Условия описок и ошибок, свойственных рукописям XVI века. Пушкинский список, относясь к тому же типу рукописей, не чужд тех же ошибок. Новый опыт уяснения темных и восстановления неисправных мест «Слова» в связи с толкованиями предшествующих комментаторов.

Утверждая, что «Слово» дошло до нас чрез ряд веков в удивительной целости и чистоте, мы, конечно, не думаем утверждать, что в его тексте нет никаких темных и неисправных мест. Напротив, Пушкинский оригинал «Слова», как мы выше доказали, был списком, не восходившим по своей древности ранее XVI века и потому, естественно, он должен был отразить в себе разнообразные следы и особенности рукописей этой эпохи, часто наполненных такими же ошибками.

С другой стороны, первые издатели, как выше также нами доказано, не настолько были опытны в чтении рукописей этого времени, чтобы при всем своем добросовестном отношении к оригиналу, могли в букву передать нам его текст – и не сделать ошибок, подобных тем, какие мы встречаем даже в позднейших ученых изданиях древне-русской письменности.

Но все эти темные и неисправные места, все эти ошибки писцев и издателей, говорим, не таковы, чтобы критика не могла разглядеть их и восстановить подлинное их чтение. Мы твердо убеждены, что рано иди поздно процесс этих ошибок сделается ясным и текст «Слова» не будет возбуждать ни малейших недоумений. Во всяком случае литература «Слова», так много уяснившая для нас такого, что нашим предшественникам казалось темным, поддерживает надежду, что и дальнейшая его разработка пойдет вперед с тем же успехом, если только она будет держаться на строго научной почве.

Первые издатели, как мы уже говорили, главным образом погрешили тем, что не сохранили для нас графических особенностей рукописи, служившей оригиналом при издании «Слова», но осуждать их за то, значит забывать движение науки вперед, равно как и то, что мы не знаем, какие требования предъявит наука впоследствии к нашим собственным изданиям.

Едва ли также справедливо при встрече с неисправным чтением того или другого места выражаться так, как принято современною ученостию: это искажено, это извращено невежественным перепищиком. Вглядываясь в эти ошибки невольно приходишь к убеждению, что они часто отнюдь не искажение, не намеренное извращение текста, но очень обычные описки, вызывавшиеся переходными эпохами древне-русского письма; а некоторые из них даже таковы, что встречаются не у древних только писцев, которых так охотно величают невежами, но и у современных ученых издателей и исследователей, магистров и докторов Русской Словесности.⁷⁴

При уяснении темных и восстановлении неисправных мест «Слова», могут и должны иметь место:

1. Критика историческая. Если предполагаемое и предлагаемое чтение противоречит историческому факту, то в силу этого самого противоречия оно принято быть не может. Критика эта имела свое значение в литературе «Слова». Так например весьма основательно доказано, что там где речь идет о Ярополке, павшем на Нежатиной ниве и привезенном для погребения в Киев – нельзя разуметь язычника Тугоркана тестя Святополкова и переставлять в тексте слова «отца» на «цьтя», т. е. тестя.

2. Критика филологическая. Как скоро догадка предлагает формы такого чтения, кои противоречат этимологии древне-русского языка или же не оправдываются филологическими законами, то она также принята быть не может. В литературе «Слова» критика эта имела полную свою силу. Наука усмотрела подлинное чтение и особенности языка XII века там, где старые комментаторы и скептики видели грамматические ошибки и неправильности. В этом факте всего разительнее сказалось торжество науки над старым скептизмом, подозревавшим в этом творении подделку XVIII века.

3. Критика эстетическая. Если предлагаемое исправление отзывается явною натяжкою и вносит в текст бьющий в глаза разлад с стоящими рядом художественными образцами и очертаниями, то подобное исправление принято быть не может. Критика эта наименее всего имела свое применение в литературе «Слова». Недостаточное понимание символов и образов, равно как и течения творческих мыслей – приводит к самым уродливым чтениям и толкованиям текста. В настоящее время появились такие исследователи, которые, ни мало не стесняясь, самые классические места прямо называют бессмыслицей. Таким комментаторам прежде всего не мешало бы подумать о том, достает ли у них самих смысла настолько, чтобы решаться на оценку художественных образцов этого классического творения.

4. Но главным руководящим началом на этом пути должна быть критика палеографическая. Зная эпоху Пушкинской рукописи, мы смело можем сравнивать ее с типом рукописей той же эпохи и делать соответствующие аналогии ошибок и чрез то доискиваться подлинного чтения. Сравнительная Палеография далеко еще не получила того значения в литературе «Слова», какое принадлежит именно ей одной при уяснении темных и восстановлении неисправных мест «Слова».

Древние уставные рукописи отличаются наибольшею исправностью. Самое писание было тогда священнодействием, направленным к спасению души. Крупный устав сам по себе давал мало поводов к неверному чтению. Но в харатейных рукописях 2-й половины XIV и затем XV вв. некоторые буквы стали принимать такую форму, что писец мог уже сбиваться, принимая одну из них за другую. Таково например иетированное ѥ; вторая половина его начертания завершилась такими округлостями краев, что ѥ можно было принимать за ю. Так в списке же XV века св. Ипполита об антихристе читаем: ел̾ма же млрⷭдное и нелицемѣрною (εὔσπλαγχνον καὶ ἀπροσωπόληπτον) кажеⷮ (л. 2), вм. нелицемѣръноѥ, как читается в синодальном списке XIII в.

В конце XV века мелкий полуустав стал испещряться надписными буквами и титлованными окончаниями, что при слитном начертании слов могло уже не мало затруднять читателя. В XVI в., особенно во 2-й его половине, когда полууставные буквы стали на половину мешаться с скорописными, при надстрочных начертаниях и титлованных окончаниях – затруднения были уже так велики, что подавали повод к неверным чтениям и многочисленным ошибкам.

Надстрочные буквы легко выпадали и смысл получался иногда совершенно обратный; например Лутче бы смерть не продолженъ животъ; не здесь вм. неⷤ; ж выпало и смысл изменился. Точно так и надстрочные знаки не редко принимались не за то, что они значили или же совсем опускались из виду.

Еще чаще такое не верное чтение бывало в тех случаях, когда следующее слово начиналось теми же или подобными слогами, какими оканчивалось предыдущее: отсюда легко случалось то, что два слова сливались в одно. Так в принадлежащем нам списке Апостола XVI в. встречаем внегда суⷣти вм. судити ти (Рим.111:4) ȥане^т ограженъ вм. ȥане не ограженъ (Дан. Заточ.) видевъ двери ѿверъс мници вм. ѿверъсты тьмницы (Деян. 15:27).

Тоже случалось, когда писцу встречались слова малознакомые, и им непонятые; так: «марⷦ анепсіи» легко превратились в «мартонетии» (л. 175).

Особенно часто в рукописях XVI в. встречается неправильное разделение слов и отсюда ошибочное чтение; например: ѡбретоⷯ муⷤ по серьⷣ двцю вм. по сердьцю (Деян. XIII, 22 л. 25 об.). Понести не ѡсенить единого ѡ сихъ вм. Поне стѣнь (стинь) ѡсенить (деян. гл. V, 15) в Лет. XVI в. Ȥаꙗчь и Миловцы вм. ȥаꙗчьими ловцы⁷⁵ и т. п.

Причастные формы, оканчиваясь надписным с, при встрече с дальнейшим словом, начинавшемся также с е, также подавали повод к неверному его сочетанию. Так встречаем: сами себѣ ѹмѹ (л. 243) вм. сами се̇бе покорѧюще, смирьние (смиреніе) стѧжите ѹмѹ.

В некоторых рукописях, особенно западно-русских является недописанный ꙋ или ѹ, как например в принадлежащем нам Апостоле XV в. дрогъ дрѹга (л. 104 об.) вм. дрꙋгъ дрѹга; или покорѧющеⷭ мирние стѧжите чл҃вко гл҃атн вм. чл҃вкꙋ глатн. Еще чаще встречается эта особенность, как увидим, в рукописях XVI века.

Если обычно далее в рукописях, особенно южно-русских употребление ѣ вм. ѧ. как например: съвышнѣго краѧ до нижнѣго, то под воздействием наплыва к нам с XV в. рукописей юго-славянских, удерживалось и обратное употребление ѧ вм. ѣ; например нн҃ѧ вм. нынѣ.

В южно-русских и западно-русских ы и и часто чередуются, заменяя себя взаимно, как например угодиты, мр҃їа магдалыин, годына (Еванг. западно-русск. л. 265). ръіꙁы моѧ; и наоборот: наситихъ, сиплеть; (Акир XVI в.); не видѣ вм. не выде.

ь заменяла ѣ; так встречаем въ морь вм. въ морѣ, въ домь поживеши вм. въ домѣ (Акир Премудр.).

В рукописях XVI в. получило весьма широкое употребление десятиричное ї, которое часто ставилось там, где в древнем письме стояло и осмиричное; вследствие этого слог пн, при легкости чтения или при неотчетливости самого письма, легко принимался за ᲅї, и наоборот; отсюда в рукописях XVI в. встречаем такие чтения: например в Чине Царского Венчания XVI в. испираеть вм. исᲅїраеть и наоборот в сборнике Лызлова: ѹкроᲅї вм. ѹкропи.

Но главным образом неисправности в рукописях XVI в. обусловлены были следующим обстоятельством.

В XVI в., как известно, появились у нас грамматики и не только рукописные, но и печатные, которые, к сожалению, еще только дожидаются специальных исследований. В основе их лежит, конечно, язык церковно-славянский. Под воздействием этих грамматик и под наплывом к нам с XV в. рукописей юго-славянских – у нас создалась целая школа писцов-грамотеев рядом с писцами по навыку. Школа эта стремилась восстановить древне-славянское правописание; отсюда чисто русские памятники (как например «Чины Царского Венчания») стали переписываться по болгарскому правописанию; отсюда стал господствовать ѫ, который не употреблялся в древнейшей русской письменности; при этом значение его далеко не выдерживалось. Само собою разумеется, что эти особенности должны были сильно затруднять писцов по навыку и вводить их невольно в погрешности. Но едва ли не главною причиной множества ошибок служила мода грамотеев заменять гласные о и е глухими ъ и ь, стремившихся к восстановлению древне-русского правописания, тем более, что эта замена происходила и там, где того не терпит русская речь. Писцов по навыку эта замена при обратном переводе глухих на гласные, приводила к весьма грубым ошибкам: так вместо «сѡдълѣваи» явилось «содѣловаи» (Апост. XVI в. л. 77); вм. горъды – горды, вм. «нъ смирениемъ наставлѧющесѧ» читаем уже: «не смиренїемъ» (Ibid. л. 76); вм. «се мужь сто» явилось «се мꙋжеста» (Ibid л. 19) и т. п.

Таким образом ошибки в рукописях XVI в. происходили между прочим:

1. От стяжения слов, в коих повторяется один и тот же слог.

2. От опущения из виду надписных букв и надстрочных знаков и слития потому также двух слов в одно.

3. От неправильного разделения слов и слогов при встрече с словами малоизвестными.

4. От появления недописанного ука (ꙋ).

5. От чередования ы и и.

6. От замены ѧ – ѣ и наоборот.

7. От употребления ь вм. ѣ.

8. От вторжения глухих ъ и ь на места гласных в силу стремления грамотеев подражать древне-русскому правописанию.

9. От превращения древнего йотированного ѥ в ю в силу сходства написания.

10. От титлованных окончании в именах и в глаголах, позволявших сливать их с дальнейшими частицами и союзами.

Если пушкинская рукопись «Слова» была XVI века и, стало быть, относилась к типу рукописей этой эпохи, то естественно в ней могли отразиться и ошибки писцов того времени. Печать этих ошибок весьма заметна в первом издании. Что текст «Слова» во многих местах был неисправлен уже в XV в., это мы видели из «Задонщины», представляющей буквальное подражание «Слову».

Несправедливо было бы однако все ошибки печатного текста относить к неисправности самой рукописи. Мы не сомневаемся, что первые издатели весьма добросовестно относились при издании к своему оригиналу, но, как мы видели, в искусстве чтения древних памятников они стояли не выше древне-русских писцов по навыку, с трудом добирались до смысла и потому сами могли допустить такие же ошибки, кои встречаются в неисправных памятниках XVI века и во всяком случае увеличить число этих ошибок.

Предлагая новый опыт уяснения темных и восстановления неисправных мест «Слова» с палеографической точки зрения мы считаем нужным заметить, что некоторые из принимаемых нами чтений в наших собственных глазах имеют лишь только наибольшую достоверность, другие же кажутся нам бесспорными и несомненно верными.

Ставя «вехи» для дальнейших соображений, мы имеем главным образом в виду облегчить своей работой дальнейшие исследования ученых.

Новейшие комментаторы весьма мало обращают внимания на труды своих предшественников. Кто желал бы с ними познакомиться, не всегда имеет к тому возможность (Потебня). Но находятся и такие, которые даже не считают это нужным. (Вс. Миллер).

Такое отношение ведет к тому, что литература «Слова» вновь наполняется такими мнениями и догадками, которые давным-давно были уже высказаны и при том в форме более основательной.

Несомненно также и то, что соображения иногда не важные могут наводить на догадки первостепенной важности.

В виду этих побуждений мы к своим толкованиям каждого отдельного места присоединяем комментарии и всех наших ученых предшественников. Каждый читатель может отсюда видеть, повторяем ли мы зады или же вносим что-либо новое в литературу «Слова». Помимо отношения к нам, подобное изложение важно и само по себе: оно представляет любопытную страницу для истории Русской критики текущего столетия.

Далеко не безразлично также и то разумение этого гениального памятника Киевской Руси, в каком воспитываются молодые поколения и в каком преподносится он общественному сознанию.

Поэтические переложения не менее важны. Поэты чутьем могут угадывать тот художественный смысл, который часто не поддается ученому аналитическому сознанию. Эти переложения вместе с тем могут показывать нам уровень современного творчества в сравнении с дружинной поэзией XII века.

В виду этого мы считаем не излишним литературу ученых толкований восполнить переводами педагогов, литераторов и поэтов.⁷⁶

* * *

Растекашется мыслію по древу,

Сѣрымъ вълкомъ по земли,

Шизымъ орломъ подъ облакы.

Некоторая неясность и неестественность этого места чувствуется в том, что Боян по земле растекался волком, по поднебесью орлом, а по дереву «мыслію». Что в самом деле может значить движение мыслию по дереву? Все попытки как бы то ни было осмыслить это выражение оказываются неудачными. Необходимость заставила примириться с мыслию, что в самом тексте скрывается какая-нибудь описка или ошибка. Художественный смысл речи подсказывает, что и под мыслію здесь скрывается какой-нибудь зверок, способный растекаться по древу, как волк по земле и орел под облаками.

Из всех догадок мы считаем наиболее счастливою ту, которая предполагает под мысию мысь, т. е. белку. Белка называется мысию не только в губернии Псковской, но, как заверяет П. И. Савваитов и в некоторых местах Новгородской губернии, что слышал он сам. В виду необыкновенной близости Новгородского наречия к древнему языку южно-русскому, нет основания отвергать, чтобы в Киевской Руси не бытовало это слово в эпоху певца Игорева. Автор, знакомый с охотой, в данном случае весьма удачно воспользовался этим выражением, в отличие от имени «бели», которым в то время, как видно из того же «Слова», называлась в Киевской Руси монетная ценность.

Мысь для выражения быстроты движения, – образ столь же художественный, как и растекание волка и орла. Быть может, здесь разумеется именно летущая векша, которая, по словам одного охотника, носится по лесу, словно мелькает.⁷⁷

Древо здесь, как и во всех других местах «Слова»⁷⁸, употреблено, как часть вместо целого и означает – лес вообще.

Но при этом возникает недоумение, почему в тексте читается: не мысію, а мыслію?

Выходя из положения, что в XVI веке неисправность текстов весьма часто обусловливалась тем, что писцы выкидывали рядом стоящие одинаковые слоги, сливая чрез то иногда два слова в одно, мы предполагаем, что и здесь под «мыслію» скрываются два слова.

В исправном списке нашего памятника стояло: мысⷧмысїю, что следовало читать раздельно: мысⷧ мысїю по древꙋ.

Каждый читатель может видеть и сообразить, как легко было это стечение одинаковых слогов принять за ошибку (в роде пилапилатъ вм. инлать, как-то встречаем в одном Евангелии XV–XVI в.) и прочесть мысⷧмысїю просто мыслїю, сливая два слова в одно.

Наиболее вероятно, что эта ошибка принадлежит древним писцам, а не издателям Пушкинского текста. В данном же случае, не подозревая существования слова «мыси» они тем естественнее, встретив два одинаковых слога мыс – мыс слили в один и прочли мыслію вм. мысⷧ мысїю.

При раскрываемом нами чтении подлежащим при растекашется будет не Боян, но мысль, как творческая сила, фантазия Бояна⁷⁹. Олицетворение отвлеченных понятий составляет одну из существенных особенностей стиля автора «Слова». Всякий психический акт был для него явлением живым; тем более такая сила, как фантазия не могла быть для него отвлеченным понятием и давала понимать себя в соответствующих образах живых явлений природы. При таком разумении все это место получает внутреннюю определенность и характерную изобразительность.

На таких соображениях основан нами следующий перевод:

Если да вещий Боян

Хотел кому песнь творить,

То фантазия носилась

Што есть белка по лесу,

Словно волк серый по земле,

Будто сизый орел по поднебесью.

Первые издатели переводили:

Мусин-Пушкин: «мысль его летала тогда по деревьям, бегал он».

Малиновский в черновом переводе: «носился мыслию по деревьям».

В «первом издании» перевод этот удержан без изменения.

Комментаторы:

Шишков: «Когда Боян воспеть кого хотеле, растекался мыслию по деревьям, по лесам; везде смотрел, искал, собирал, чем бы наполнить ум свой и обогатить воображение, чтобы потом, взяв лиру, возглашать на ней песнь громкую. И как знаменателен здесь глагол растекался! Не видим ли выходящую из головы Бояна реку мыслей, растекающуюся по всему пространству мира?»

Вельтман: «Мысли Бояна текли в вышину, как соки по древу. Во 2-м своем издании «Слова» он дает новое толкование: Как под словом «древний» подразумеваются предки, праотцы (слов. церк. ), так под словом «древо» певец Игоря подразумевает будто бы прошедшее, и замышление вещего Яна растекается по былому времени, как мысль по настоящему».

Максимович перевел буквально: «Боян растекался мыслию по древу».

Дубенский: «Носился мыслию по лесам».

Полевой первый предположил разуметь под «мыслию» какого-нибудь зверка или птичку.

Карелкин первый указал, что в Опоченском уезде, Псковской губернии, мысию называют белку или векшу и что в данном месте «Слова» под «мысию», разумеется «мысь». Мнение это принял и Вс. Миллер присовокупляя, что, быть может, мысль означает здесь не простую белку, а ту разновидность, которая называется у нас полетушей, летягой или просто летучей белкой. Но тот и другой ограничиваются заменою слова мыслию – словом «мысию» не представляя на то никаких палеографических соображений и оставляя подлежащим здесь самого Бояна.

Огоновский предполагая здесь пропуск, к слову «мыслию» прибавил ей «славием». Но относительно «соловья» мы заметим, что в данном месте этот образ совершенно неуместен; его никак не мог допустить здесь такой гениальный писатель, как автор «Слова». Соловей не выдается быстротою полета и не поражает скоростию движений, а потому ни никогда и нигде, ни в одной литературе не является образом растекания, но всюду и всегда – он образ художественного пения и хвалебных песней.

Еще произвольнее поступил Андриевский; вместо растекашется мыслию поставил растекашется помыслом и затем еще прибавил: бусым горностаем по древу. Таким образом вместо «соловья» появился здесь еще бусый горностай.

Педагоги:

Кораблев: «Ян вещий, если кому хотел песнь воспеть, то разцветал мысленно кудрявым деревом».

Погосский: «Вещий Боян, если кому в честь хочет песню сложить, то мысли его растекаются древом ветвистым».

В. М. «Чудный Боян, если хотел кому песнь слагать, то как мысль (т. е. с быстротою мысли) взвивался на дерево».

Малашев: «Боян, если хотел кому-нибудь складывать песню, то носился мысленно по дереву».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «А когда Боян вещий хотел кому песнь творить, он росточался соловьем по дереву».

Скульский: «Ведь Боян певец коль хотел кого своей песенкой почествовать, соловьем порхал он по лесу».

Поэты:

А. С. Пушкин предполагал здесь: «соловья».

Гербель: Если вещий наш певец

Сплесть хотел кому венец,

Тο носился мыслию – птицей

Он по дебрям по лесам.

Майков: «А быстрой векшей по лесу носился».

Помняшеть бо речь първых времен усобице.

Неисправность этого места давала знать себя тем, что при одном действительном глаголе «помняшеть» стоят два винительных падежа: «речь» и «усоіцѣе». Долго заставляла она комментаторов или изменять глагол «помняшеть» на «помняшеться», или же в слове «усобіцѣ» видеть то падеж дательный, то родительный, то местный и во всяком случае ставить его в зависимость от существительного «речь». Все переводы, основанные на таких соображениях, оказываются однако крайне натянутыми и искусственными. Но после того, как в наше время догадались видеть в слове «речь» вводное предложение: «рече», т. е. как сказал некто, или как поскажут, место это уже не представляет ни малейшего затруднения для правильного его чтения и понимания. Мы однако не можем согласиться с Н. С. Тихонравовым, впервые давшим этому слову подлинный смысл и правильную пунктуацию, будто слово «речь» явилось в первом издании вследствие того, что издатели неверно вывели его из-под титла. По его мнению, в рукописи оно было написано в форме реⷱ҇. Если бы оно имело такую форму написания, то Малиновский, как мы уже сказали, ни мало не затруднился бы верно вывесть его из-под титла. Глагол этот в такой палеографической форме хорошо был ему известен, как это видно из летописного сказания о походе Игоря, списанного в букву его собственною рукою.

Для палеографической критики оказывается чрезвычайно важным, что в Петербургской копии текста, списанной для императрицы Екатерины, слово это удержано в форме «речь» и в других местах текста и «речь Донец» и «речь Кончак»...

Мусин-Пушкин ясно понимал, что в том и в другом случае «речь» стоит вместо «рече», что видно из его перевода сделанного для той же императрицы и однакоже не изменил чтения и удержал «речь» вместо «рече». Необходимо, значит, предполагать, что в самом оригинале оно было написано в форме «речь». В рассматриваемом месте точно также, очевидно, стояло «речь» вм. «рече», как вводное предложение, т. е. помняшеть бо, рече, първых времен усобице, и если издатели удержали форму оригинала «речь», то потому только, что признали его за существительное, ни мало не подозревая здесь вводного предложения. Ь стоящее в конце слова «речь», встречающегося в оригинале, как видно из Екатерининской копии, несколько раз, есть только очевидный и неотразимый след той школы писцов XVI века, кои, стремясь подражать древнему правописанию, ставили глухие и там, где того не позволяла русская речь. Слово это могло стоять в Пушкинском списке в форме рьⷱ҇, как и является оно написанным в других рукописях XVI века под рукою писцов той же школы⁸⁰.

На таких соображениях основан нами следующий перевод

Он знал ведь, как поскажут

Междоусобья времен древних.⁸¹

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: «Мы помним, что в древности, когда хотели какое сражение описать».

Малиновский в черновом переводе «Мы помним, что в старые времена, поведая о каком-либо сражении».

В первом издании перевод тот же в следующем виде: «Памятно нам по древним преданиям».

Комментаторы:

Пожарский: «Выражение это не заключает в себе никаких «преданий». Здесь ясно говорится: «памятны речь – слово, песнь прежних времен о сражении».

Грамматин: «Помнил он сказание давно минувших времен о войне».

Вельтман: «Он помнил предания о междуусобиях прошедших времен».

Максимович: «Как вспоминал он сказания прежних времен об усобице».

Дубенский: «Помняшеть употреблено здесь вместо помняшеться и подлежащим имеет слово речь, т. е. памятна речь или старая поговорка на удальство князей.»

Кн. П. П. Вяземский: «Помняшетъ» принимает за безличную форму глагола и переводит так: «Припомнилось о речи первых времен усобиц; не забылась речь; должна была бы быть памятна речь».

Потебня, как выше указано, считает это предложение в тексте лишним.

Прозоровский – в «речь» усматривает видимую ошибку издателя и принимает чтение Буслаева и Тихонравова, ссылаясь на замечание П. И. Савваитова, что надобно читать «рече» – говорил: это обыкновенное присловье несколько раз употребленное в поэме. Но, как мы доказываем, ошибки издателя здесь никакой нет.

Педагоги:

Кораблев: «Помня поговорку первых времен».

Погосский: «А как поведет речь о первых временах усобицы».

В. М.: «Он, как говорит, помнил о брани первых времен».

Малашев: «Он помнил, говорят, междуусобие первых времен».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «Помните ль, бывало скажет, первых времен усобицы».

Скульский: «Нутка, молвит он, бывало, вспомним смуты прежних дней».

Поэты:

Гербель: «А когда о несчастливых временах он вспоминал».

Мей: «Про былые про усобицы песни прежних лет нам памятны».

Майков: «Как вспомнит брани стародавни».

Тогда пущашеть і҃ соколовъ на стадо лебедѣй, который дотечаше, та преди пѣсь пояше.

Смысл этого места сам по себе ясен, но недостаток его разумения обусловлен во 1-х тем, что слово «тогда» принимается в современном его значении, а не в древнем его употреблении, и во 2-х неисправным чтением выражения: «который дотечаше». Чувствуется, что как мы не скажем: «который песню догонял, та и песню пела», так и автор «Слова» не мог выразиться подобным образом. Между «который» и «та» нет здесь прямого грамматического соотношения. В наше время весьма удачно подмечено, что «который» следует относить к лебеди и принимать в родительном падеже единственного числа в зависимости от «дотечаше», а не читать, как напечатано в 1-м издании, «который» в именит. падеже, относя к соколу. Но одно это признание не устраняет грамматической нестройности предложений, так как глагол «дотечаше» остается при этом без прямого подлежащего. «Пускал (Боян) 10 соколов на стадо лебедей, которую догонял, та прежде песню запевала». Один из комментаторов (Миллер Вс.) говорит, что подлежащим при «догонял» служит «сокол», а другой (Смирнов), что подлежащее здесь «Боян». Раз возможно такое разногласие относительно подлежащего, мы вправе считать неестественным и такое чтение этого места. На наш взгляд, ошибка издания кроется здесь в слове: «дотечаше» и исключительно принадлежит первым издателям. Глагол этот относится к 10 соколам и потому должен стоять во множественном числе прошедшего времени. В рукописи ΧVI века окончание его могло быть титлованным. Подобно тому, как в других рукописях того же типа мы встречаем: хождааⷯ вм. хождааху; не втѧгнѧⷯ погребати вместо не втѧгнѧху, (Хроногр. XVI в.) точно также и в Пушкинском сборнике форма дотечаху по всей вероятности имела написание дотечаⷯ. Первые издатели, приняв «который» за именит. пад. един. ч., «дотечаⷯ» неправильно вывели из-под титла, согласуя с мнимым подлежащим «который»; т. е. напечатали «который дотечаше вм. которыи, т. е. которые (лебеди) дотечаху. Приняв «который» за подлежащее, они, естественно, должны были согласовать с ним при издании и глагол «дотеча^х», откуда и явилось в их издании «дотечаше». В слове «которыи» поставив на конце в печатном тексте й (с краткой), чего никак не могло быть в самой рукописи, они надолго сбили с толку и последующих комментаторов. Что они не вполне в букву воспроизвели для нас рукопись и придавали словам грамматическую правильность, это видно из того, что в Петербургской копии Мусин-Пушкин, следуя подлиннику, выписал: и речь Кончакъ, и речь буй туръ Всеволодъ... в первом же издании читаем уже в исправленном виде: и рече Кончак и рече Донец...

Итак, рассматриваемое место следует читать так:

Тогда пущашеть і҃ соколовъ на стадо лебедѣй: которыи дотечаху, та преди пѣснь пояше.

На таком чтении основан нами следующий перевод:

Да ктому ж пускал он десять соколов на стадо

лебедей:

Какую догоняли, та прежде песню запевала.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: «Когда хотели какое сражение описать, то изображали оное пусканием десяти соколов на стадо лебедей: и так, который из них скорее долетал, тот прежде и запевал в честь...

Малиновский в черновом переводе: «Поведая о каком-либо сражении, применяли оное к десяти соколам, пущенным на стадо лебедей. Чей скорее сокол долетал, об том прежде и песнь начиналась».

В «первом издании» перевод этот удержан без изменения.

Комментаторы:

Шишков. Кажется, мысль подлинника, говорит он, сим образом не может быть истолкована. Ибо, во 1-х, если бы здесь разумелось одно стихотворческое уподобление сражений, то к чему бы употреблять число 10 соколов? В уподоблениях не нужно оное. Во 2-х, ежели дело состояло только в уподоблении, то почему было узнать, чей сокол долетал до стада? В 3-х, в подлиннике сказано: «тогда пущашетъ». Глагол «пускать» означает самое действие т. е. подлинное пускание соколов, а не то, что они в сочинениях своих уподобляли или применяли оное к сражению. Итак, надлежит думать, что в древние времена соколиная охота служила не к одному увеселению, но также и к некоторому прославлению героев, или к решению спора, кому из них отдать преимущество. Может быть, отличившиеся в сражениях военачальники или князья состязавшиеся в славе, выезжали на поле, каждый с соколом своим, и пускали их на стадо лебединое с тем, что чей сокол удалее и скорее долетит, тому прежде и приносить общее поздравление в одержании преимущества пред прочими. Весьма вероятно также, что для вящей важности таких почестей и отличий, число состязавшихся определено было не более 10 самых знаменитейших мужей.

Пожарский: «тогда пущащетъ» и проч. не то означает, что сказано в переложении и примечаниях. Прежде приступа к изъяснению подлинника должно представить себе, 1-е – о чем сочинители беседуют: о том ли кого петь, или о том, как петь. 2-е – согласно ли с истиною, чтобы древние Российские князья, из коих один менее, другой более оказал геройства в военных подвигах, могли еще первенство свое, кровию приобретенное, доказывать полетом соколов? Здесь ясно видно, что сочинители, продолжая приступ песни, рассуждают о том, как им воспевать и припоминают себе, как воспевал Боян и как в прежние времена воспевали. Как по сему рассуждению, так и по словам подлинника, не князья, но стихотворцы пускали соколов. Причиною такового древнего обряда была, может быть, скромность стихотворцев, не хотевших выставлять себя пред товарищами (стр. 31 и 32). Он переводил: «чей сокол долетал, тот прежде песнь воспевал».

Грамматин: Не соглашаясь с мнением Шишкова, основательно заключает, что Роман Красный, убитый в 1079 г. не мог веселиться на охоте с дедами своими, Ярославом Старым († 1054) и Мстиславом Храбрым († 1036) и особливо прославиться каким-либо подвигом, чтобы быть воспету на ряду с ними. Мнение Пожарского, также подлежит сомнению. Из истории не видно, говорит он, чтобы при дворах наших князей были песнотворцы также, как у Кельтов Барды или у Скандинавов Скальды; мы знаем только двух Бояна и певца Игорева (стр. 92).

Здесь автор, говорит Грамматин, сравнивает десять перстов Бояна с десятью соколами, а струны со стадом лебедей. Сверх того должно заметить, продолжает он, что Боян тогда пускал 10 соколов (т. е. здесь аллегория), когда вспоминал речь или сказание первых времен. Далее: который сокол дотечаше, та преди песнь пояше (автор продолжает аллегорию; но сокол значит уже не персть, а сказание); которое сказание вспоминал он, ту наперед песню пел; но если бы он таким образом выразился, то сие было бы и проза и повторение; а теперь и стихотворно и замысловато (стр. 91–93).

Полевой в своей истории повторяет, без всяких оснований мнение Шишкова, что «прежде пѣвали похвалы разным князьям, пуская соколов во имена их, и чей сокол прежде бил лебедя, тому князю и пѣснь была пѣта».

Снегирев: в «Слове о Полку Игореве» 10 соколов сравниваются с десятью пальцами руки гусляра-песнопевца, кои выше названы, как заметил Венелин, лебедями.

Вельтман замечает: «Ясно, что певец сравнивает 10 перстов Яна с соколами, а струны гуслей с лебединой вереницей. Первая струна, к которой прикасался Ян, запевала песнь, по замышлению его, вызвавшему воспоминание о подвигах Великого Князя Ярослава Владимировича или о поединке брата его Мстислава Храброго с Редедей или о судьбе Романа Святославича Тмутараканского, убитого в 1079 году. В 1-м издании он переводил:

Боян десять своих соколов

Устремлял в лебединое стадо,

И первый домчавшийся сокол

Вдруг песнь запевал.

Во 2-м издании: «К которой коснется, та лебедь прежде и песнь запевала».

Максимович: Пускал он 10 соколов на стадо лебедей, который сокол на лебедь падет, та лебедь первая и песнь запоет.

Дубенский: Та преди пѣснь пояше. Здесь та, по его мнению, тоже, что тъ в слове бяшетъ, т. е. усиленное окончание 3 л. ед. ч. прош. учащ. времени; согласовано с словом песнь, вм. та преди песнь пояшетася. Все это место он перевел так: «Памятна старая поговорка на удальство князей, что тогда на стаю лебедей пускали 10 соколов, чей первый налетал, тот прежде песнь воспевал.

Срезневский: «Вместо, которой читал: «къ которой» (лебеди) дотечаше, та песнь пояше».

Кн. П. П. Вяземский: «Та» исправляет на «тому», замечая, что при подобном исправлении смысл сего оборота будет отменно правилен и грамматически и логически.

Миллер Вс.: «В слове «который» видят именит. пад. муж. р., т. е. который сокол; дальнейшее та относят к «лебеди». При таком толковании замечается некоторая бессвязность, которая устраняется весьма легко. В «которыи» следует видеть не именит. пад. муж. р., а родит. ед. ч. жен. р. и переводить: «которой (лебеди) сокол достигал, та прежде пела песнь. Форма «которыи» (а не «который») древне-русский родит. пад. жен. р., сменивший уже рано древнейшую форму на ыѧ». Таким образом в слове «который» г. Миллер первый угадал подлинную этимологическую форму.

Потебня: «При понимании «которыи» В. Миллер усматривает «некоторую бессвязность». Я ее не могу заметить. Если под «которыи» понимать род. ед. ж. р. зависимый от «дотечаше» (т. е. которой лебеди), то возникнет не меньшая бессвязность от отсутствия при «дотечаше» подлежащего, хотя, конечно, формы родит. ед. прилагательного на ыи есть в «Слове о Полку» (среди земли Половецкыи, средь земли Рускыи) и такое отношение предполагаемого род. возможно».

Смирнов: «Но нашему мнению, принимать «которыи» в род. пад. ед. ж. р. необходимо, чтобы «дотечаше» не осталось без дополнения, когда другие переходящие глаголы имеют его: «помняшеть усобіцѣ, пущащетъ десять соколовь». Подлежащее при нем то же, что и при «помняшеть, пущащеть», т. е. Боян, соколы которого – вещие персты летели к струнам, не отрываясь от него».

Андреевский переделывает так: «который преди дотечаше, та живая пѣⷭ҇ пояше».

Прозоровский переводит: «Тогда он пускал десять соколов на стадо лебедей; который достигал, тот вперед и песнь пел». Что в подлиннике стоит не тъ, а та, это ни мало не затрудняет переводчика.

Педагоги:

Кораблев: «Помня поговорку первых времен усобицы, что напускали 10 соколов на стадо лебедей, и чей прежде налетал, тот и восхищал».

Загосский: «А как поведет речь о первых временах усобицы, то словно соколов на стадо лебедей выпускает: которую лебедку сокол настигнет, та и поет песнь».

Малашев: «Он помнил, говорят, междуусобия первых времен: тогда он пускал 10 соколов на стадо лебедей и который сокол долетал до какой лебеди, та лебедь и песнь пела».

Ласкин: «До которой достигал, та вперед и песнь пела».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «И как напустит десять соколов на стадо лебедок, которую настигнет, та и запевала наперед».

Скульский: «Десять соколов с цепей спустит в стадо лебедей; та, что в когти попадалась, с той и песня начиналась».

Поэты:

Гербель:

А когда о несчастливых

Временах он вспоминал;

Десять соколов пускал

На лебедок говорливых,

И лишь сокол налетал,

Лебедь песню начинал.

Некоторые из гг. переводчиков и исследователей, замечает он, переводят это место не буквально, как следует его понимать, а иносказательно. Право не стоит ломать головы, переставлять слова и относить их к предыдущим или последующим периодам, чтобы ясно выраженной мысли дать желаемое значение. По моему мнению это фигура или поэтическое уподобление, которое тут же и объясняется:

Не на стадо лебедей

Дней минувших соловей

Десять соколов пускает.... (стр. 138).

Мей:

Про былые про усобицы

Песни прежних лет нам памятны:

Вта поры на стадо лебедей

Напускали десять соколов;

Чей сокол на стадо первый пал,

Тот первый свою песню пел.

Майков:

Как воспомнит брани стародавни

Да на стадо лебедей и пустит

Десять быстрых соколов в догонку,

И какую первую настигнет,

Для него и песню пой та лебедь.

Иже истягну умь крѣпостію своею, и поостри сердца своего мужествомъ.

Место это собственно требует не столько исправления, сколько изъяснения. Затруднение встречают здесь обыкновенно в слове: «истягну». Древне-русские памятники, равно как и смысл данного места ни мало не препятствуют читать это слово без всякого изменения⁸². Но мы с своей стороны, в силу художественного соотношения образов, в коих выражена решимость Игоря в последних ее моментах, предпочитаем читать это слово раздельно: и стягну, в соответствие последующему: и поостри. Когда воин уже отправляется в поход, он опоясывается и точит свое оружие. Этими явлениями действительности автор пользуется для изображения нравственного настроения Игоря при его выступлении в поход⁸³.

Еще на III Археологическом Съезде в Киеве мы старались утвердить такое раздельное чтение в виду именно того, что хотя оно предложено было уже Дубенским, но в позднейшей литературе «Слова», принято не было, да и сам Дубенский, предлагая верное чтение, понимал его однако не так, как следует. Он толковал, что это будто бы значит, что «Игорь пришел в совершенный возраст, в лета мужественныя». Это в особенности заставило нас привести пример, что значит слово «стягнуть» в нравственном смысле, по употреблению его в древне-русских памятниках. Тогда же наше толкование одобрено было всеми бывшими на Съезде учеными авторитетами⁸⁴.

Но главным образом мы заносим это место в наш опыт уяснения темных и восстановления неисправных чтений «Слова» потому, что желаем устранить другое недоумение, к нему относящееся. Весьма многие комментаторы выражение и «поостри сердца своего мужествомъ» относят к тому же уму, который стягнул Игорь крепостию своею и слова «сердца своего считают дополнением слова» «мужествомъ» вне зависимости от глагола «поостри». Во-первых, что стягивают, того не «натачивают», и что можно «поострить», то трудно «опоясать». Автор «Слова» не отличается таким нестройным и не художественным сочетанием образов для изображения одного и того же предмета. Во-вторых, и это главное – в древне-русских памятниках нельзя указать примера, чтобы глагол «поостри» употреблялся по отношению в «уму». Напротив он имел всегда место для выражения или вообще нравственного возбуждения, или же всего чаще – острой и глубокой чувствительности сердца и является в сочетаниях или «поострить душу» или «поострить сердце» или вообще «поострить» на какое-нибудь дело, требующее одушевления, но никак не в сочетании «поострить ум».

В виду такого употребления этого выражения в древне-русском языке⁸⁵, мы считаем более основательным считать слова «сердца своего» непосредственным дополнением глагола «поостри». Синтаксическое отношение ни мало тому не препятствует. Глаголы, сложенные с предлогом по, легко могут сочиняться и с винительным и с родительным падежом, как и до ныне в живой народной речи говорится: «поостри косаря», поостри косы.

Имея в виду эти соображения все это мы переводим:

И ум опоясал он

Крепостию своею

И сердце свое наточил он

Мужеством.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: «до нынешнего Игоря, который возвышаем твердостию ума, разжигаем мужеством сердца.

Малиновский в черновом переводе: «Игорь, Святославов сын, напрягши ум свой крепостию и поощрив сердце свое мужеством».

В «первом издании»: «Сей Игорь» далее без перемены.

Комментаторы:

Шишков «прошедшее время глагола «истягну» в своем переводе превратил в настоящее; изъявительное наклонение глагола «поостри» в причастие, и наконец прошедшее деепричастие «наполнився» в настоящее наклонения изъявительного, что все ослабило подлинник. Он перевел: «ум свой востягает он крепостию и, поощряемый сердца своего мужеством, ратного наполняется духа».

Пожарский, указывая на обессиление подлинника в таком переводе, замечает еще, что «истягнуть» не значить «востягать». Истягнуть крепостию значит препоясать крепостию. В Свящ. Писании сказано: «И рука Господня бысть на Ильѣ и стягне чресла своя».

Грамматин: «Г. Пожарский (заметьте в прозе для ясности) переводит «истягну умъ крѣпостію» препоясал ум крепостию, но истягнуть в Славянском языке значит испытать, изведать, опробовать. У Псалмопевца читаем: «Истяжи мя» (пс. 138, 28)».

Вельтман в 1-м издании перевел: «Который, расширив могуществом ум свой, бесстрастной душей изощрив свое сердце». Во 2-м издании: «Который расширив ум крепостию сил, изощрив мужеством сердце».

Максимович: «Который извлек ум свой силой, поострил его мужеством сердца».

Дубенский: «Глагол «стягнути» в древнем языке, собственно значит стянуть, препоясать, приподнять, прикрепить, фигурально – «крепостию стягнуть ум» значит «войти в совершенный смысл, в лета мужественные». В Летописи: «взострися на рать». Он первый в слове «истягну» усмотрел два слова, союз и и глагол «стягну» и перевел так: «который препоясал ум крепостию своею, изощрил сердца своею доблестию».

Буслаев Ф. И.: «истягну» читает слитно и принимает в значении «распростер свой ум».

Миллер Вс.: «эти вычурные слова, понимаем мы так, как понимали их прежде, когда читали «и стягну» вм. истягну и род. пад. «сердца» относили к слову «мужеством».

На сколько странно выражение вытянуть (истягнути) ум, на столько естественно (сътягнути) стянуть его. «Сътягнути» встречается в церковнославянском и в собственном значении связать и в переносном: укреплять, закалять. Укрепив ум свой, Игорь еще изострил его мужеством своего сердца.

Потебня: «И стягну умь», ум здесь mens, в смысле воли, намерения, решимости; крепко стянул, крепко препоясал решимость, т. е. твердо решился; «поостри сердца мужествомъ» т. е. мужество его сердца изощряет его ум, делает его намерение непоколебимым».

Андриевский переделал так: «встягну^в умъ^м и поостри^в сердца̀ своего мужествомъ».

Прозоровский переводит: «который, напрягши ум крепостью своею, наострив сердце свое мужеством».

Педагоги:

Погосский: «Что изострил ум крепостью, закалил сердце мужеством».

В. М.: «который уж укрепил ум свой, стал мужествен».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «как он ум свой искусил твердостью, сердце изощрил мужеством».

Скульский: «мы расскажем вам, как тот юный князь искусил свой разум твердостью, закалил он сердце мужеством».

Поэты:

Гербель:

Кто свой разум изострил,

Дух свой бранный укрепил.

Мей:

Опоясав ум свой крепостью,

Изостривши сердце мужеством.

Майков:

Как он думу крепкую задумал

Наострил отвагой храброй сердце.

«Спала Князю умь похоти,

И жалость ему знаменіе заступи,

Искусити Дону великаго.»

Неясность этого места обусловлена собственно первым предложением: в нем и слова все знакомые и предложение грамматически правильно, но смысл выходит вялый и бесцветный. Несмотря на все толкования, какие только ни выдумывались, чувствуется, что здесь кроется какая-то ошибка. Все возможные поправки, какие ни предлагались, сами дают понимать, что автор-поэт никак не мог написать подобным образом.

При уяснении этого места следует прежде всего иметь в виду синтаксис «Слова», в силу коего рядом стоящие стихи, сродные по смыслу, сходны и по своему грамматическому построению, то есть подлежащие и сказуемые стоят в них на соответствующих местах. «Жалость» подлежащее второго предложения, стоящее на первом месте (жалость ему знамение заступи), указывает, что на том же месте должно стоять подлежащее и в первом предложении: (спала князю умь похоти). Глагол «заступи» во втором предложении стоит в конце; на конце же должен стоять и глагол первого, скрывающийся в слове «похоти». Итак стоит лишь понять, что значит подлежащее «спала» и что скрывается в глаголе «похоти» и тогда мы получим, если и не желанную ясность, то во всяком случае стихи близкие один к другому. «Спала» значит собственно распаление, в нравственном же смысле: запальчивость, раздражение, геройское рвение. «Спала» и «спалка» происходят от глагола спалить, как «свала» и «свалка» от глагола свалить⁸⁶.

Доныне в Польском языке бытует spála (древ. zpala) в значении inflammatio, entzüngung. В Новгородской же Летописи оно встречается в форме «спалка»: «Всполеся великий князь Иван Васильевич на сына своего князя Василия да на жену свою княгиню Софью, да в той «спалке» велел казнити детей боярских». На дружинном же языке «спала» или «спалка» могла значить лишь нравственное запаление, разгарание на войну, геройское рвение.

Что касается глагола «похоти» то здесь на наш взгляд тот же самый недосмотр, который происходил в ХVI в. у писцев от смешения ᲅі с пи, т. е. «пοхοᲅі» явилось здесь вм. «похопѝ. Впрочем ошибка эта так проста и естественна, что она могла быть допущена самими издателями Пушкинского текста. Мы знаем, что она повторялась и в позднейшее время. Так в «Хождении митрополита Пимена», изданном в «Русском Временнике» читаем: «в половину убо гор тех сᲅірахꙋсь облаци» вместо: сᲅірахꙋ^с облаци (М. 1820, ч. 1, стр. 300).

Издатели Пушкинского текста тем легче прочли похоᲅі вм. похопи, что приняв «спала» за глагол, ожидали здесь видеть существительное.

Хопѝть в живом употреблении на всей Русской земле значит схватить, захватить, овладеть (см. Словари Академический, Даля и Носовича).

В одном из принадлежащих нам списков жития Феодора Тирона читаем: «и паки уꙁрѣ мᲅрь свою помысли похопиᲅї ю»; а в другом вместо «похопити – похватити ю»⁸⁷.

«Спала» и «жалость» распаление и тоснение одинаково относятся к «искусити Дону» и потому для выражения близости этого отношения согласно нынешнему синтаксису, в переводах лучше всего ставить их в конце предложений.

В силу указанных соображений мы делаем следующий перевод этого места:

В князе ум охватило

Геройское рвение,

И знамения место в нем заступило

Тоснение⁸⁸

Испробовать великого Дона.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: Ему пришло на мысль желание, не смотря на затмение солнечное, изведать счастия на Дону.

Малиновский в черновом переводе: «Князю пришло на мысль пренебречь бедственное предвещание и изведать своего счастья на Дону».

Перевод этот удержан и в первом издании: «Пришло князю на мысль пренебречь худое предвещание и изведать счастия на Дону Великом».

Комментаторы:

Шишков: «Спала князю умь похоти».... слова сии темны и истолковать их трудно.

Пожарский: следуя нынешнему употреблению, разобрать сии слова трудно, но если в других местах того же сочинения встречается: «пустыни прикрыла» вм. пустыни прикрыли, «минула лета» вм. минули лета, то и здесь, очевидно, «спала князю умь похоти» означают: вспали князю на мысль похоти или страстные, сильные, непреоборимые желания. «Жалость знамение заступи» он перевел: и рвение уничтожило предзнаменование.

Грамматин: автор, рассуждает он, хотел сказать в двойственном числе: спадосте или спале есте умь похоте. В старину «спали похоти» значило вспали, припали желания. Геройское стремление заслонило ему знамение, а не уничтожило его, как перевел Пожарский. Может ли рвение уничтожить затмение?

Ганка слово «спала» превратил в спяла (spiala).

Дубенский перевел: «Залегла в душе князя дума о походе».

Соловьев О. М.: нельзя переводить чрез «залегла в душе князя дума», но чрез «затмило ум князя сильное желание» по самому соответствию следующего предложения: и жалость ему знамение заступи. Не нужно также предполагать здесь описки и читать: «спяла»; стоит только сравнить с последующим: «зоря свѣтъ запала».

Максимович: приставим к слову «умь» предлог «на» и перевел: запала на умь князю охота отведать Великого Дону и тоска пересилила в нем знамение неба.

Вельтман: «спала» изменил в «опала» похоти в «похыти», жалость в «жадость», лишь в силу одного предположения описок во всех этих словах.

Снегирев первый разделил слово похоти на «по хоти» я ввел сюда мысль о жене, так что затем, по мнению Кораблева и Малашева, пропала у Игоря мысль о жене, или, как выражается Алябьев, «не вспадала на ум князю его хотушка», а по мнению князя П. П. Вяземского напротив «спала умь» значит Игорь вспомнил о жене своей.

Тихонравов: в 1-м издании: спал князю ум по хоти, т. е. заснул у князя ум о своей жене; во 2-м издании похоти напечатал слитно, без изменения.

Некрасов: «пришла князю страстная мысль (умь похоти)».

Подобная дума в военное время и тогда уже, как видно из летописей, считалась признаком большой слабости⁸⁹.

Художественный такт автора никак не мог позволить ему для изображения неустрашимости Игоря в виду солнечного затмения говорить об его слабости к женскому полу.

Чувствуя эту неловкость, кн. П.П. Вяземский дал следующий изворот этому месту: «хотя Игорь и вспомнил о жене своей, но сильное желание ознаменовать победу на Дону заступило ему знамение. Такое объяснение кажется ему весьма основательным ибо, вполне согласуясь с правилами Славянской грамматики, совершенно согласно и с душевными наклонностями человека». Но из текста невозможно вывести подобного положения: и – «не значит но, как заметил Вс. Миллер, и жалость не значит желание ознаменовать победу.

При этом невольно возникает недоумение, откуда автор «Слова» мог знать, была или нет у Игоря дума о жене во время солнечного затмения?

Вс. Миллер читает: «Впала князю у умь похоть». Начальное с (спала) может быть принято издателями вместо в; пред умь пропущен предлог в, как часто встречается в Ипаской Летописи; похоти явилось вм. похоть под влиянием последующего и.

Потебня: «Успала князю у умъ похоть».

Не говоря уже о том, что в дошедшем до нас тексте не встречается следов чередования у и в и, стало быть, не представляется ни малейших оснований для подобных поправок, они не дают здесь более выразительного смысла, чем какой открывали предшествовавшие комментаторы. В самом деле «вспала князю в ум похоть», т. е. пришла князю охота, как переводит Потебня, лучше ли перевода блаженной памяти Пожарского «вспали князю на ум похоти, т. е. страстные непреодолимые желания, хотя Пожарский и не так был силен в грамматике.

Андриевский, подобно Вельтману, измен иль спала в «опала» а похоти в «похапи» и, по обычаю делая произвольные перестановки текста, читает: «Опала копие приломати князю ум похапи и жалость искусити Дону Великого, солнце ему знамение заступи». Здесь является уже такое искажение текста, от которого приходится сторониться критике.

Прозоровский: «Спала умь = вспало на ум; похоти = желание, влечение; жалость от «жаль» сетование. Он перевел: «Овладело умом князя увлечение и знамение загородилось от него нетерпением отведать Дону Великого. Приговор произнесенный подобным объяснением над работами предшественников, как выражается г. Гонсиоровский, на наш взгляд, является лишенным всякого основания».

Гонсиоровский придумал палеографическое основание для того, чтобы вместо «спала» читать «слава». По его мнению слог ва был надписным сⷡлⷶа при чем надписное в было квадратной формы; неправильно выводя этот надписной слог из под титла, издатели вм. слава прочли спала.

Относительно этого палеографического соображения считаем нужным заметить, что 1) едва ли можно встретить в рукописях написание «слава» в такой именно форме, какую придает г. Гонсиоровский; 2) если бы оно было в этой форме, то не встретило бы ни малейшего затруднения для первых издателей верно прочитать его, тем более, что, как видно из их перевода, это место останавливало на себе их внимание. 3) Слово это не раз встречается в тексте и везде прочитано верно. 4) И наконец, при подобном чтении оборот выходит очень изысканный и натянутый, состоящий из одних отвлеченных понятий: «слава похитила ум». Слово «похоти» превратил в след за другими в «похыти» и за тем дальнейшее жалость изменил на «жадость», ни мало не затрудняясь тем, что слова «жадость» не встречается в древней Славяно-русской письменности.

Педагоги:

Погосский: «Обуяла ум князя охота и, не глядя на знамение, захотелось ему испить».

Ласкин: Запала князю в ум крепкая дума, а не терпение узнать Великий Дон превозмогло в нем мысль о затмении.

Литераторы:

Павлов (Бицин) первый превратил «спала» в «слава» и похоти, подобно Вельтману, в «похыте». (?) Он первый заставил славу похитить у Игоря ум».

Скульский: «Видно, слава ему омрачила ум». Омрачение ума славою все-таки естественнее, чем его «похищение».

Поэты в своих переложениях следовали разным иcследователям.

Гербель: «В могучее сердце запало желание».

Мей: «Занялись у князя думы пламенем-полымем».

Майков А.: Не послушал знамения он солнца,

Распалясь взглянуть на Дон Великий.

Спала, т. е. охватила, древне-чешское spadnosti; похоть – страсть; жалость – «рвение».

Свивая славы оба полы сего времени.

Неисправность этого места очевидна из того, что при одном действительном глаголе «свивая» стоят два винит. пад.: «славы» и «оба полы».

Ключом к открытию скрывающейся здесь ошибки служат черновые бумаги Малиновского. Выписывая это место в слове оба он начертал двойное о: свивая ооба полы, точно так, как в списке, сделанном для Императрицы Екатерины Мусин-Пушкин при написании слова «очи» поставил также два о, в такой форме: оочи. Подобные начертания представляют очевидную копию оригинала. Но едва ли появление, под рукою Малиновского, двух о в слове оба можно объяснять начертанием в подлиннике очнаго о. Мы проследили напр. выражение: «оба заматорѣв̾шѧ» во множестве списков Евангелии XVI века и нигде не встретили в начертании оба двойного о. В виду этого имеем полное основание появление двойного о в том же слове, под рукою Малиновского, объяснять иным образом. Первое о в начертании ооба есть остаток разложенной буквы предыдущего слова, – в котором это о в соединении с последнею чертою образовало ю.

Имея в виду школу писцов-грамотеев XVI века, стремившихся подражать древнему правописанию и заменявших гласные о и е глухими ъ и ь, можно смело предполагать, что в Пушкинском списке, относившемся к той же эпохе и тому же типу, выражение это имело следующее написание: свиваѧ славъю оба полы.

Первые издатели, не подозревая, чтобы в слове «славъю» ъ стоял вместо о естественно затруднились чтением этого слова. Очень могло быть, что в «ю» средняя черта соединявшая обе части (ι–о) была так слаба и мало заметна, что подала повод к неверному чтению. Разлагая букву ю на две части, первые издатели вторую половину именно о отнесли к дальнейшему слову «оба», в коем таким образом о явилось двойным или очным «ооба»; оставшаяся за тем половина от ю–і в соединении с предыдущим ъ, необходимо образована ъі. Таким образом естественно явилось чтение славы ооба, как у Малиновского вм. славъю оба...

При печатании первое о издатели выкинули в печатном тексте точно так, как сделали они и в слове «оочи».

Глухой ъ заменявшую здесь гласную о и сбивший с толку издателей есть здесь или остаток древнего написания подлинника, или же свидетельство стремления писцов XVI века возвратиться к древнему правописанию. На сколько этот ъ, заменявший гласную о затруднял первых издателей, видно из того, что Мусин-Пушкин первоначально прочитал напр. ужедъ скы вм. уже дъски (т. е. доски). Малиновский в первом издании исправил эту ошибку и напечатал верно: уже дъски.

В данном случае чтения именно славъю вм. славъі требует и самый глагол: «свивая». Свивать, по употреблению в древне-русских памятниках, не значит только свертывать что-нибудь, как кожу, но именно сочетать, связывать. Так в книге Иова читаем: костьми же и жилами сви мѧ (Иов.10:11). Отсюда видно, что глагол этот в указанном значении требует после себя не только падежа винительного, но и творительного – свити что и чем. В силу этого требования в данном месте, вместо «славы», следует читать именно «славъю», иначе свиваѧ осталось бы без требуемого дополнения⁹⁰. Начертание в черновых бумагах Малиновского следующего слова оба с двойным о (ооба) дает на наш взгляд полное к тому основание, указывая на разложение издателями буквы ю при первоначальном разбирании ими рукописного текста.

Приглашая Бояна-соловья воспеть храбрые полки Игоревы, автор между прочим, выражает желание, чтобы он «свил славою обе половины сего времени», т. е. нынешние и старые события сочетал в одной цельной хвалебной песни, что в действительности и выполнил сам автор в своем «Слове», подражая Бояну.

* * *

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: «Сравнивая славу древнюю с сим временем».

Малиновский в черновом переводе: «Сравнивая славу древнюю с нынешним временем».

В «первом издании» перевод этот удержан без изменения.

Комментаторы:

Пожарский: «Свивая не значит сравнивая, а «славы» здесь не винительный падеж, а творительный; оба полы означает обе половины, обе стороны; разумеется одна половина, принадлежащая Владимиру, а другая Игорю».

Грамматин: «Здесь «славы» творительный падеж, ибо винительный «оба полы». «Свивая славы», «значит увивая словами, т. е. увековечивая в песни своей подвиги Игоря. Думаю, под обеими половинами автор разумеет поход Игоря и возвращение из плена».

Толкования Пожарского и Грамматина показывают, как мало они были знакомы с этимологией русского языка.

Дубенский: для объяснения «свивая» он привел текст Священного Писания (Пс.101:26), в котором это слово употреблено в значении свертывать, как кожу. «Славы», говорит он, или описка вм. славью, или следует читать славьи т. е. по соловьиному, или же это винит. пад. и значит славныя деяния». Оба полы обе половины, настоящее и прошедшее, «сего времени», т. е. современного писателю.

Вельтман: В 1-м издании перевел: «И слил бы ты славу обоих времен». Во 2-м издании он говорит, что вместо «свивая славы» надо читать «спевая славы», в силу, конечно, одной догадки.

Буслаев первый «славы» изменил здесь в «славию».

Нельзя не заметить, что все исчисленные переводы крайне бесхарактерны и не выражают ни мысли, ни силы подлинника.

Миллер Вс. читает так: «Свиваясь, славию, оба полы сего времени» и объясняет, что «свиваться» значит спускаться стремглав сверху вниз, низринуться, а «оба полы» наречие места, в значении по обе стороны; «славы» превратил в «славию». Он переводит: «Взлетая умом под облака и спускаясь, о, соловей, по обе стороны сего времени.» Желая объяснить художественность этого образа он строит следующую картину: «Река времен течет внизу: ее видит Боян à vol d’oiseau и паря под облаками может спуститься по ту или другую сторону ее. Его мысль знает ту сторону, т. е. прошедшее и предугадывает другую сторону, т. е. будущее.

Но от этой реки времен, на которую спускается Боян из-под облаков, обращаясь к древним-русским памятникам мы видим, что свиватися значить – не спускаться сверху вниз, а разрушаться, уничтожаться. Русская народная поэзия также не знает «свиватися» в смысле спускаться сверху вниз, но употребляет его в значении или сплетаться: ты свивайся, свивайся венок, или же, сжиматься: сердце червышком свивается. Отсюда видно, что сербское «савитисе» мало может иметь отношения к объяснению данного места. Мы не находим также основательным превращение славы в «славию» уже потому только, что частое повторение в этом периоде «соловья» (О, Боян соловей! скача, о соловей... и спускаясь, о соловей) становится очень не художественным.

Потебня: в «славы» предполагает пропуск слога ес, замену о посредством а, а конечного а посредством ы, конечно без всякого палеографического основания и читает: «свивая словеса». Свивание вокруг (оба полы) сего времени, по словам его, есть как бы тканье песни о событиях нынешних. Свивание, о котором речь в «Слове» не имеет ничего общего с извитием словес, с словоизвитием, о котором говорит г. Потебня.

Андриевский: «А бы ты сиа полки ущекотал, извивался бы (?) сего времени». Сам автор, переделавший таким образом текст, поставил здесь знак вопроса, так как действительно переделка выходит бессмысленная.

Прозоровский: «Свивая славы обеих половин сего времени». Но почему он переводит «оба полы» в родительном пад. не известно.

Педагоги:

Погосский: «Вспоминая прошлую славу».

Малашев: Соединяя «соловей», обе половины этого времени, т. е. настоящее с прошедшим.

Алябьев: «С славой прежнею вспоминая время новое».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «Соловьем рассыпаясь по дереву, сложил бы нам славу вокруг нашего времени». Оба полы, Бицин считает за наречие в форме «обаполь» бытующее в живом народном говоре в некоторых местностях.

Скульский: «Соловьиными б вел переливами, ты бы славу пронес и про наши дни».

Поэты:

Мей: «Свивал бы свитком славу наших днй».

Гербель: «Сличая прошедшую русскую славу с позднейшей».

Майков: «С древней славой новую свивая».

В одном издании предназначенном для народа это место передано следующим образом: «свивал дутую славу». Так-то ваши народники переводят для народа творение, составляющее народную гордость.

Нощь стонущи ему грозою птиць убуди; свистъ зверинъ въ стазби; Дивъ кличеть връху древа.

Камнем преткновения при чтении этого места служит непонятное: «въ стазби». Сколько ни было попыток устранить этот камень, все они оказываются бесцельными. Прилагая к уяснению этого непонятного выражения палеографические приемы, кажется, всего скорее и вернее можно достигнуть желанной цели.

В рукописях XVI и даже второй половины XV в замен буквы и весьма часто ставились над строкою две черточки вкось лежащие». Стоило только перепищику не написать их или читателю опустить из виду и тогда по крайней мере, некоторые слова теряли свою обычную физиономию и смысл. При слитном же написании слов в подобном случае разом могли лишиться своего смысла и целых два слова.

Такого рода знак стоял и в списке «Летописного Сказания» о походе Игоря, скопированном рукою Малиновского, и, как мы видели, вводил его в ошибки. Такой же надстрочный знак ꙵ стоял и в Пушкинском тексте над выражением въстаꙁби т. е. было начертано: въста ꙵꙁби. Ошибка первых издателей здесь именно в том и состоит, что они, не обратив внимания на этот знак, прочитали это, слитно написанное, целое выражение за одно слово и таким образом оставили нас при таинственном «въ стаꙁби». Между тем стоило только придать надлежаще значение вышеуказанному надстрочному знаку и тогда тотчас же раскрывается точный ясный и определенный смысл всего этого места.

Нощь стонѹщи ему,

Грозою птичь ѹбꙋди

Свистъ⁹¹ ꙁверинъ въ ста ꙵ ꙁби.⁹²

Т.е. Ночь, бушуя,

Страхом птиц разбудила

Вой звериный в стаи согнал.

Не нужно забывать, что автор рисует здесь переполох возбужденный в Половецких станах стонаниями ночи и неистовым завыванием зверей и что во всем «Слове» Половцы являются в образе птиц⁹³.

Так просто на наш взгляд разрешается знаменитая таинственная «стазба», наделавшая столько беспокойства ученым умам. Теперь проследим ее историю в литературе «Слова».

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Поднялся свист зверей в их логовищах».

Малиновский в черновом переводе совсем опустил это выражение, в первом же издании придал ему такой смысл: «ревут звери стадами».

Комментаторы:

Карамзин: «В стазби» перевел «по дорогам».

Пожарский, держась перевода Карамзина, производил: «стазби от стезя».

Грамматин, признаваясь, что слово это ему никогда не встречалось, заметил, однакож, что нельзя производить его от стези, так как е никогда не изменяется на а и потому из стези нельзя сделать стазба. Сие последнее происходит вероятно от глагола «стяжу»; буква ж обыкновенно изменяется на з.

Снегирев: сближая с греческим στάσις, видел в «стазби» место стояния, становище, и даже предполагал не сербское ли или корниольское это слово – stada.

Сахаров положительно говорил, что стазба – это пастбище.

Бодянский разделял мнение Сахарова и старался оправдать это мнение, производя «стазба» от стадо, откуда стадба, стадзба и если откинуть д для благозвучия останется стазба.

Дубенский предполагал не образовалось ли это слово из сербского стаза, стазица, означающее стезю, тропинку. Он перевел однакоже: «рев звериный по степям».

Погодин повторял мнение Снегирева.

Максимович: в «стазби» перевел сначала в пустыне, а затем так изменил чтение: «свист звериный вста, зви див, кличет».

Вельтман, усматривая здесь неправильное чтение, переделал это выражение так: «свист звериный въста, абы див кличет».

Ф. И. Буслаев предполагал здесь именно в «стази» (на тропинке) или в «статьбе» (на пастбище).

Макушев сближал «стазби» с словом «стази» и толковал, что в «стазби», значить в «стѧзи» в месте обитаемом зверями.

Некрасов производил это слово от «въстазити»; он принимал «въстазби» за наречие, означающее «тревожно» и переводил так: тревожно звериный свист, т. е. (нощь убуди).

Князь П. П. Вяземский «в стазьби» переделал в «пастьби».

Вс. Миллер читает так: «свист зверин въста»; а относительно дальнейшего слога зби выразил предположение, не образовался ли он из зълъ, относившегося эпитета в диву.

Потебня переделал здесь текст следующим образом: «Нощь стонущи ему грозою птичь убуди свист; звѣрина въста: узбися дивъ, кличеть върху древа». Не говоря уже о том, что он такой переделкой совершенно разрушил стихи подлинника, заметим, что ни слова «звѣрина», ни слова «узбися» не встречается в древне-русской письменности. Едва ли позволительно «свист звѣринъ» читаемый в памятнике XII века, переделывать в «звѣрина» на том единственном основании, что в «Сборнике Песен» Шейна читается: «Мнѣ пива ня дзива, гарелка ня звѣрина» и заключать еще что в «Слове» употреблено «звѣрина» в значении четвероногой дичи, а не лютого зверя. Что же касается «узбися», то г. Потебня не мог указать употребления его даже и в народных песнях. Слово свистъ он отнес к птицам и переводит так: «ночь гремя страхом или громом разбудила птичий свист». Основанием для такой переделки текста служит то, что звери, по словам его, не свищут (кроме овражка и байбака). Но если бы г. Потебня поглубже изучил значение слова «свист» тогда он не только не считал бы выражения наших былин «В лесах звери засвистали» (Рыб.11:137) странным и уединенным, но убедился бы, что слово свист по отношению к зверям употреблялся и в Греческой Словесности; вместе с тем убедился бы, что в тексте «Слова» идет речь здесь не о четвероногой дичи, но именно о лютом звере. Во всяком случае на основании личного своего сомнения в возможности свиста звериного едва ли позволительно переделывать текст памятника XII века и в таком виде издавать его в свет, под своим ученым авторитетом. При том же самая переделка его крайне неудачна и по своему построению стоит несравненно ниже подлинника даже в его неисправном виде. Не мог автор «Слова» ни сказать, ни написать с таким словосочинением: «нощь птичь убуди свѝстъ» отделяя глаголом определение «птичь» от своего определяемого свист. И что за художественная картина в том, что ночь «разбудила птичий свист»?

Смирнов: справедливо заметил, что принять чтение Потебни затруднительно, во 1-х определение будто отделено от определяемого глаголом; во 2-х если бы переписчик великорус и не понимал слова «узбися», то никак не исказил бы его в «зби».

Андриевский: «Грозою птичь убудися свист, зверин въста звизд по яругам». В таком искаженном тексте, сделанном видимо по следам г. Потебни, уже трудно видеть автора «Слова».

Прозоровский сопоставлял с «стазбою» выражение из книги Пророка Наума: «стая (τὸ κατοικητήριον) левьска». Он выразил предположение, что слово «стазбь» выведено из совокупности слов ‘стая’ и στάσις, представляющихся однозначащими, причем греческому слову дано русское окончание.

Педагоги:

Погосский: «Свист зверей в логовищах».

Алябьев: «Вой звериный слышится по дебрям».

Ласкин: «Раздался свист зверей; див поднял тревогу (въста, възби)».

Литераторы:

Павлов (Бицин) перевел так: «По лесу пошел свист звериной».

Скульский: «Лес огласился птичьим всполохом».

Поэты:

Гербель: «В окрестных степях».

Мей: «Воют звери на распутии».

Майков: «Вкруг стоянки свист пошел звериный».

Читатель может видеть, что при нашем чтении разбираемого места все эти распутия и розстани, дороги и тропинки, дебри и логовища, леса и степи, становища и пастбища, стязи и места, обитаемые зверями, в коих отыскивали «стазбу» делаются совершенно излишними. Все сближения с словами греческими, сербскими, Корниольскими все переделки и перестановки, в коих искали выхода из загадочной «стазби» становятся напрасными.

Уже бо бѣды его пасетъ

птиць;

Подобію влъци грозу въсрожатъ по яругамъ.

Главным затруднением при понимании этого места до сих пор служило выражение «подобію», но в настоящее время это затруднение устранено, можно сказать, окончательно. Еще в 1868 году Ф. Е. Корш в своей рецензии на издание «Слова» Н. С. Тихонравова предложил читать здесь не «подобію», а «по дубію», но это была пока лишь счастливая догадка, не имевшая для себя очевидного основания и потому не была принимаема в дальнейших изданиях «Слова». На Археологическом съезде в Киеве, мы с своей стороны остановились на доказательствах того, что так именно, а не иначе следует читать это выражение.

В своем докладе мы во 1-х заявили, что в Пушкинском тексте употреблялся ук (ꙋ); это видно из того, что в найденных нами черновых бумагах Малиновского, относящихся к его работе над изданием «Слова», в ряду выписанных «темных мест в поэме Игоря» значится между прочим слово из лѹкꙋ, в котором в конце Малиновский сначала написал скорописное у и, затем поправил его на ук (ꙋ).

Во 2-х мы указали, что в памятниках XV и XVI вв. этот ук часто писался особенным образом: именно, верхняя надписная ижица (ѵ) не сливалась с начертанием о, но настолько от него отделялась, что при поспешной переписке легко могла остаться не замеченною и таким образом в рукописи вместо ꙋ могло удержаться только о и вместо подоꙷбїю могло явиться подобїю. Имея в виду эту палеографическую особенность, легко допустить и то, что погрешность эта могла принадлежать самим издателям Пушкинского текста.

В 3-х, предлагая такую поправку, основанную на указанном палеографическом соображении, мы заметили, что принятием ее восстановляется в данном месте и стройность между стихами, и соответствие между предложениями, и однородность между падежами.

Уже бо бѣды его пасетъ птиць по дꙋбію

,

Влъци грозу въсрожатъ по яругамъ.

Обоснованная таким образом поправка тогда же была одобрена и безусловно принята, как верная, всеми бывшими на съезде авторитетными учеными, как то А. Ф. Бычковым, Н. И. Костомаровым, О. Ф. Миллером, А. Н. Майковым, И. И. Срезневским, В. И. Григоровичем и др.

Что касается других слов в данном месте, затруднявших прежних комментаторов, то в настоящее время они также достаточно разъяснены и не представляют уже никаких трудностей для их точного понимания.

Не сомневаясь, что птиць стоит здесь в именительном падеже и служит подлежащим, исследователи сближают его обыкновенно с церковно-славянским пътиштъ или пътищъ (στρουϑίον)⁹⁴. Но едва ли это одно и то же. Птищь означает не птицу только, но и всякое молодое четвероногое животное. Мы можем указать, что слово птиць в этой именно форме, а не в форме только птищъ, в именительном падеже встречается и в других древнерусских письменных памятниках. Управление глагола «пасти» здесь совершенно правильно при винит. мн. ч. «бѣды»⁹⁵.

Считаем нужным сделать здесь еще одно замечание. Есть основание предполагать, что появление в тексте «Слова» «подобïю» вм. «подꙋбїю» могло возникнуть не в следствие только описки писца или ошибки издателей.

Замечательно, что такая передача оу чрез о встречается даже в таком древнейшем памятнике, как Мариинское Евангелие, где при отсутствии ꙋ замена оу–о палеографически является более трудною, так как приходится пропускать целую букву у. Эта особенность повторяется здесь несколько раз; ученый издатель И. В. Ягичь объясняет ее тем, что писец просто забывал дописывать к о вторую часть вокала -у.⁹⁶ Но мы знаем и другие памятники, в которых замена у-о повторяется весьма часто.

Так в принадлежащем нам списке Севериана Гевальского XVI в. встречаем:

(л. 104) нѹжахотъ (вм. нѹжахꙋтъ)

(л. 174) немоготъ (вм. немогꙋтъ)

(л. 179) дводесѧти (вм. двꙋдесѧти).

В Апостоле XIV–XV века, кроме вышеуказанных примеров, отметим еще:

(л. 105 об.) да ѿстопить (вм. да ѿстꙋпить).

Так как эта особенность проходит чрез все эти памятники, то нельзя ли предполагать, что она отражает в себе колебание какого-нибудь местного говора.

В тексте «Слова о полку Игореве» – также стоит о вм. Ȣ не в одном только выражении «подобїю. Здесь встречаем также» шарокань вм. шарꙋкань; босый вм. бꙋсый. То вм. тꙋ и быть может в некоторых других местах.

В силу этих поправок мы делаем такой перевод этого места:

Уже птица по дубью

Его бед дозирает;

По оврагам волки

Навывают⁹⁷ ужас.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: Волки, на подобие птиц своим воем, предвещают неудачу.

Малиновский «слово «подобїю» удержал в черновом переводе в значении «также»: «волки также по оврагам наводят страх вытьем своим». Но в первом издании – это выражение в переводе опущено: «Уже птицы беду ему предрекают, волки по оврагам вытьем своим страх наводят».

Шишков: Сие переложение не изъясняет мысли заключающейся в подлиннике: глагол «пасеть» часто в старинных книгах значит питает; и так, речь сия как по силе сего глагола, так и по разуму повествования, долженствует значить: «уже птицы питают себя бедами войск Игоревых», т. е. готовятся пожирать тела их, когда они будут побиты. «Подобію волки въсрожатъ» значит: равным образом и волки собравшиеся в оврагах тем же самым угрожают им.

Пожарский: в сем самом рассуждении Шишкова кроется неправость; ибо птицы питают себя бедами не значит: готовятся питать себя; великая разница между словами питать себя и готовиться питать себя. Здесь глагол пасет должно принимать в прямом его значении, т. е. пасет, стережет, караулит. Что же касается «въсрожат» то на Польском языке есть глагол srozyć (срожить), означающий делать суровым, жестоким.

Грамматин: пасти птиц, здесь тоже, что пасти скотину. Сия метафора одна из самых употребительных в священном писании (Пс.22:I, 49:3. Ин.10:11). Здесь мысль автора такая: уже птицы слетелись и предвещают ему беды; также и волки воем угрожают.

Вельтман: предвестия гибели хищные птицы уж на его накликают, как (подобію) волки вытьем по оврагам, грозу предвещая; во 2 издании: словно волки в ущельях (по яругамъ) грозу накликают. «Въсрожати» производил от «рожати».

Снегирев: может быть следовало читать «върожат т. е. ворожат, предвещают.

Дубенский «пасеть» принимал в значении стережет: «подобію», по подобию, т. е. подражая птицам. Переводил так: Уже птицы алчут его погибели; тоже волки грозу накликают.

Соловьев С. М. «Прекрасное выражение: «уже беда его пасет птиц» совершенно теряется в отдаленном переводе Дубенского: «уже птицы алчут его погибели».

Максимович «подобію» изменял на «по лозию».

Некрасов Н. «подобію птиць» толковал в «образе птиц».

Тихонравов Н. С. В первом своем издании так расставил здесь знаки препинания: Беды его пасеть; птиць подобию. Но как он понимал это место, не объясняет.

Веселовский А. Н. вместо «беда» читает здесь «обида, в коей видит злую судьбу уловляющую Игоря, в образе зловещей птицы. Мысль угадана, но замена излишня.

Миллер В. понимает «бѣды» как родит. пад. ед. ч.; «пасетъ» в смысле стережет, блюдет, предостерегает, а «его» как прямое дополнение к глаголу «пасетъ» и толкует это место так: «как див предостерегает князя връху древа, так здесь птиць блюдет его же от беды, сидя по дубію. Но во 1-х во всей Славяно-Русской письменности нельзя указать примера, в котором бы глагол «пасет» имел дополнение в родительном падеже; приведенные же автором выписки указывают, как справедливо заметил г. Потебня, лишь на управление глагола «пастися», а не «пасти»; во 2-х хорошо же птицы блюдут Игоря от беды, когда по собственному толкованию г. Миллера, рядом с ними, волки грозу ему угрожают, орлы клектом на кости зверя зовут т. е. мы хотим сказать, что его толкование бьет в глаза не соответствием в контексте. Что касается дальнейшего «въсрожат» то он полагает, что слово это испорчено и поправляет в нем с в г т. е. «въгрожатъ», но в такой именно форме глагола угрожать в памятниках Славяно-Русской письменности не замечено, хотя выражение «грозу грозить» встречается не редко.

Потебня слово «бѣды» изменил здесь в «бѣда», а «птичь» в «птици» и переводит так: «Беда (недоля) кормит птиц по деревьям». (т. е. телами его воинов). Но как переделку текста нельзя назвать уместною, так и перевод удачным. Странно, что г. Потебня, так тщательно наблюдавший за построением периодов и грамматическим их соотношением, не обратил здесь внимания на дальнейшие предложения, где подлежащими являются волки, орлы, лисицы; во всех периодах здесь воплощена одна картина грозной не минуемой опасности, предсказываемой вещим животным миром. Каким образом беда (недоля) может кормить птиц по деревьям телами воинов, которые еще живы и затем, каким образом в данном случае оказывается, что она предупреждает Игоря – решительно не понимаем. Вместо «въсрожатъ» он предлагает читать: «вьсрошать» или «въсорошать» и переводит так: «волки взъерошивают страх (грозу) по ярам», т. е. воем возбуждают ужас. Мысль, на наш взгляд, совершенно верная, но сомнительно, чтобы такой художник, как автор «Слова», для выражения ее воспользовался образом «възерошивания». При этом, между прочим заметим, что в древне-русских памятниках «въсрошати» употребляется не в одном только этом значении.

Смирнов справедливо заметил, что «бѣды» служит дополнением при «пасетъ» в винит. множ., т. е. настороживает «бѣды».

Прозоровский: «А между тем птицы поджидают его беду; подобно им и волки грозу чуют по оврагам».

Странно что даже и ныне, «подобію» он понимает также, как понимали в блаженные времена Шишкова.

Андриевский переделал так: «Уже бо его пасеть птиць ѡ обимо волци грозно въсоржатъ».

Педагоги:

Кораблев: «Уже беду его ждут птицы хищные, будто волки по обвалам ожидают грозы».

Погосский: «Уже хищные птицы беду его накликают, словно волки, чуя грозу его по яругам».

В. М.: «Грозящее ему несчастие предвещает поживу; волки по оврагам воем своим как бы ворожат на грозу».

Малашев: «Уже птицы ожидают его погибели, волки по оврагам предвещают грозу».

Ласкин: «Уже беды его ждут птицы по деревьям».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «Подобію» читает «по удолью» и переводит: «Уж беда его манит птиц по удолью; волки зачуяли грозу по оврагам».

Скульский: «Птицы хищные да зверь лесной трупный запах знать ужь почуяли; чу!... волчий стон стоит».

Поэты:

Мей:

Налетают птицы стаями, почуя кровь,

По оврагам волки воем ворожат грозу.

Гербель:

Птицы погибель ему возвещают

И волки невзгоду на них накликают.

Майков А.:

А над ним беду уж чуют птицы,

Ощетинясь, словно бурю кличут.

На наш взгляд, эти переложения слишком слабы в сравнении с подлинником и далеко не выражают глубины его смысла.

Долго ночь мркнетъ, заря свѣтъ запала, мъгла поля покрыла.

Одно из затруднений для читающего представляется здесь в слове «мркнетъ». Нельзя не заметить, что здесь опущен глухой ь, по древнему правописанию заменявший е, т. е. следовало читать: мьрькнеть. В XV и XVI вв. слово это могло иметь разные формы написания: мьр̾кнеть и мь̾кнеть и мер̾кнетъ. Могло наконец оно и совсем потерять ь и принять ту форму, какую видим в изданном тексте.

Мы уже знаем, что глухие, заменявшие гласные, несомненно были в Пушкинском тексте, и знаем, как они затрудняли издателей в тех местах, где появление их казалось им непонятным (рч҃ь или речь или рьⷱ); вследствие той же палеографической особенности, как мы выше указали, они вместо славъю прочитали славъі, относя о от ю к последующему оба (полы).

В виду этого мы считаем очень возможным, что если в оригинале и было мьр̾кнетъ, то ь могло быть выкинуто и самими издателями.

Глагол меркнетъ имеет здесь то же значение, какое имеет он в живом народном употреблении в форме «мелькнет». Значение его определяется непосредственностью впечатления; им указывается на постепенное погружение ночи в мрак. Очень может быть, что «меркнеть» начертано именно вместо: мьлькнеть. Переход л в р очень обычен и естественен, что можно наблюдать даже из детского говора. Быть может, древне-русский писец или издатели нашли его не уместным по отношению к ночи и потому заменили его, превратив в мркнетъ⁹⁸.

Автор делит ночь на две половины: ночь смелькающаяся и ночь мгляная.

Крайним моментом первой половины ночи служит последний луч потухающей зари. Это и выражено дальнейшим стихом: заря свѣтъ запала⁹⁹. Наступил самый мрак ночи. Настала глубокая ночь; ни зги стало не видно: мгла степи покрыла.

Два признака говорили о приближении утра: это умолкание соловья и переклик галок.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: « Мрак ночной продолжается; свет зари не виден; мгла поля покрыла».

Малиновский: « Мрак ночи усугубляется, погасает свет зари». Слово «далеко» он, как и Мусин-Пушкин, отнес к предыдущему.

В Первом издании перевод такой: «Далеко уже вы за шеломенем! Ночь меркнет, свет зари погасает, мглою поля устилаются».

Комментаторы:

Шишков: Здесь далеко значит давно. Подобный перерыв в слове придает оному много силы; стихотворское изображение любить иногда некоторый беспорядок, восторг, живость, препинание.

Пожарский: «Известно всякому, что наречие, поставленное между двумя точками, не только никакой силы и высокости не сообщает, но и не дает никакого определительного понятия, а при том можно ли чувствовать в том слове силу и красоту, коего значение совершенно неизвестно. Наречие далеко и в «Переложении» и в «Примечаниях» «отнесено к глаголу «еси», и хотя ясно видно, что оно не у места, однако для утверждения его при сем глаголе приданы ему другие значения т. е. давно или далеко. На сие наречие, стоящее между точками более права имеет глагол «мркнетъ»; тогда наречие долго примется в собственном его значении; а речь: «долго ночь мркнетъ» представит следующее понятие: долго ночь мрак своей распространяет, или просто, долго ночь продолжается.

В подлиннике, замечает он, описывается здесь не наступление ночи и не погашение вечерней зари, но необыкновенные в природе явления, которые представлялись воображению объятого страхом войска Игорева. Заря свѣтъ запала в Переложении переведено: «Свет зари погасает», и у Шишкова «заря потухает. Итак в переложении слово «заря обращено в родит. пад., а слово «свет в именительный; но здесь, следуя употреблению, это слово должно принимать в падеже творительном, и притом свет сей не есть свет, от зари происходящий, но свет утренний, дневной, от коего происходит глагол: светать. Он переводил так: Долго ночь продолжается, светом заря не является. Глагол «западать» не может означать здесь ни погасать, ни потухать. У нас обыкновенно говорится он «запал» т. е. он долго не является; посему слово: заря свет запала «значит»: заря долго светом не является.

Грамматин. Г. Пожарский толкует что свѣтъ здесь творительный, а не именительный пад.; но творительный падеж в славянском языке сходен с именительным только во множеств. ч., а не в единственном. С первого раза можно думать, замечает он, что в выражении: заря свет запала» нет грамматического смысла, но, вникнув, найдем, что оно не только коренное русское, но составляет еще красоту слога; мы говорим сердцеведец-Бог, надежа–царь, сладость–счастье». Заря– свет тот же оборот. Он переводил: Долга ночь темнеет, светлая заря пропала.

Павский: Мрачная ночь тянется долго.

Вельтман: Ночь медленно тянется; во 2-м изд. Уже ночь наступает.

Дубенский: толкует согласно с Пожарским, что для дружины Игоревой все казалось необыкновенным и долга ночь и не скоро занялась заря (свет скрыла и мгла) и мгла покрыла поля. Долго ночь мерцает, заря с светом пропала.

Миллер Вс. Спала изменяет в «запала, задержала рассвет, по значению глагола ꙁапѧти ἐμποδίζειν, препятствовать, останавливать. Но любопытно знать, как заря может воспрепятствовать появлению рассвета?

Потебня: Мьркнетъ, т. е. долго находится в состоянии мрака, не только кажется долгою, но и действительно долга, не по времени года. Далее следует описание мрачного утра, как это признано между прочим Максимовичем, Майковым и другими. Я перевожу: «как только заря предсказала свет, туман покрыл поля (тоже своего рода ночь и разница лишь та, что пенье соловья уснуло, и пробудился говор галици). Запала он превратил в «заповедала».

Андриевский:

Долго свет мрькнет

Заря мьгла^х запала.

Прозоровский: Настала глубокая ночь; свет померк с зарею. Запала, значит, будто бы с собой унесла.

Педагоги:

Кораблев:

Долго ноченька расстилается,

Заря свет погасла.

Погосский опустил это место.

В. М.

Долго длится ночь, заря (звезда)

Затаила свет свой.

Алябьев:

Долго длится мрак ночной, заря

свет проглянула.

Литераторы:

Павлов (Бицин):

Долго ночь меркает,

Свет заря запала.

Скульский:

Меркнет вечер летний,

Свет заря запала.

Поэты:

Гербель:

Спускается ночь с высоты

Заря чуть мерцая, в дали догорает.

Мей:

Поздно. Меркнет ночь,

Свет – зорька закатилась.

Майков А.

Ночь редеет.

Белый свет проглянул.

По степи туман понесся сырью.

Здесь, замечает он, видят картину ночи. Но по-моему это раннее утро. Померкнуть, говоря о чем-нибудь блестящем, значит угаснуть и вместе потерять свой свет, потемнеть, побледнеть, словом, в обоих случаях означает убыль. Ночь меркнет, значит, что ночь убывает, бледнеет, т. е. стало светать. «3аря свет запала» переводят «заря медлит»; по-моему, напротив занялась, как мы говорим лучь запал в этот мрак.

Щекотъ славій успе, говоръ галичь убуди.

Ошибка писца или недосмотр издателей состоит здесь в слове «убуди». Очевидно, следует читать «убудися». Как произошла эта ошибка, разгадать не трудно. Мы знаем, что окончание ся глаголах в Пушкинской рукописи было титлованное и означалось только надписною буквою с. Так, Малиновский в своих черновых бумагах скопировал одно слово с подобным окончанием в следующей форме: н рассѹшаⷭ҇.

Отсюда можно заключить, что и «убуди» имело здесь подобное же написание, т. е. ѹбѹдиⷭ҇. Недосмотр надписного с мог быть и со стороны издателей, но всего вероятнее, что это ошибка писца, одна из таких, которые часто замечаются в рукописях XVI в. Итак, следует читать: ѹбѹдиⷭ҇ т. е. убудися.

В виду этой поправки мы переводим:

Уснуло пение соловья,

Голос галок пробудился.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Престал щокот соловьев; замолк говор галок».

Малиновский: «Умолкает песнь соловьиная, не слыхать переклички галочей».

В «Первом издании»: «Песнь соловьиная умолкает; говор галок начинается».

Комментаторы:

Шишков: В «Преложении» весьма несправедливо истолковано: говор галок начинается, ибо сочинитель хочет изобразить здесь наступающую тишину ночи и умолкание всего, следовательно, и галок. Знаменование глагола «убуди» должно здесь производить от глагола «убывать» (убу́ди) а не от глагола «будить» (убуди́), и потому слово сие значит уменьшаться, оканчиваться, преставать, а не начинаться.

Пожарский: «Глагол «убуди» значит здесь, как видно, из других мест «Слова» востал, начался. Сверх сего слова «щекотъ» и «говоръ» неправильно названы у Шишкова прилагательными именами, данными соловьям и галкам, но им самим даны прилагательные имена от соловьев и галок, как видно из слов подлинника: щекот славий, говор галичь, т. е. сокол соколиный, говор галичий.

Грамматин первый стал переводить верно: «Пение соловьиное заснуло, крик галичей пробудился».

Павский: «Крик галок пробудился».

Дубенский перевел верно: «Свист соловьиный умолк, крик галочий раздался», на основании аналогии, хотя и не высказывает, что здесь описка или недосмотр.

Миллер предложил читать или: «мгла поля покрыла, щекот славий успи, говор галичь убуди», или «щекот славий успе, голос галичь убудися».

Прозоровский: «порою говор галок пробуждался».

Педагоги:

Кораблев: «Пение соловья смолкло, «говор воинов» разбудил галок».

Алябьев: «Говор галчий поднялся».

Ласкин: «Шум пробудил галок».

Литераторы:

Павлов (Бицин):

Щелканье соловьев смолкло,

Галочей говор угомонился.

Скульский:

Смолкло птичье пенье,

Галки накричались и угомонились.

Поэты:

Гербель:

Соловей умолкает,

Клик галочей слышен порой.

Мей:

Задремала песня соловьиная,

Пробудился говор галочей.

Майков А.:

Позамолкнул щекот соловьиный,

Галчий говор по кустам проснулся.

„Дремлетъ въ полѣ Ольгово хороброе гнѣздо далече залетѣло; не былонъ обидѣ порождено ни соколу, ни кречету”.

Здесь требует разъяснения слово «не былонъ», как оно появилось и как следует его читать.

До нас дошли ясные следы колебания первых издателей, при разбирании и понимании этого слова. Если в Московской (печатной копии) мы видим «не былонъ», то в Петербургской (Пушкинской) читаем в форме «не было нъ». Не зная, куда девать это нъ, издатели решили напечатать слитно, как стояло в подлиннике. Если бы они выкинули это нъ, то скрыли бы для нас навсегда один из важных палеографических следов подлинника. Теперь же мы имеем полную возможность разъяснить, в чем тут ошибка. Мы уже не раз указывали, что Пушкинская рукопись «Слова», относилась по письму к XVI веку, когда писцы, возвращаясь к древнему правописанию, стали употреблять глухие ъ и ь вместо гласных о и е и при том не всегда правильно, вследствие чего глухие появились и в таких местах, где не допускала того русская речь. Выражение «не былонъ» отражает в себе след этого обычая. В рукописи это выражение имело такое написание: небыⷧонъ. Конечное ъ здесь явилось вместо о, точно также как вместо «рече» писец XVI века написал «речь». (Ср. в Московской копии: помняшетъ бо речь, и в Петербургской: и речь Всеволод... речь Кончак; а также «понизить», «вонзить».

Таким образом не быⷧонъ следовало читать не быⷧ онъ, т. е. «не было оно», ъ является здесь только как палеографический след писавшей руки XVI в., обыкшей ставить глухие вместо гласных, пытавшейся подражать древнему правописанию. Точно такой же пример мы можем видеть в «Хожденіи Пимена митрополита втретіе въ Царьградъ» (Русс. Врем. М. 1820 г.).

Здесь между прочим читаем: «а оба полъ царя 12 оружниковъ, а отъ главъ ихъ и до ногу все «желѣзонъ» (стр. 212). Здесь в слове «желѣзонъ» как раз точно также в конце ъ стоит вм. о, и наоборот, в середине о вместо ъ, т. е. следовало бы читать и написать: желѣꙁъно.

В виду сих соображений, мы не можем принять ни поправки, как читал Тихонравов, нъ на въ (не было въ обидѣ), ни перемены нъ на къ, как предполагал Миллер: (не было къ обидѣ порождено) и убеждены, что следует читать так: не быⷧ҇ онъ, или же держась точного правописания и раскрывая титло: «не было оно».

Из прежних комментаторов Шишков предполагал, что нъ здесь есть сокращенное «оно».

Как в древних рукописях главное затруднение для писцов обусловлено было слитным начертанием слов, так при чтении и списывании рукописей конца XV и XVI веков наиболее всего затрудняли надстрочные буквы и титлованные окончания, вследствие чего два слова были принимаемы за одно. Вместо того, чтобы читать раздельно: не быⷧ҇ онъ т. е. не было оно, издатели, после указанного колебания напечатали: «не былонъ», т. е. два слова слили в одно. Подобные примеры встречаются и у позднейших издателей. Так в том же «Хождении Пимена» (Русс. Врем. М. 1820 г.) читаем: «Внидохомъ въ землю Татарскую, ихъ же множество зѣло оба Полдона рѣки вм. оба полы Дона (стр. 298).

Кая раны дорога, братіе, забывъ чти и живота.

Разъяснения здесь требует только то, почему «кая» не согласовано с «раны». На наш взгляд, ошибка принадлежит здесь исключительно издателям. Мы уже видели, что Пушкинская рукопись «Слова», отражая на себе печать писавшей руки XVI в., испещрена была надписными буквами и титлованными окончаниями. Слово «рана» в подлиннике имело подобное же титлованное написание, т. е. в форме: каꙗ раⷩ҇.

Что оно было написано именно в такой форме это видно из первоначального процесса разбирания этого места первыми издателями. Мусин-Пушкин первоначально перевел его так: «К чему было, братцы, так безвременно ополчатися». Главный редактор 1-го издания – Малиновский также сначала перевел: «К чему же было так «рано» ополчатся». За тем в черновом переводе все это зачеркнул и, приписавши вверху: «Сколь дороги, братцы, тому... «рано» поправил на «раны». Возможность вместо «раны» читать «рано» ясно нам указывает, что слово это было написано именно так раⷩ҇. Догадавшись, что под титлом скрывается «рана», а не «рано» и считая «кая» стоящим во множественном числе, он согласовал с ним и «раⷩ҇», при вывода из-под титла. Убедившись в таком чтении он прежний перевод зачеркнул и сверху написал: «сколь дороги, братцы тому и затем стоящее в строке «рано» поправил на «раны».

Так в Пушкинском тексте явилось слово «раны» не согласованное с «кая». Следует, очевидно, читать «кая раⷩ҇, т. е. рана дорога».

Что касается слова «дорога», которое по-видимому внутренне не гармонирует с «рана», то для правильного его понимания необходимо иметь в виду особенность синтаксического употребления слова «дорогой», в силу коего грамматически оно ставится не там, где требуется логически¹⁰⁰.

Комментаторы:

Шишков, каких опасностей побоится, или на такие трудные подвиги не пустится тот, в чьем сердце толикая к славе горит любовь.

Малиновский: «Какия, братцы, раны будут дороги».

Грамматин, Пожарский, Вельтман: «Какия дороги раны».

Грамматин заметив грамматическую несообразность изданного чтения, исправил так: «кыя раны дорогы», понимая «дорогой» в значении латинского «carus».

Дубенский: «Какой раны побоится тот».

Эрбен раны поправил на «рать». Какая рать дорога или какой же был дорогой бой.

Гаттала читал: «кая ранъ доро̀га (via)».

Миллер Вс.: «Кая» принимает за причастие от «каѧти», относящееся к Всеволоду, как дальнейшее «забыв»; раны винит. множ. «Дорога братіе – обращение к слушателям; он даже находит еще более удовлетворительным чтение «дорога брата». Стало быть, основательно замечает А. Ф. Потебня, Всеволод оплакивал раны Игоря, когда «поскочаше». Время для этого выбрал неудобное, не говоря о грамматических затруднениях. Предыдущий период, к которому, по предположению, должно тяготеть «кая», совершенно замкнут зват. пад. Если же «кая» после точки и если оно есть причастие, то все это место остается без полного сказуемого. К чему будет относиться это придаточное предложение, в свою очередь спрашивает А. И. Смирнов, когда впереди нельзя подобрать к нему главного?

Андреевский: «Кая р^заны братни» и толкует, что это значит: «казня за раны братни».

Прозоровский: «Какия братцы раны «дороже его ран».

Педагоги:

Малашев: «Какие раны страшны».

Алябьев: «И до ран ли тут, братцы».

Ласкин: «Терзаясь печалию о ранах дорогого брата, забыл».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «Братцы, важны ли тому какия раны».

Скульский: «Уж тебе теперь не до ран своих».

Поэты:

Гербель: «Какой побоится он раны».

Мей: «Да и к чему ему, ребята, головы жалеть».

Майков: «Кая раны дорога», выражение не легко объяснимое.

Само собою разумеется, принимая указанное чтение в силу изложенных палеографических оснований, мы тем самым отказываемся от поправки этого места, как и многих других, предложенных нами на III Археологическом Съезде в Киеве, где выражали предположение, не следует ли здесь вместо: «кая раны друга» читать «кая раны дърꙋга», в смысле: еще ли есть «иныя раны».

Тоже звонъ слыша давный великый Ярославь, сынъ Всеволожь, а Владиміръ...

Едва ли может подлежать сомнению, что в тексте идет здесь речь о той самой борьбе Олега, ковавшего крамолу с Ярославичами из-за Черниговского престола, в которой, как ниже говорится, пал Борис Вячеславич за обиду Олега храбра и млада князя.

Но если так, то возникает недоумение, как явилось чтение: Ярославь сынъ Всеволожъ» вместо «Всеволодъ», который был главным действующим лицом в этой борьбе.

Подобная поправка могла быть сделана, конечно, и древними писцами: ничто так часто не подвергалось неисправной переписке, как имена собственные. Но древние писцы переписывали, не мудрствуя лукаво; здесь же, в этой поправке сквозят грамматические соображения, и потому едва ли не справедливее отнести ее на счет первых издателей Пушкинского текста. В рукописи, всего вероятнее это место имело такое написание: ѧрославь сн҃ъ всеволоⷣ҇. «Ярославь» здесь является вместо «Ярославль» по живому говору без смягчения губного в, как и в другом месте: мати Ростиславя вм. Ростиславля. Но издатели, как показывают все их переводы, и первого издания, и Мусина-Пушкина и Малиновского, считали здесь ѧрославь за имя существительное и были убеждены, как видно из их «Примечаний», что здесь разумеется «Ярослав, сын Всеволода Ольговича с 1174 по 1200 княжеством Черниговским обладавший». В виду такого убеждения, если в тексте и стояло всеволоⷣ҇, они должны были признать ошибкою писца и переправить «сын Всеволодь» на «сын Всеволожъ» согласно своему пониманию не вызывавшему ни малейшего недоумения. Они тщательно избегали поправок, но допускали их там, где смысл для них самих был ясен и где казавшаяся им грамматическая ошибка писца могла затемнять его для читателя.

Тоже следует читать тꙋже. Здесь является опять таже палеографическая ошибка, на которую мы указали выше т. е. недописанный ꙋ, как в слове «подобию» вм. «по дꙋбїю». При этом считаем нужным заметить, что с наречием тȢ в древне-русском языке соединялось несколько иное значение, чем какое соединяется с ним в наше время.¹⁰¹

В виду сих соображений мы переводим:

При этом и Всеволод,

Сын Ярославов, слышал звон

И Владимир каждый день

Затыкал уши в Чернигове¹⁰².

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Таковой же звук победы слышал старый великий Ярослав, сын Всеволодов».

Малиновский колебался здесь только в том, куда относить слово «давній». Сначала он сделал такой перевод: «Когда он (Олег) ступал в золотое стремя в городе Тмутаракани, то отдавался звук у старого Ярослава сына Всеволодова, но потом слова «то отдавался звук у» зачеркнул и написал над строкою: «Давний звук великих побед его слышал», и за тем исправил окончания дальнейших слов: старый (вм. аго) Ярославъ (вм. а) сынъ (вм. а) Всеволодовъ (вм. а). Отсюда видно, что первый редактор «Слова»: «давній» и «великій» относил сначала к «звону». Уверенность его, что здесь разумеется Ярослав Черниговский была так велика, что и слова «давній» и «великій», которые не совсем подходили к этому князю, он относил к «звону». Но потом, как видно, из печатного текста, он убедился, что слова «давній» и «великій» относятся не к «звону» но к «Ярославу» хотя Ярослава Черниговского автор «Слова» не мог назвать ни «старым, ни великим».

В Первом издании Малиновский удержал этот последний перевод: «Звук побед его слышал старый и великий Ярослав, сын Всеволодов, но Владимир затыкал себе уши всякое утро в Чернигове».

Комментаторы:

Пожарский: «и сей звук слышал Ярослав, сын Всеволожь, а Владимир».

Грамматин: «Также слышал Ярослав, а Владимир сын Всеволожь».

Вельтман: «И он же слышал звон (призыв) «давнаго Великаго Ярослава».

Дубенский «Тогда же Великий Ярославов сын Всеволод слышал звон, от которого Владимир всякое утро закладывал уши в Чернигове. Слово «Давный» говорит он, здесь значит «старый», но в переводе его опустил. Затыкал уши, чтобы не слышать звона, т. е. любил мир, не участвовал в раздорах».

Снегирев первый стал читать: «Ярославль сын Всеволод».

Максимович, тоже.

Миллер Вс. Вместо «Ярославь» следует читать «Ярославль», вместо «Всеволожъ» Всеволодъ. Ярославь в тексте будто бы не прилагательное от Ярославъ, но само это имя с обычным в рукописи «Слова» мягким знаком ь после конечного в (ср. соколовь). Постановка Ярослава на место Ярославль объясняется вероятно тем, что прилагательное давній напомнило переписчику старого Ярослава. Между Всеволодом и Владимиром та разница, что первый слышал звон, а второй не хотел его слышать и затыкал уши.

Потебня следуя чтению Буткова: «слыша Ярославъ, а сынъ Всеволожь Владиміръ» разумеет здесь Ярослава I и находит здесь веру в связь живых с умершими. При этом тоже изменяет на тъже. Олег, рассуждает он, только, вступает еще в стремя, и уже этот (тъ же) звон услышал древний Великий Ярослав (т. е. на том свете) как и до сих пор сохраняется вера в существование связи живых с усопшими предками и в возможность передавать вести на тот свет. Что же до современников, то сын Всеволодов Владимир каждое утро (как только проснется) уши (себе) затыкал в Чернигове, потому что этого рода слава, по известным личным его свойствам, была ему противна». Но такое мнение, как справедливо замечает Гонсиоровский грешит натянутостию. С какой стати, спрашивается, автор «Слова» приплел Ярослава к имени Олега? Что хотел он сказать этим сопоставлением живых с умершими»?

Андриевский переделал же это место так: «Той бо Олегъ (в)ступае^штъ въ златъ стремень въ градѣ Тмутораканѣ и стрѣлы по земли сѣяше, а Владиміръ, во^нукъ Ярославль, сынъ Всеволожъ ѿяв ура^т уц^ли мечемь завла^ч҇ше въ Черниговѣ». Не говоря уже о конечном искажении текста, в котором нельзя узнать подлинника, из сделанных начертаний слов видно, что г. Андриевский не имеет ни малейшего понятия о палеографии. Никогда и никакой писец русский не начертал бы слов разумеваемых под его иероглифами так, как написал он сам.

Прозоровский: «Тот же давнишний великий звон слышал и Ярослав сын Всеволодов, а Владимир всякое утро затыкал уши в Чернигове». Все это, по его мнению, относится совсем к другим князьям, чем к каким относится по смыслу текста и потому, как мы видели, он перенес в другое место.

(Точно так по его мнению Боян сказал припев: «не хитру ни горазду, не Всеславу, а Борису Вячеславичу»).

Гонсиоровский: «Звон слышал Всеволод, а не Ярослав, и не звон славы, а звон крамолы, которую ковал Олег. Здесь мы имеем дело с намеками на исторические факты, а не с каким-то указанием на веру в связь живых с умершими. Ярославь вм. Ярославль здесь будто бы: не Русская форма, а Вятичско-Польская.

Педагоги:

Кораблев: «Владимир уши закладывал (у ворот)».

В. М.: «Когда же ступал Олег, то звон колоколов, сзывавших дружину на рать, слышал даже Ярослав; Владимир, княживший в Чернигове, к возвращению которого стремился Олег, по целым дням уши затыкал».

Алябьев: «И те звоны слышал старый Ярославов сын Всеволод, а Владимир... Вступает бывало в золотое время (Олег) еще в город Тмутаракани».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «А уже звон Всеволод, а Владимир тот каждое утро себе уши затыкал».

Скульский: «Едва он, бывало садится в Тмутаракани в седло, как сын Ярославов Всеволод издали звон узнавал».

Поэты:

Майков:

Слышал трубы Всеволод великий

И с утра в Чернигове Владимир

Сам в стенах закладывал ворота.

Гербель:

Тогда призывным звукам брани

Великий Всеволод внимал.

Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе и на канину зелену паполому постла.

Таинственным и непостижимым даже до сего дня служит здесь выражение «канина». Все попытки уяснить его так или иначе остаются безуспешными. К счастью найденные нами черновые бумаги Малиновского показывают, что единственный путь к разгадке этого таинственного слова есть путь палеографический. Они прежде всего доказывают, что это слово, появившееся в печатном тексте не представляет в себе буквального воспроизведения рукописного оригинала. Между «Темными местами» выписанными из оригинала рукою Малиновского мы читаем это выражение совершенно в другой форме: «на казаниноу зелену паполомоу постла». Выписывая «места» казавшиеся ему «темными» он не раз поправляет самого себя и в самых начертаниях букв старается строго отвечать оригиналу. В данном месте в конце слова «паполому» он также сначала написал в конце у простое, а затем уже вставил в средине о, переделав таким образом у на древнее оу. Это совсем не такой черняк, в котором, как некоторые воображают, Малиновский, усиливался вычитать смысл в том или другом слове. Это, как может видеть читатель в «Приложениях», наилучшая копия Пушкинского списка, хотя и воспроизводит для нас лишь некоторые места. Сравнивая слово «казанину» с печатным «канину» нельзя не убедиться, что печатный текст не вполне воспроизводит оригинал, в котором за слогом ка следовал если и не слог за, то какая-то другая буква, по всей вероятности стоявшая под титлом и потому легко опущенная издателями.

Единственным указателем для воспроизведения этих букв, опущенных издателями служит дальнейшее выражение: «Съ тоя же Каялы» повелея Святополк... Слова «съ тоя же Каялы» прямо указывают на то, что и выше была упомянута та же «Каяла». В виду этого, кажется, весьма позволительно и в слове «казанину», выписанном из самого оригинала, искать прежде всего «той же Каялы».

В Пушкинской рукописи слово это, по-видимому, имело подобное написание: каа̑нинѹ.

Только при подобном написании этого слова, могло оно в «Темных местах» Малиновского явиться в виде «казанину». Если бы буква з была написана в строке, то едва ли бы издатели решились совсем выкинуть целый слог: но, очевидно, она была под титлом и притом в таком начертании, что возбуждала колебание, точно ли еще это з, притом же никакая Казань не ведома в южно-русских степях и потому, по всей вероятности, как эту надписную скорописную букву так и одно а, стоявшее в строке, они признали за ошибку писца и выкинули в печатном тексте, приурочив в своем переводе – канину паполому к «конской попоне».

Можно догадываться, что Малиновский, начертав в своих «Темных местах» Казаниноу во 1-х неправильно вывел второй слог из под титла: следовало читать не «каза», а кааз; во 2-х эта надписная скорописная буква была не з, а именно л. Малиновский принял эту надписную букву за з, вероятно потому, что, приближаясь к строчному а, она действительно походила на з. Да наконец, она и сама по себе, могла своим начертанием сближаться с з.

В виду сих палеографических соображений вм. на каза следовало читать «на каа^л»; при раскрытии же полного титла: «на каалу» или точнее на каѧлу (а заменяло ѧ, как и в других местах «Слова». Ср. връжеса вм. връжесѧ).

Чтобы наши соображения не казались произвольно гадательными, представляем здесь несколько палеографических образцов из рукописи переходной эпохи от полуустава к скорописи конца ХVI в., которые наглядно показывают, как легко неопытный писец или читатель может принять одну скорописную букву за другую, и в частности, как легко, что в данном случае для нас особенно важно, именно л принять за з. Вот эти образцы.

В дальнейших слогах «нину», очевидно, скрывается «нива»; на это указывает и дальнейший эпитет «зелену»; в, писавшееся квадратом, могло быть принято за н самими издателями; но всего вероятнее, эта замена стояла уже в самом оригинале, что и сбило с толку издателей, которые, сливая два слова в одно, старались придать этому выражению какую-нибудь форму, подходящую к смыслу.

Итак, по соображениям палеографической критики, это место следует читать так: и на каа^л ниву зелену паполому постла. Отсюда понятным становится и дальнейшее выражение: «Съ тоя же Каялы».

Каала, или точнее, Каяла есть не собственное, а символическое имя, означающее «жаль». Каялой называется здесь «Нежатина нива» на которой происходил бой, относящийся ко временам воспетым Бояном, и потому Каяла, по всей вероятности есть выражение Бояновское. Лишь в подражание Бояну, автор «Слова» и Сююрлий, называет не иначе, как Каялой. Замечательно, что символизм этот проник и в Летописный рассказ о походе Игоря¹⁰³.

На этих соображениях основан нами следующий перевод этого места:

Похвальба же Бориса Вячеславича

До смертной судьбы его довела,

И на Каялу ниву зеленую

Погребальный покров постлала.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: «Бориса же Вячеславича слава привела на суд. Он положен на зеленую конскую попону.

Малиновский удержал этот перевод как в «черновых бумагах», так и в «Первом издании».

Комментаторы:

Пожарский: Паполома не есть попона, а также и «канина» не есть конская». Паполома значит покрывало или ковер, который в древние времена вместо покрывала употреблялся. Прилагательное имя «канина» происходит не от коня, но от шелкового червя, называемого по-польски: «кани»; происходит (kania przedza = кания пряжа). Итак, под «словами канина зелена паполома» разумеется шелковое зеленое покрывало. Но г. Гонсиоровский замечает, что в Польском языке нет слова kani в том значении, какое приписывает Пожарский; существительное kania – значит птица, что, конечно к делу нейдет. Что касается выражения: «Kania przedza», то оно означает чужеядное растение, вьющееся по льну, а не шелковую пряжу.

Грамматин «канину» переправил в «конину» в соответствие переложению первых издателей, и подобно им переводил: Бориса же Вячеславича слава ко гробу привела и на конскую зелену попону положила».

Вельтман читал тоже «канину», но производил от «конъ», суд, предел и в применении к данному месту понимал в смысле последнего крова, т. е. земли; переводил также, как Грамматин. В подлиннике, говорит он, без сомнения (?) было конъню т. е, конечную, что в принято за «конину».

Дубенский предполагал в «канине» «ткань ину», но вместе замечал, что производство от «конь» лучшее, пока не представится другого и перевел «на конский зеленый покров».

Снегирев, принимая в соображение «Канинъ», о котором говорится в летописи под 1152 г., что у Горючева близ города, полагал, что в песни Игоря разумеется здесь «Канинский зеленый покров, означающий зеленую мураву поля или луга».

Максимович сначала разумел здесь также шелковый зеленый покров, а потом перешел к мнению Снегирева, усматривая в Канине собственное имя речки или луга. Г. Смирнов справедливо замечает, что была ли Нежатинская битва близ Чернигова – вопрос не решенный.

Гедеонов: каня, конюх, полевой коршун: у Чехов kánĕ, у Поляков kania. Канина может быть тело, обреченное на съедение коршунам.

Огоновский «На ковылу зелену».

Верхратский: Канина значит тоже самое, что и Греческое κάννα – Rohr, Schilfgras.

Миллер Вс. «Река Каяла поставлено здесь на место чего-то другого, ибо едва ли автора «Слова» можно обвинять в незнании того, что битва произошла не на Каяле, а близ Чернигова. Вероятно позднейший переписчик заменил непонятное ему название рекою Каялой. Выражение на «канину» для нас остается такой же загадкой, какою оно было для автора сказание Дм. Ив., который уясняет его себе след. образом: а чаду твоему Іякову лежати на «зеленѣ ковылѣ» траве, на полѣ Куликовѣ».

Потебня: ни «канину», т. е. на конскую зелену попону (его) простерла, на ковер на котором Бориса понесли с поля – или же «конь ину», т. е. на конец иную (не такую, как прежде не обычную, а зеленую пополому (ему) постлала т. е. траву, или же в виду чтения Малиновского, на кровать ину: на зелену паполому простьла т. е. простерла его. Но все подобные чтения были бы крайне жалкими образами, недостойными автора «Слова». Что за поэзия была бы в словах «на конецъ ину» или «на кровать» в отношении к человеку, который убит на поле брани.

Кн. П. П. Вяземский читает коньнѫ, считая канину произношением Великорусским. Но в Великой России не слышно чтобы где-нибудь вместо «конный» говорили «канный».

Андриевский переделывает так: «И на березе каⷥꙁиинѹ храбра и млада князя, ꙗкоⷭ^сломѹ зелену, постла. Быть может оборот и очень поэтичный выходит, но к сожалению, не принадлежит автору «Слова».

Прозоровский: Покойный Погодин выражение «на канину» (повторяя Снегирева и Максимовича, заметим мы) объяснял так: «зеленый луг у Канина близ Чернигова». Канин был, как видно из Лавреньтьевской летописи, между Сновом и Гуричевым городом, почти под Черниговым, со стороны Глухова; между тем положение Нежатиной нивы, на которой убит был Борис Вячеславич в летописях не определено, почему и трудно утверждать, что нива эта была поле у Канина; при том же тогда было бы сказано: не на «канину» а на «канинску зелену паполому». Мне кажется, что в правильных списках поэмы стояло «на капину», (?) и вот почему в одной рукописи 1263 г. канищем называется тело Адама, еще не оживленное дыханием жизни; равным образом там же «капью» названа безжизненная фигура, кумир, истукан, а также ножны, сабли (Опис. р. Син. д. № 1–3 стр. 105) отсюда: каплица-кумирница, божница. Следовательно в поэтическом смысле «капью» можно назвать тело, труп, а потому выражение «на капину» будет значить: «на смертную».

Гонсиоровский вместо канину читает: кони^ч҇ину, усматривая здесь Польское koniezyna, дятлина, дятелина. Он переводил: слава Бориса Вячеславича привела на поле битвы и на зеленой дятлине постлала ему смертный одр.

Педагоги:

Кораблев: И на канину... постлала.

Малышев: положила на зеленую скатерть р. Каялы. «Из дальнейшего выражения: Съ тоя же Каялы» он заключал, что и здесь нужно читать: на Каялину, и при этом замечает: тут анатонизм, так как известно из летописи, что Борис был убит близ Чернигова, а не на р. Каяле.

Ласкин: «И на Канин зеленый луг положила».

Литераторы:

Павлов (Бицин): уложила его на смертный зеленый ковер.

Скульский: уложила его на зелен ковер, на сыру землю, на смертный одр.

Поэты:

Гербель:

И положила на ковер,

На бархат конского покрова.

Мей: На конской зеленой покров.

Майков:

Но Бориса ополчила слава

И на смертный одр его сложила

На зеленом поле у Канина.

Съ тоя же Каялы Святоплъкь повелѣя отца своего междю Угорьскими иноходьцы ко Святей Софіи къ Кіеву.

Выражение «Съ тоя же Каялы» указывает, что здесь речь о событии, происходившем в той же местности, где пал Борис Вячеславич, о котором говорится в предыдущих предложениях. Но мы знаем из летописей, что вместе с Борисом на Нежатиной ниве пал еще Изяслав Ярославич, которого однако провожал в Киев для погребения, по словам Пушкинского текста, не старший сын Святополк бывший тогда в Новгороде, а младший – Ярополк. Спрашивается, каким же образом в тексте появился для проводов Святополк, а не Ярополк? Более чем сомнительно что речь здесь идет о распоряжении погребсти отца, последовавшая от Святополка из Новгорода. Стоит только вспомнить тогдашние пути сообщения, чтобы понять, как долго пришлось бы ожидать этого распоряжения на далеком поле битвы. Да и по смыслу «Слова» для автора дорого было не это распоряжение, а самый факт гибели Изяслава, самая картина поднятия его с поля битвы и перевезения в Киев – на место вечного упокоения.

Сравнивая выражение «Съ тоя же Каялы Святополъкъ» с предыдущим, как у Малиновского «на Казанину зелену паполому» постла, мы замечаем, что как здесь в последних слогах: каза-нину, сохранился след нивы и исчезла каала, так в выражении: «Съ тоя же Каялы Святополъкъ», наоборот, уцелела Каяла и исчезла нива.

Не представляется ли возможности для палеографической критики и здесь открыть след разложившегося слова нивы, как в выражении «каза(нину)» она может усматривать в первых слогах кааⷧ т. е. Каалу?

Трудно допустить, чтобы Святополкъ явился в данном месте вместо Ярополка по собственному смышлению древних писцев или издателей, и чтобы для чтения Святополкъ вм. Ярополк в самой рукописи не было видимого палеографического к тому основания. Первые две буквы св едва ли не представляют остаток какого-то другого слова, стоявшего в тексте, которое распалось в сознании писца или издателей.

Есть основание предполагать, что в выражении: «Съ тоя же Каялы» – это последнее Каялы было написано также как и выше каѧⷧ – т. е. с титловым окончанием с тою лишь разницею, что надписное л имело здесь не скорописное, а полууставное начертание и потому здесь верно прочтена каѧла. Из вышеприведенных палеографических образцов читатель может видеть, что одно и тоже слово в рукописях указанной эпохи имело то скорописную, то полууставную форму (Ср. слово полк); следующее же ы относилось к распавшемуся слову и было ни что иное как н в западно-русском написании, у которого поперечная черта падала слишком вниз и для беглого внимания походила на ы т. е. все это место в рукописи имело следующее начертание: С тоя же каѧⷧ н іⷡ꙼ ѧрополъкь. Раскрывая титло, следовало читать: С тоя же Каѧлы нївы ѧрополкь. Но древний писец или издатели, не подозревая здесь нївы, разложили при чтении это слово, приняв ι над которым вероятно не было точки за с и сливая его как и дальнейшее в с словом Ярополк, прочли свѧ҃рополкь – по догадке превратив в знакомое Святополк.

Так по-видимому, исчезла здесь нива и явился Святополк вместо Ярополка.

Другое затруднение весьма долго представлялось в данном месте глаголом: «повелѣя», но в настоящее время оно легко устраняется счастливою догадкою г. Потебни, который первый стал читать вместо «повелѣя» = «полелѣя». Такое чтение вполне оправдывается палеографическими данными второй половины XVI века. Вот палеографические образцы этой эпохи, которые показывают, как легко неопытному писцу или читателю принять л за в:

Такое начертание буквы в, сходное л встречается уже у Приказных писцов половины XVI в.; к концу же этого века и в начале XVII оно встречается уже очень часто. Затем, если бы в «повелѣя» скрывалось «поведѣ» или «повезѣ», как думали некоторые комментаторы, то всего скорее далее следовало бы: «на» Угорских иноходцах, а «не между Угорскими иноходьцы». Предлог «между» всего более соответствует глаголу «полелеять». Наконец и художественный строй речи также требует здесь, как и в картине смерти Бориса Вячеславича, символического изображения поднятия Изяслава с поля битвы и перевезения в Киев, что все это прекрасно выражается глаголом «полелѣять»¹⁰⁴.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «С той же Каялы вел Святополк войска отца своего между Угорскою конницею ко святой Софии.

Малиновский в черновом переводе: С той же Каялы провел Святополк войски отца своего сквозь Венгерскую конницу в Киев ко св. Софии. В первом издании – перевод тот же.

Карамзин вм. «повелѣя» читал «по-сѣчѣ-я», т. е. после сражения. Он первый заметил, что Изяслав погребен был не в Софийской, а в Десятинной церкви и тело его привез не Святополк, а Ярополк и сражение происходило не на Каяле, а близ Чернигова.

Комментаторы:

Пожарский: «В подлиннике нет слова «войски», глагол же «повелѣя» не означает «повел»; а притом какая причина была Святополку весть отческие войска к церкви; полагать должно, что в оном слове скрываются два глагола «повелѣ .ять» т. е. повелел взять. Мысль будет такая: «С той же Каялы Святополк повелел взять отца своего среди Венгерской конницы ко св. Софии».

Грамматин: Пожарский не воспользовался поправкою Карамзина и перевел: велел взять, но где же в подлиннике «взять»; тут – я, т. е. взял, а не велел взять. Он перевел: поднял тело отца своего между Венгерскими иноходцами и повез.

Вельтман: вместо «повелѣя» читал: «по валѣ я» т. е. но битве взял. Основания слишком шаткие. В Краледвор. рук. встречается слово valeno. Walka – бой, а у нас бытует слово «свалка».

Бутков принял то и другое: повелѣ ять и по сѣчѣ я. Вместо «отца» в тексте следует поставить тстя или цтя т. е. тестя. Он полагал, что здесь идет речь о происшествии 1095 года, когда Русские разбили Половцев и убили Тугоркана; тело его именно Святополк взял с Каялы и похоронил на Берестове. Несостоятельность этого мнения доказана кн. Π. П. Вяземским (см. замет. на Сл. о п. II стр. 179–180). Предположение Буткова нарушает связь и целость всей речи об Олеге, где речь идет все о той же битве на Нежатиной ниве.

Сахаров: читал повезѣ я.

Дубенский перевел: С той же Каялы Святополк повелел поднять тело отца своего на Венгерских иноходцах.

Максимов вместо «съ тояже Каялы» читал с канины.

Головин: Съ тояже канины – зеленой травы.

Князь П. П. Вяземский выразил, что замена в тексте Ярополка Святополком сделана вследствие умствования переписчика, думавшего, что здесь дело идет о смерти Тугоркана, тестя Святополкова.

Миллер Вс.: Что касается Каялы (как и Канины), то он не решается предложить поправки; «повелѣя» находит возможным с достаточной вероятностью разложить по примеру прежних комментаторов на два слова: повеле яти. Из «повелѣ яти отца» нетрудно, замечает он, объяснить искажение: «повелѣя отца».

Потебня: «вм. «повелѣя» читает: «полелѣя» т. е. как в зыбке качая, понес (на ковре) между иноходцами. Догадка, на наш взгляд, самая удачная.

Прозоровский: читает: С тоя же Капины (вм. Каялы). Он переводит в силу такой поправки и искусственного толкования: «С того же смертного одра». Он принимает также мнение Потебни, что вместо «повелѣя» следует читать «полелѣя». Слово «лелея» находится в нескольких местах поэмы. Так, Ярославна предоставляет ветру «лелеять корабли на синем море» и просит Днепр лелеявший Святославовы посады взлелеять к ней мужей так, Донец лелеял князя на волнах. Выражение «полелея отца» своего значит «плавно перенес тело отца своего». Действительно оно сначала везено водою на ладьях, а потом на санях. Если такое перенесение поэт выразил иноходцами, то сделал это потому, что иноходцы отличаются плавностию бега.

Гонсиоровский: вм. с тоя же Каялы читает «Съ тоя же Коничины» т. е. дятлины.

Педагоги:

Кораблев: с той же Каялы Святополк повелъ отца своего.

Малашев: Святополк приказал отвезти тело.

Литераторы:

Павлов (Бицин): С такой, с Каялы, поволок тогда Святополк отца своего, окружен Венгерской конницей...

Скульский: и вот с той же со Каял-реки Святополк отца своего убитого вез ко св. Софии, к Киеву, на Венгерских дорогих конях.

Поэты:

Гербель:

И Святополк велел

Отца священный прах,

Поднять на Угорских конях.

Мей: выразил предположение, что быть может, Изяслав преследовал бегущего Олега до Каялы и погиб на берегах этой реки. Каяла будто бы Кагальник впадающий в Дон.

Майков:

И с того зеленого же поля,

На своих Угорских иноходцах,

Ярополк увез и отче тело

Ко святой Софии в стольный Киев.

Тогда при Олзѣ Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами.

В данном месте является во 1-х не вполне ясным слово «Гориславличи» и затем во 2-х, глаголы «сѣяшется» и «растяшеть», оставаясь без подлежащего, представляют грамматическую недосказанность.

Если «сѣяшется» и может быть принимаемо в безличной форме, то при дальнейшем глаголе «растяшеть» невольно возникает вопрос, что́ именно расло, т. е. для полноты грамматического смысла требуется отсутствующее подлежащее. Считаем нужным заметить, что во всем памятнике нельзя встретить другого такого неопределенного грамматического оборота, какой является в данном месте. Уже одно это бросает тень на исправность чтения данного места в первом издании.

Далее, все толкования оборота «при Олзе Гориславличи» оказываются далеко не ясными и неудовлетворительными. Первые издатели заметили о Гориславе – лаконически: «Неизвестен». За ними почти все последующие комментаторы довольствуются толкованием, что автор «Слова» называет Олега Гориславичем или в том смысле, что он сам перенес много горя, или же в том, что много учинил горя другим. Но слово «Гориславличь» имеет форму отчества и значит – сын Горислава, как и понимали первые издатели; в этом смысле понятие горя падает своею тяжестью не на Олега, а на его предка; а отсюда уже весьма трудно вывести, что Олег называется Гориславичем за то, что причинил много горя другим. Если же «Гориславич» принимать в значении просто горюна, горемыки, помимо отческой формы, то в данном месте это понятие не будет отвечать ни предыдущему, где Олег совсем не представляется «горемычным», напротив он сам крамолу ковал и стрелы сеял по земле, ни последующему, где описывается в его время горе народное, а отнюдь не горе его самого.

Все это приводит нас к убеждению, что текст в данном месте представляет неисправное чтение.

Прилагая к уяснению его приемы палеографической критики, мы находим возможным в слове «Гореславличи» читать два слова: «гори» и «славличи ⷭ҇», т. е. «горе славлячись».

Форма «гори» образовалась из горѥ; это ѥ позднейшими писцами обыкновенно было заменяемо или звуком ѣ, или звуком и в южно-русском говоре и доныне «горе» имеет форму «гори».¹⁰⁵

Точно также в южно-русских рукописях, особенно XVI в. малый юс-ѧ переходит в ѣ; в виду этого предполагаем, что в рукописи первоначально стояло славлѧчиⷭ҇; за тем – под рукою южно-русского писца перешло в славлѣчиⷭ҇.

Конечное с, стоявшее под титлом, выпало под воздействием следующего с, которым начиналось дальнейшее слово: славлѣчиⷭ҇ сѣѧшеᲅсѧ, что весьма часто встречается в неисправных рукописях XVI в. Первые издатели, вследствие выпадения этого надписного с, что могло быть уже в самой рукописи, гори «славлѣчи» приняли за эпитет Олега и потому прочли и напечатали «Гориславличи».

Таким образом вместо «Гориславличи» по нашим соображениям, следует читать: «горѥ (по южнорусски-гори) славлѧчиⷭ҇ (по южно-русски: славлѣчи^с) сеяшется и растяшеть усобицами.

Перевод, основанный на этих соображениях, будет следующий:

Тогда при Олеге, горе похваляяся,

Семенами рассевалося

И от усобиц росло оно – плодилося.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Во время Ольга Гориславича сеялись и возрастали междуусобия.

Малиновский в черновом переводе: Тогда при Олеге, сыне Гориславове, сеялись и возростали междуусобия.

В Первом издании перевод тот же, но лишь ближе к подлиннику: Тогда при Олеге Гориславиче.

Комментаторы:

Пожарский перевел: «Тогда при Ольге Гориславиче сеялись и возрастали брани».

Грамматин: «Автор продолжает говорить о бедственных временах Олега Святославича. Но кто этот Гориславич? Уж не называет ли он его сим именем от предприятий, которые не всегда удачны были или от бедствий, причиненных им отечеству. Так Рогнеда от своих чрезвычайных несчастий прозвана была «Гориславою»; так и ныне говорится о человеке, несчастном в своих предприятиях: горе–богатырь, горе–мыка».

Вельтман: «Под именем Гориславичей поэт говорит о крамольном потомстве Рогнеды (Гориславы), дочери Рогвольда Полоцкого. Он изменил «Гориславичи» на «Бориславличи».

Дубенский: г. Вельтман не справедливо почитает в этом предложении подлежащим слово «Гориславичи»; оно согласовано здесь с словом при Олеге в предложном падеже. Дубенский перевел: Тогда при Олеге Гориславиче сеялись и всходили междуусобия.

Майков А: «я принял толкование Вельтмана, что слово Гориславличи означает здесь потомков Рогнеды. «Гориславною», по словам летописи, названа Рогнеда за то, что много горя приняла сама. Олег же, как именно утверждает и певец, причинил горе земле Русской. Одно название в страдательном и действительном значении противно всякой логике. Не возможно например сказать: «многострадальный» и о том, кто много страдал и о том, кто много причинил страданий другим. Какого века логика позволит сказать: многострадальный Иов и многострадальный Нерон. Посему это место правильнее передать так: «При том же Олеге еще и Гориславичами (т. е. от Гориславичей) сеялось и растилось усобицами. Но возразят мне те, которые задались мыслию, что певец наш был Черниговский певец, а потому и Олега он назвал Гориславичем, сочувствуя его бедам, но тогда зачем винить его в бедствиях земли?

Потебня: «Не удобно считать «Гориславичи» за творит, множ., а не за местный падеж., согласуемый с «Олзе», «Гориславичами» т. е. князьями Полоцкими, потомками Гориславы-Рогнеды. Сеялось и росло (что?) Во всем рассматриваемом отступлении речь о событиях, связанных с Олегом. С какой же стати здесь князья Полоцкие?

Сам г. Потебня читает это место так: «Тъгда при Ользѣ Святославличи горе сѣяшеться и ростяшеть». Предполагаю, говорит он, что автор или один из первых переписчиков сделал одну из ошибок, происходящих из увлечения мысли последующим, утрируемых в потешных речах на выворот, в роде: «сестри-вечіръ добрички! Чи не телятили вы мое». Именно автор (или переписчик) написал ἱστερόπρωτερον¹⁰⁶ «при Ользе Гориславличи сеяшеться» вм. «при Ользе Святославличи горе сеяшеться». Так вот какой был чудак и шутник автор «Слова» (или переписчик), по мнению г. Потебни! Возможное в разговорном языке, как справедливо замечает Гонсиоровский, когда говорящий шутки ради или бессознательно коверкает речь, не возможно при передачи мыслей на письме, если только человек серьезно относится к своему делу.

Смирнов: перестановка здесь, по словам г. Потебни произошла здесь из увлечения мысли последующим, что бывает часто в потешных речах – говорить на выворот. Но для чего же допускать здесь утрировку речи, а не обыкновенное тогда слово для название людей бесталанных. «Гориславой» называлась Рогнеда; в рукоп. XIII в. Даниил заточник говорит: кому Переславъ, а мнѣ Гориславъ. При «сѣяшеться и ростяшетъ» как безличных формах нет надобности в подлежащем. Г. Смирнов, очевидно, «Гориславличь» по отношению к Олегу понимает в том значении, что он был несчастный человек и много вынес горя, но по отношению к этой мысли имеют полную свою силу предыдущие замечания А. Н. Майкова. Что же касается того, что глаголы стоят здесь в безличной форме, то подобные обороты не в стиле «Слова» и нельзя отказать в основательности замечаниям г. Потебни.

Прозоровский: Олег назван Гориславичем, вероятно, для отличения его от другого Олега Святославича, предшественника Игорева на княжении в Новегороде Северском. Но было, может статься, и другое к тому побуждение. «Горислав было имя употребительное; так, в Новгородской первой летописи, под 1240 г. упоминается Гаврило Гориславичь воевода. (П. С. Л. III, стр. 53)». Г. Прозоровский опустил из виду, что здесь это слово имеет образное значение; не затрудняет его также и грамматическая форма в этом предложении. Он переводит: «тогда при Ольге Гориславиче сеялись и разрастались усобицы». Но г. Потебня справедливо заметил, что грамматической строй не дает здесь никакого права для такого перевода.

Гонсиоровский: Надо читать: Гореславличи сѣяшася и растяша усобицами. Гореславичь есть название людей бесталанных, несчастных. Мысль здесь будто бы следующая: При Олеге вследствие княжеских междуусобий умножалось число людей несчастных.

Педагоги:

Малашев: Тогда при Олеге Гориславиче сеялись и росли междуусобия.

Алябьев: Сеялись и росли по земелюшке усобицы.

Литераторы:

Павлов (Бицин): засевалось, зарастало усобицей.

Скульский: Вся земля, наследье Божие, засевалась смутой княжеской, зарастала неурядицей.

Поэты:

Гербель: Междуусобия засевались.

Мей: Засевались и росли одне усобицы.

Майков:

И тогда ж, в те злые дни Олега,

Сеялось крамолой и растилось

На Руси от внуков Гориславны.

Усобица княземъ на поганыя погыбе.

Все существующие переводы и толкования этого места убеждают только в том, что здесь скрывается или неверное чтение или же неисправность самого оригинала. Подлинный смысл этого места впервые угадан был поэтом А. Н. Майковым, который за тем усмотрели также Павлов (Бицин) и Вс. Миллер.

Неисправность чтения произошла здесь от выпадения надстрочных букв в титлованных окончаниях двух слов. Прежде всего эту особенность мы видим в слове «на». Подобно тому как в одном из списков Лаврентьевской Летописи (1872 г. 177) встречаем: «имать на прогнати», где в на выпало надстрочное с, т. е. (наⷭ҇), и в данном месте «Слова» вм. на следует читать: наⷨ, где надстрочное м выпало точно также, как там с. Так как с выпадением м местоимение стало предлогом, то естественно и дальнейшее слово, под воздействием его, должно было потерпеть этимологическое изменение и вм. «наⷨ поганыи» явилось «на поганыя». Всякая подобная ошибка неизбежно влечет за собою другую. При таком изменении все предложение теряло всякий грамматический смысл и потому дальнейшее слово, оканчивавшееся также надписной буквой, писец легко уже мог читать «погыбе» вм. «погыбеⷧ», так как потребность в глаголе сказывалась сама собою. Слово «погибель» в памятниках XVI в. писалось именно в этой самой форме «погыбеⷧ» с титлованным окончанием.

Итак, в виду указанных соображений это место следует читать так:

Усобица княземъ,

На поганыи погыбе^л.

В переводе:

У князей усобица

А нам поганыи гибель.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Престали князи воевать на поганых».

Малиновский: «И прекратила (обида) нападения князей на нечестивых».

В Первом издании переведено: «Перестали князья нападать на неверных».

Пожарский: «Исчезла у князей брань против неверных».

Грамматин: «Перестали князья ходить войной на нечистых».

Вельтман: «Уже ополчение князей на врагов погибло в раздорах». Во 2-м издании: «И в распрях погибла сила князей против неверных».

Максимович: «Но у князей пропала вражда на поганых».

Дубенский: «Усобица обоюдное дело, действие за одно против неверных (согласно корню: собить себе). Он перевел: «не стало в князьях единомыслия на поганых».

Миллер Вс. Место это испорчено, хотя трудно предложить поправку более или менее вероятную. Он угадал смысл этого места и близок был к подлинному чтению. Вероятно, «погыбе» не глагол, говорит он, а испорченное «погыбель». Конечное л могло быть над строкою. Место было бы вполне ясно при чтении: усобица князем от поганых погыбель. Но предлагать такие поправки, прибавляет он, конечно, слишком смело. Читать вместо «на поганыя» «отъ поганыхъ», было бы действительно смело, но к счастию того не требуется для воспроизведения угаданной им мысли.

Потебня вставил здесь в Пушкинский текст слово «рать» и читает так: «У усобицях князем «рать» на поганыя погыбе», но на чем основал такое чтение, не объясняет.

Прозоровский переводит: «в усобицах князей погибла победа пад погаными», но такой мысли не дается подлинником и почему он сделал такой перевод, не известно.

Педагоги:

Кораблев: «Союз против неверных прекратился».

Погосский: «Усобицы князей не на гибель поганых».

Малашев: «Прекратились междуусобия князей с погаными».

Алябьев: «От поганых князья гибли чрез усобицы».

Ласкин: У князей усобица и против поганых дело загинуло.

Литераторы:

Павлов (Бицин): В князьях усобица, а нам от поганых погибель.

Скульский: «Меж князьями у нас все усобица, а ведь нам от того злая гибель пришла».

Поэты:

Γеρ6ель:

Нет в князьях единомыслия

На поганых вместо дружества.

Мей:

А князья то позабыли

Брань на ворогов.

Майков А.: «От усобиць княжих гибель Руси».

(Он первый угадал смысл этого места, который усвоили Павлов и Скульский).

Кликну Карна и Жля поскочи, смагу мычючи въ пламенѣ розѣ.

В данном месте требуют палеографического исправления лишь два слова: «карна» и «жля». В первом была надписная буква и в форме двух черточек ꙵ – знак, который, как видно из Летописного сказания о походе Игоря, списанного рукою Малиновского, затруднял его. По всей вероятности, «карна» было написано в форме карꙵна т. е. «карина». Точно также не верно воспроизведено и слово «жля»; по всей вероятности, оно было начертано в виде жьлꙗ, или «ж̾лꙗ̋» следовало читать «желя».

«Карина» здесь, вытница, обрядница мертвых, а «Желя» жальница, вестница мертвых; в их образах обрисовано ликование смерти над павшим Игоревом войском; та и другая являются здесь, как спутницы Девы–Обиды. Образы взяты из погребального языческого ритуала и относящихся к нему эпических преданий. В зависимость от них поставлена переживаемая действительность. Кликнула Карина – и восплакались жены; скочила Желя по всей Русской земле, разнося погребальный пепел – и потекла скорбь по всей Русской земле¹⁰⁷.

«Смага», по употреблению в памятниках Киевской Руси, означает золу, пепел погребальный¹⁰⁸.

На таких соображениях основан нами следующий перевод.

Воскликнула Карина

И Желя поскакала по Русской земле,

Разнося погребальный пепел в пылающем роге.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: «В след за ним крикнул Карна и Жля рассеялся по Русской земле, претя людям огнем и мечем».

Малиновский: «Воскликнули после того Карна и Жля и тотчас пустилися в землю Русскую мучить людей в пламенной росе.

В Первом издании переведено так: «Воскликнули тогда Карня и Жля и, прискакав в землю Русскую, стали томить людей огнем и мечем». В примечании объяснено: «карня и жля» предводители хищных Половцев, без милосердия разорявших тогда землю Русскую.

Комментаторы:

Последующие комментаторы очень долго видели здесь Половецких ханов, привнесенных догадкою первых издателей. Они развивали эту догадку.

Шишков: «По одержании победы полководцы Половецкие «Карни и Жля», кинулись, поскакали по Русской земле, восклицая, рыкая, как львы, повелевая войскам своим опустошать, грабить, раззорять оную».

Пожарский: «За ним закричали Карня и Жля, поскакали по Русской земле, бросая жар из пламенного рога».

Грамматин, разделяя мнение о ханах, первый подыскал в Летописях для объяснения этого «жара», «бесерменина, иже стреляше живым огнем». Не называется ли здесь рогом какое-нибудь орудие, из которого Карна и Жля стреляли живым огнем.

Вельтман в 1-м издании «Слова» рассуждал: «Жля», вероятно, это Ляхи или шляхта, Лягские воины; Карны – это Хорваты, обитавшие в Карпатских горах, и от них принявшие свое название. Словами: «смагу мычючи» ясно выражено огнестрельное оружие, что и подтверждает, что Карна и Жля были народы значительные. Да и кто же кроме соседей Карпов или Хорватов и Ляхов или Шляхты мог сделать набег на южную часть Русской земли со стороны запада и юга. За ним «кликну Карна и Жля» т. е. позади его; следов, со стороны запада. В 2-м издании, сближая место Киевской Летописи: в радости место наведе на ня Господь плачь, а в веселии место желю, он пришел к убеждению, что Карина здесь есть ничто иное, как «карья», плач по умершем, а «жля» есть летописное желя, жаль, стенание, жалобы. Желая придать этому месту смысл, соответствующий Летописи, он вместо жля «поскочи» читал, «жля поскоми»; по смыслу «скомить» значит тужить, болеть, стенать; «за ним» принимал в значении по нем. Выражение «смагу мычючи» он сближал с Летописным описанием солнечного затмения: «солнце учинилось, яко месяц, из рог же его, яко огнь, горящь исхождаше». В виду сих соображений он сделал такой перевод: «Заголосили поминки по нем и скорбь застонала по Русской земле; солнце затмилося, стало как месяц младой, метая огнь из пламенных рог».

Дубенский: «Карна и Жля Половецкие ханы; смага – огнестрельный снаряд; при этом он делает предположение, не делает ли Летописец, при описании солнечного затмения, приспособления к этому орудию, и выражение: «смагу мычучи» не значит ли огонь или дым кидать из наполненного пламенем рога».

Максимович: «А за ним воскрикнули Карна и Жля, поскакали по Русской земле, разнося пожар в огневом роге».

Кн. Π. П. Вяземский читает: «Кликну Карнай-Жля, принимая эти два слова за одно. Карнай – баснословный блюститель Кавказских гор (намек на Александра Великого, карнающего Гога и Магога) и Жля – жалющий, злющий; то и другое могло образоваться из Зул Карнейин – Двурогий, с двумя трубами, который рисовался на средневековых картинах у гор Каспийских».

Миллер Вс.: «Карна и Жля едва ли Половецкие ханы да и имена не похожи на Половецкие. Мы более склонны видеть в этих именах (конечно испорченных) олицетворения нравственных понятий. «Карна» должно быть испорчено из кара, каранье, карьба или чего-нибудь подобного. Второе название «жля» по-видимому испорчено из «желя».

Потебня: «Место темное. Максимович (Украин.) читает вм. Карна и Жля – Кончак и Гза. В всяком случае речь не о вое поминок (Майк. стих. 111, 240), а о торжествующем клике врагов. «Смагу мычучи» не о факелах, а о пожарах и Греческом огне, как это и принимает большинство».

Прозоровский: «Карна и Жля – гении несчастий, вестники бед, мифическое представление бедствий. «Карна» не ворон ли зловещий? В договоре Олега с Греками один из его послов называется «Карн». В рукописи XIV–XV в. слово «кърна» соответствует слову ’ὠτότμητον’ с отрезанным ухом. (Опис. Син. рук. № 133, стр. 262). «Жля» тоже, что желя. Я полагаю, что «смага» в раскаленном роге есть кипящее масло, горкия слезы, именно то, что называется горючими слезами».

Педагоги:

Кораблев: «3а ним Карна и Жля наскакали на Русскую землю, разсевая жажду пламенем, в пламенне росе; когда находит туча, предшествуемая вихрем, народ в ожидании ударов, крестясь говорит: «пошли, Господи, тихую росу и смирную». Какая связь росы с данным местом «Слова» не постижимо.

Погосский: «За ним Карна и Жля с кликами поскакали по Русской земле, мечучи огонь в людей из пламенного рога (греческий огонь в роде ракет)».

Малашев: «За ним крикнул Карна и Жля поскакал по Русской земле, разнося огонь в пламенном роге».

Ласкин: «Разнося людям огонь в пламенном роге».

Литераторы:

Павлов (Бицин) «Карна» превращает в «жирно», «смагу» в «смолу» и переводит так: «Кликнули по нем»; жалость широко потекла по Русской земле. Выражение же: «смагу мычучи» оставил без перевода.

Скульский: «И широко разлилася в племени и роде скорбь и жалость о погибших, павших на чужбине». В этом переводе уже трудно узнать подлинник.

Поэты:

Гербель:

По следам ея

Жля и Карн громко кликнули,

Понеслись землею Русскою,

И из рога огнеметного

Извергали пламя лютое.

Мей:

Крикнул Карна ему в след,

И Жля наскочил на землю Русскую

Из рогов каленых полымя бросаючи.

Майков:

На всю Русь поднялся вой поминок

Поскочила скорбь от веси к веси,

И мужей зовя на тризну, мечет,

Им смолой пылающие роги.

Тіи бо два храбрая Святъславлича, Игорь и Всеволодъ уже лжу убуди, которую то бяше успилъ отецъ ихъ Святъславь грозный Великый Кіевскый. Грозою бяшеть¹⁰⁹; притрепеталъ своими сильными плъкы.

Место само по себе понятно – и лишь слово то представляет недописанный ук (ꙋ) или ѹ – особенность, которая не раз встречается в «Слове» (срав. по-добію, тоже, Шарокань). Выпадение надстрочных букв в слове «убуди» очевидно. Относясь ко Игорю и Всеволоду, оно должно иметь форму двойств. числа: т. е. «ѹбѹди^ст҇».

В соответствие «бяше успилъ» следует и далее читать: «бяшеть притрепеталъ» и согласно этому изменить пунктуацию первого издания. Глагол «бяшеть притрепеталъ» дает ясно понимать, что под словом «лжу» разумеется не отвлеченное понятие, но имеются в виду именно Половцы, которых привел Святослав в содрогание. «Лжа» здесь то же, что летописное «погань». Словом «ту» выражается, что еще так недавно, всего за несколько месяцев, грозный Святослав – усыпил было эту погань, которую Игорь и Всеволод разбудили.

Таким образом мы переводим это место следующим образом:

Вот двое они Игорь и Всеволод

Разбудили уже погань

Которую усыпил было тут,

Отец их Святослав грозный,

Великий Киевский грозою;

Привел было в содрогание

Своими сильными полками.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: «Сии два храбрые Святославича подняли паки ссору, которую было укротил отец их Святослав грозный Великий Киевский. Он был грозою всем. Его сильным полкам и булатным мечам все покорялось».

Малиновский в черновом переводе: «Оба храбрые сыновья Святославовы, Игорь и Всеволод, возбудили ссору, которую укротил было отец их Святослав грозный великий князь Киевский. Он всем страшен был, от сильного воинства его и от булатных мечей трепетали неприятели».

В Первом издании: Сии-то два храбрые Святославичи, Игорь и Всеволод, возобновили злобу, которую прекратил было отец их грозный Святослав, великий князь Киевский. Он был страшен всем, от сильного воинства и от булатных ночей его все трепетали.

Комментаторы:

Пожарский перевел: «Разбудили ложь, которую усыпил было отец их Великий князь Киевский». Страшен был; всех привел в трепет.

Грамматин: Первые издатели не вникнули, от чего происходит «лжа» и потому перевели, по одной догадке, ни на чем не основанной, злоба. Г. Пожарский также не отличил «лжа» от «ложь». Хотя оба сии слова происходят от одного корня: льгий, но значение их совершенно различно. Лжа значит именно льгота, легкость. Здесь метафора «лжу убуди» взята от спящего человека, ибо тогда все чувства покоятся; когда же они бодрствуют, то некоторым образом страждут. Русская земля отдохнула было от Половецких разбоев, которые Святослав прекратил своей победой, но Ольговичи разбитием своим возобновили оные – вот мысль автора. «Убуди» Грамматин читал «убудиста».

Вельтман в 1 изд.: здесь ложь значить «зло». В Серб. яз. сохранилось лош – несчастие, бедствие.

Максимович: опять разбудили хулу.

Дубенский: «убуди» вм. «убудиста». «Лжа» – вражда, коварство, противоположно слову «мир или союз». В Новгор. Лет. читается: «въиде лжа в город». Он перевел: «Ибо эти два храбрые Святославича опять вражду пробудили, которую только что усыпил отец их. Он, как гроза, привел в трепет своими сильными полками.

Тихонравов: убуди поставил под титлом, «лжу» превратил в «жлу»; которую в «ко̀торою»; и то в то ⷢ҇ «притрепеталъ» изменил на «притрепалъ» и читает так: «Игорь и Всǝволодъ¹¹⁰ уже Жлу убиди^ст ко̀торою; то ⷢ҇ бяше успилъ отецъ ихъ... грозою: бяшеть притрепалъ своими сильными плъкы».

Миллер: Поправки Тихонравова кажутся неубедительными: 1. Игорь и Всеволод разбудили «жаль», не «которою», т. е. распрею, а поражением от Половцев. 2. «Того» не может относиться к понятию жен. р. жаль или желя. Переставляя лжу в жлу мы должны еще заменить конечное у чрез ю и вставить гласный звук между ж и л, ибо форма «жлу» невозможна. Склоняясь таким образом к поправке, предложенной Ербеном, он поправляет «то» на «тъ» т. е. тъй. Этим местоимением автор хотел отличить Святослава грозного Киевского, разбившего Кобяка и взявшего его в плен, от Святослава-отца» Игоря и Всеволода.

Потебня читает так: уже лⸯжу (т. е. Половцев) убудиста которою; ту бяше усⸯпилъ. Вместо – «притрепеталъ» он принял поправку Тихонравова «притрепалъ».

Прозоровский, удерживая чтение Пушкинского текста, переводит: И вот те два храбрые Святославичи пробудили «опасность», которую усыпил было Святослав, грозный великий Киевский «князь». Грозою привел «врагов» в трепет своими сильными полками и булатными мечами. Слово «то» его не затруднило.

Педагоги:

Кораблев: Они возбудили «неправду», которую усыпил было отец их. Грозен был, усмирил своими сильными полками.

Погосский: эти же два Святославичи разбудили лжу. Грозою был он, трепет наводил. «Ложъ», объясняет он, ссора,жестокость.

В. М. Игорь и Всеволод снова пробудили чародея Желю. Князь грозный своею грозою; он, напав однажды на землю Половецкую, привел в трепет врага.

Малашев: Уже пробудили ту вражду, которую усыпил было... Он грозно усмирил (Половцев) своими сильными полками.

Алябьев: Своими ссорами разбудили Половецкого жлу. Жла и Кобяк Половецкие ханы, объясняет он. Уж его отец их и усыпил было... Как ступил было на землю Половецкую, растрепал было его.

Ласкин: Разбудили злоречие (лжу).

Литераторы:

Бицин (Павлов): Уж эти два храбрых Святославича, только разбудили старинное зло. А как было усыпил его отец их... Как грозно было притрепал он их (?)...

Скульский:

Всю лиху беду наделали,

Разбудили вы зло старинное

Уж как было усыпил его ваш отец...

Он усмирил было ратью сильною...

Поэты:

Гербель: Всеволод и Игорь храбрые вновь вражду неукротимую пробудили.

Мей:

Так-то храбрые Святославичи,

Худую славу подняли...

Знать, задаром уложил ее.

Майков: То они зло лихо разбудили.

Кають князя Игоря, иже погрузи жиръ во днѣ Каялы рѣкы Половецкія, Рускаго злата насыпаша. Ту Игорь князь высѣде.

В данном месте неисправность чтения замечается в том, что глагол «насыпаша», относясь к Игорю, иже погрузи жир, не согласован с своим подлежащим и стоит во множественном числе насыпаша. Ошибка эта такова, что она может быть усвоена исключительно издателям и состоит в слитии титлованного окончания глагола с дальнейшим союзом а. В оригинале XVI в. это было написано так: «насыпаⷲ атѹ игорь» т. е. следовало читать: насыпаше. А тѹ игорь и т. д. А слитое в конце с «насыпаша» есть здесь союз, которым в «Слове» по обычаю начинается новый порядок мыслей.

Перевод должен быть такой:

Князя Игоря жалеют,

Что погрузил он тук

Во дне Каялы реки Половецкой,

Русского золота насыпал.

И тут Игорь князь

Из золотого то седла

Да пересел в седло пленника.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: «А кленут Игоря, потерявшего силу во дне Каялы реки Половецкия и погрузившего там злато русское».

Малиновский: Греки и Моравцы.... осуждают князя Игоря, погрузившего силу на дно Каялы и потопившего в ней Русское золото.

В Первом издании перевод удержан тот же буквально.

Комментаторы:

Грамматин пред «Русскаго злата насыпаша» поставил сту», замечая что это предложение грамматически не может быть отнесено к морю.

Дубенский первый заметил, что в слове «насыпаша» описка, вместо «насыпаше» или это деепричастие прошедш. «насыпьша вм. насыпавша (т. е. князя).

Ербен, также усматривая здесь описку, «насыпаша», превратил в «насыпав».

Потебня: Выражение: погрузи... во дне – кажется странным, так как в с местным падежем означает среду, в которой нечто находится, а не отношение основания к тому, что на нем. Поэтому вместо «погрузи жир во дне» он читает: «жирово дне».

Но г. Смирнов основательно заметил, что глагол «погрузи» здесь требует среды, в которой нечто находится, а не отношения основания к тому, что на нем. При том же, заметим мы, поражение совершилось при озерах, а потому не удивительно если для выражения своей мысли автор пользуется и болотною средою дна. В Северно- русском языке, как видно из слов самого же Потебни есть слово «жирова», а не «жирово»; в памятниках же древне-русской письменности никогда и никому не встречалось подобное выражение.

Прозоровский: Ссыпав в нее (в Каялу) Русское золото и там пересев из злата седла.

Педагоги:

Погосский: И реку Половецкую Русским золотом засыпал.

В. М. Игорь, утаив золото и другие богатства, спрятал их подле реки, намереваясь в последствии передать их хану.

Малышев: насыпавши в нее Русского золота.

Алябьев: что насыпали поганые много золота там русского.

Литераторы:

Павлов (Бицин): который все добро похоронил... разсорил там Русское золото.

Скульский: И не славят они (Игоря) а жалеют лишь его сына, (?!) что «посеял» злато русское в Половецкой земле.

Поэты:

Майков:

И корят все Игоря снуются

Что на дне Каялы Половецкой

Погрузил он Русскую рать силу

Реку русским золотом засыпал.

Си ночь съ вечера одѣвахъте мя, рече, чръною паполомою.

В данном месте затруднение в точном его разумении встречается в слове «одѣвахъте». Уже Малиновский колебался, как понимать форму этого глагола: есть ли это 2-ое лице множ. числа вм. «одѣвасьте» или следуете видеть «здесь ошибку» и принимать за 3-е л. того же числа: одѣвахуть. Издатели, при печатании текста, склонились однако к первому предположению и тем дают нам знать, что это слово воспроизведено ими буквально, как было написано оно в оригинале. Если бы здесь не стоял ъ, а читалось: «одѣвахуте», то мы убеждены, что они сгладили бы здесь палеографические особенности начертания и, в соответствие другим рядом стоящим глаголам, напечатали бы «одѣвахуть» вм. «одѣвахуте». Но этот ъ сбивший их в понимании глагольной формы, послужил поводом к тому, что они воспроизвели для нас начертание этого слову в букву, соответственно оригиналу, и тем дают нам понимать палеографические особенности оригинала.

Наибольшая часть современных комментаторов склоняется к тому убеждению, что вместо «одѣвахъте» следует читать: «одѣвахуть». Разделяя это убеждение в силу соответствия с другими рядом стоящими глаголами: чръпахуть... сыпахуть... мы должны лишь разъяснить, как явились палеографические особенности написания этого слова.

Выше мы заметили, что в древних рукописях нередко является о, как недописанный ѹ или ꙋ, без верхней надписной ижицы (ѵ). Особенность эта встречается и в прошедших формах глаголов; так то: не моготъ, ноуждхуг (см. выше). Древние писцы, обывшие писать ъ на местах гласного о, встречая указанную особенность в глагольных формах, где о заменяло ѹ или ꙋ, не затруднялись и здесь по привычке ставить ъ вм. о. Подобную замену мы встречаем уже – в памятниках XV века. Так во Временнике Георгия мниха, в списке Румянцевского Музея встречаем: мноѕи же стрѣлами ѹѧꙁвлѧеми ѹмирахѹ, дрѹꙁїи же еле жнвн лежахъ, вм. лежахѹ. (л. 169 об.). В виду подобных данных нужно предполагать, что и «одѣвахъте» первоначально было написано «одѣвахоть» т. е. с недописанным ук (ꙋ) или ѹ и лишь последующий писец, в силу навыка, вместо о поставил ъ, так что вышло: одѣвахъть. Отсюда уже весьма близок переход в «одѣвахъте». Замену ь–е в окончаниях глагольных форм встречаем в памятниках XIII в. Так в грамоте 1226 г. читается: «услышате» вм. услышать; «лежите» вм. лежить. В XVI в. в некоторых памятниках эта особенность правописания встречается еще чаще. Итак, в «одѣвахъте» действительно следует видеть «одѣвахуть», перешедшее разные палеографические стадии древне-русского правописания.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: В сию ночь сказал он боярам, одевали вы меня с вечера черным одеялом.

Малиновский в черновом переводе: в ночь сию с вечера одевали меня, он рассказывал, черным покровом. В печатном тексте: одевали вы меня (он Боярам рассказывал) черным покровом. Отсюда видно, что Малиновский первоначально принимал «одѣвахъте» стоящим в той же грамматической форме, как и дальнейшие глаголы: «чръпахутъ» сыпахутьми; но потом при издании текста склонился видеть в «одѣвахъте» 2 лице, множ. ч.

Комментаторы:

Грамматин первый «одѣвахъше» поправил на «одѣваху».

Затем Глаголев еще точнее на «одѣвахуть».

Дубенский находит возможным «одѣвахъте» принимать и в форме 2 л. мн. ч. и безлично, вм. «одѣвахуте» или «одѣвахуть». Он заметил что те ставилось вместо приставного характеристического окончания 3 л., как напр. в грамоте 1226 г. писали: услышате вм. «услышать» т. е. «услышать», «лежите прѣклонитеся» вм. «лежить» преклониться (в 3 л. ед. ч.)

Миллер Вс. в «одѣвахъте» желает, по обычаю, видеть болгаризм; впрочем он находит более вероятным форму «одѣвахъте» делить таким образом, что «одѣвахъ» 1 л. прошед. вр. а те относится к следующему слову: мя т. е. темя. Смысл был бы таков: я одевал себе темя. Но никто и никогда не скажет, что он «одевал» себе темя. Верхушку головы покрывают, а не одевают; тем более не мог допустить подобного не художественного выражения такой поэт, как автор «Слова». Гораздо ближе к делу другое предположение, именно, что паралель прочих глаголов: «чръпахуть, сыпахуть» может указывать на то, что «одѣвахъте» могло быть искажено из «одѣвахуть».

Потебня читает «одѣвахуть», с конечным е, составляющим слог. В рукописи, говорит он, стояло, вероятно «одевахуте», с конечным е=ь; издатели приняли у за ъ. Второе лицо на хъте и само по себе сомнительно и менее понятно, чем 3, коему соответствуют «чръпахуть», «сыпахуть». Догадка, что следует читать «одѣвахъ темя» не нужна и не привлекательна; если Святослав хотел сказать, что кутал голову, то зачем говорить о темени, которое и без его ведома могло остаться не прикрытым.

Прозоровский не объяснил, как он понимает эту форму, но перевел безлично: одевали меня черным покрывалом.

Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху, у Плѣсньска на болони бѣша дебрь Кисаню, и не сошлю къ синему морю.

Это одно из самых неисправных и темных мест, не поддающихся удачным догадкам для восстановления и уяснения подлинного чтения. Первые издатели не сделали даже какого бы то ни было примечания к этому месту, кроме географического указания города «Плѣсньска». К сожалению, и в найденных черновых бумагах главного редактора первого издания Малиновского, не оказывается ни малейших данных для каких бы то ни было новых соображений.

В ряду самых разнообразных толкований этого места нельзя указать ни одного, которым можно было бы довольствоваться, как самым вероятным.

Основная мысль данного места, по-видимому, состоит в следующем: забусевшие, исхудалые, жадные вороны, собираясь лететь на съедубье к синему морю – туда, где пали вои Игоревы, участь его приограли сначала под Киевом, где сидел «отецъ» их Святослав, так горячо относившийся к своим «сыновьцамъ», за тем они побывали в пределах Галицкого княжества, которое не могло быть равнодушно к судьбе Игоря по участию к супруге его Ярославне, Галицкой княжне; и наконец уже полетали к синему морю. В мутном сновидении Святослава ограяние воронами злой участи Игоря, по-видимому, связано с его думами об осиротевшей Ярославне, которой горе должно было отозваться на ее родине. Вот почему зловещие вороны побывали не только в Киевском, но и в Галицком княжениях на полете своем к синему морю.

У плесньска на болони бѣша. Плеснеск, как заметили и первые издатели, был «городом Галицкого княжения, смежным с Владимиром на Волыни. Они также уже догадывались, что и в дальнейшем выражении «дебрь Кисаню» скрывается указание местности, в которой побывали босувы врани» и потому перевели в «дебри Кисановой». Но по Летописям неизвестно никакой «Кисани» и едва ли возможно, чтобы автор усвоил даже в сонном видении Святославу припоминание какой-нибудь местности малоизвестной. Не нужно при этом забывать, что сон Свясослава есть литературный прием автора «Слова», который связывал, конечно, сон с событиями и потому в сочетаниях сонных видений не могло быть упоминания какой-то Кисани, лишенной всякого исторического значения. Всего вероятнее что «дебрь Кисаня» неверно вычитана в рукописи первыми издателями.

Полагаем, что в основе этого чтения скрывается часто упоминаемая в Летописях река Сан, протекавшая в Галицком княжении.

В виду этого соображения предполагаем, что в рукописи выражение это имело следующее написание: дебрьⷭ҇киꙵ санѥ. Дебрьская Сань быть может, именно низкое побережье Сана, зарослое мелкой чащей; это такая же болонь, что у Плесньска, но лишь на берегах Сана. Саню явилось вм. Санѥ вследствие того, что, как выше указано, начертание ѥ в рукописях XIV и XV веков сбивалось на ю. Тем легче мог принять это ѥ за ю писец XVI в. Выпадение надсрочных букв и знаков также обычно в рукописях XVI века. Первые издатели, неправильно разделив слова, и напечатав дебрь «Кисаню» с заглавной буквы, как собственное имя, вм. дебрьⷭ҇киꙵ санѥ сбили тем с толку всех последующих комментаторов, которые совсем заблудились в этой дебри.

Точно также заметно со стороны первых издателей неверное чтение и последующего выражения: «и не сошлю к синему морю».: Очень вероятно, что была ошибка в окончании «не сошли» уже в самой рукописи, но во всяком случае здесь «не» не могло быть отделено от «сошлю» и по обычаю было написано слитно.

Первые издатели приняли это «не» за отрицание и напечатали раздельно и тем также надолго запутали комментаторов. Глагол этот, очевидно, относится к тому же подлежащему что и «греяхуть» т. е. к воронам и потому должен отвечать ему грамматическою формою.

Из того, что издатели удержали в тексте «не сошлю», хотя в переводе дали другую форму, относя к воронам, следует заключать, что в самой рукописи действительно стояло: «несошлю», но подобное окончание есть уже ошибка писца Пушкинской рукописи, которая заставляет предполагать написание этого глагола в бывшем под рукою его оригинале в приблизительно следующей форме: несошⷭ҇ѫ. или несошаѫⷭ҇. Вместо того, чтобы читать «несошася писец прочел «не сошлю»¹¹¹.

Итак, по нашим соображениям все это место следует читать так: Всю нощь с вечера бусови врани възграяху, у Плесньска на болони беша, у дебрьⷭ҇киꙵ санѥ и несошаⷭ҇ к синему морю.

Таким образом перевод этого места будет следующий:

Всю ночь с вечера

Паршивые вороны програяли,

У Плеснеска на болотине были

У дебрской Сани,

И понеслись к синему морю.

Издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Они, утоптав плоскость дебри Кисанской, не отлетели к синему морю».

Малиновский в черновом переводе: будто во всю ночь с вечера до света вороны каркали, усевшись у Пленска на выгоне в дебри Кисановой и не полетели к морю синему.

В первом издании перевод этот оставлен без изменения.

Комментаторы:

Пожарский: Бусови врани у Пленска на болонье в долине Кисановой: а выражение «и не сошлю к синему морю» переводил так: и я (Святослав) не могу согнать их к синему морю.

Грамматин: «Не сошлю» следует читать «не сошли» так как оба предыдущие глаголы «възграяху» и «беша» стоят во множ. ч. Нельзя переводить, как переводит Пожарский; во 1-х местоимения их нет в подлиннике; во 2-х «сослать птиц» нельзя так говорить; поэтому вероятнее, что здесь описка. Он переводил: Босые вороны у Пленска уселись на болонье, где лощина Кисанова, и не слетали к синему морю.

Павский: Всю ночь каркали вороны (Половцы). Князю снилось будто они находились на территории его владений, у Плесненска в дебри Кисановой и что он сам не мог прогнать их к синему морю.

Вельтман: Здесь явно, что вместо не сошлю должно быть несошась. То же повторял и Гильфердинг.

Максимович сначала переводил так: «у Пленьска на болонье были, в дебри Кисановой и не слетели к синему морю». Затем, он придумал подлежащее и переводил: «Кыяне же сошли к синему морю».

Дубенский: «бѣша дебрь Кисаню» т. е. были дебри Кисани. Кисан собственное имя неизвестного значения, но ниже это слово, кажется, бояре толковали «Хинови». Дебрь – долина, лес, лесное место. «И не сошлю к синему морю» значит ругались, что я не могу сослать, т. е. прогнать назад его (Кисаня). Перевел так: «у самого Пленска на выгоне были дебри Кисаня, а я будто бы не в силах его прогнать к синему морю».

Макушев: «Бусови» напоминает собой последующее «бусови время» «не сошлю» «несоша їа», «дебрь Кисаню» – следует читать: дебрьски сани», а «сань» напоминает чешскую сань – дракона, змею. Таким образом текст принимает следующую форму: «беша дебрьски сани и несоша ïа к синему морю».

Кн. Π. П. Вяземский: «бѣша» здесь от «бѣсити» поднимать, а «кисанье» – по сербски – возбуждение плача. В виду такого толкованья «беша дебрь кисаню» он переводит: «подымая долину слез». В «несошлю» буква «ю» есть особое слово – местоимение, а л поставлено вм. а, т. е. «несоша ю».

Миллер Вс.: Принимая чтение «несоша ю», предложенное кн. Π. П. Вяземским, замечает, что смысл от того не выигрывает. Кроме грамматических затруднений, (напр. множ. «бѣша» единств. «дебрь») здесь и реальные: почему вороны каркают у города Плесенска в Галицком княжестве? При «несоша» и «бѣша» г. Миллер предполагает опущенное подлежащее «врани». По соображению с ответом бояр, он заключает, что как девы поют на берегу синего моря, радуясь добытому Русскому злату, так вороны что-то такое (ю) добыли и несут к синему морю.

Потебня: Бусови местный без предлога с и вм. ѣ. Бусово, по его предположению, урочище, Бусова гора; взграяху – вскаркивали; на болонии – на ровном низменном месте образовались (беша– вм. быша) яры (дебри вм. дебрь): дело чудное! Затем читает, следуя Максимовичу: Кыяне (кисаню) же (и не) съшли (сошлю) к синему морю. Без поправок в данном месте обойтись трудно, но такого рода поправки не только не вносят в текст никакого смысла, но уже окончательно затемняют его.

Смирнов выражает предположение: «несоша ю» не образовалось ли из двух слов: «несоша жлю»?

Прозоровский: бѣша превращает в браша; не сошлю читает, как и другие, несоша ю и переводит: «Всю ночь с вечера бусовы вороны прокаркали у Плесненска на всполье, брали дебрь Кисанову и несли ее к синему морю». Бусови врани – он принимает в значении Кашинском, т. е. пьяные, неистовые исступленные, сближая их в толковании бояр с Готскими девами и в образе их, равно как и шумящих ворон, усматривая мифические существа, подобные древним Вакханкам, неистово пировавшие в честь Буса. Поправляя «бѣша» на «браша», он замечает, что с такой переменой мы получаем будто бы все это место в совершенно ясном виде: «брали дебрь и несли се». Признаваемой им ясности нам не представляется ни на один волос и, на наш взгляд, никак не сто̀ит для нее переменять в тексте «бѣша» на «браша».

Педагоги:

Кораблев: Бус и Кисань – здесь

Половецкие предводители.

В. М.: На лугу у Пленска находилась будто бы дебрь; я будто бы спугиваю их (кисаню, т. е. кисаю, кишу, кричу – кишь, кишь, кишь) и никак не загоню к синему морю.

Малашев: «У Пленска, на окраине города, была дебрь Кисанова и, будто, несли ее к синему морю».

Ласкин: Бусовы вороны каркали у Плесньска на околице, покрыли (одеша) дебрь Кисанскую и несли печаль (несоша жлю) к синему морю.

Литераторы:

Павлов (Бицин): во всю ночь каркали воро̀ны у Пленьска, на Подоле, где дебрь Кисанова, и понесло их к синему морю.

Скульский: На Подоле там, где Кисанов лес, воронье зловеще каркали, а потом снялись к морю синему.

Поэты:

Мей:

На углу Пленска вражьи вороны,

Залетали в дебрь Кисанову

И никак мне не согнать их

К морю синему.

Майков А.:

Прокаркали у Пленска там,

Где прежде дебрь была Кисаня

На Подолье стаи черных воронов,

Проносясь несметной тучей к морю.

И въ морѣ погрузиста и великое буйство подасть Хинови.

Как выше мы уже заметили, многие современные комментаторы, по сходству формы глагола «погрузиста» с стоящими в предыдущих периодах глаголами: «помѣркоста», «погасоста», «тьмою ся поволокоста», с нарушением текста, приставляют к ним и эти предложения: въ морѣ погрузиста и великое буйство подасть Хинови. Но мы, как выше заметили, не можем допустить подобной перестановки и оставить Половцев, к которым относятся эти последние предложения, при том только, что они простерлись по Русской земле.

В данном месте изображается действительность, уясняющая значение предыдущих символических картин. Поэтому мы скорее склонны признать в данных предложениях неисправное чтение, чем примириться с допускаемой перестановкой.

Неисправность эта обусловлена здесь, как и в других местах, неправильным выведением из-под титла и слитным чтением таких слов, которые должны быть читаемы раздельно; таковы глаголы: «погрузиста», «подасть».

В рукописи XVI в. они могли стоять в таком виде: «погруꙁиⷲта». Следовало читать: «погруꙁиша та; но издатели, под воздействием предыдущих глаголов в двойственной форме, и «погруꙁиⷲта» прочли как «погрузиста», предполагая и здесь ту же форму; между тем та здесь есть именно то самое дополнение, которого не достает в печатном тексте. Та, т. е. «два солнца», «два столпа», или быть может здесь та вм. тꙋ т. е. Русскую землю, как называется в «Слове» Русское войско. (Вин. пад. в форме именит.).

То же самое допущено и по отношению к глаголу «подасть».

В рукописи, всего вероятнее, стояло: «подаⷲ҇тьꙵ» т. е. следовало читать: «подаша тьꙵ» (той) хинови. Издатели же слили два слова, изменив под воздействием тех же глаголов ш в с, т. е. в «подасть». Надстрочный знак в виде двух черточек и здесь, как в других местах, оставлен ими без внимания (ср. въ стаꙵꙁби).

Таким образом это место, по нашему мнению, следует читать так:

И в морѣ погруꙁиⷲ та и великое буйство подаⷲ тьꙵ хинови.

Погрузить в море – выражение символическое; значить погубить¹¹².

Перевод будет следующий:

Среди Русских дружин простерлись,

Половцы, словно гнездо пардусов,

И в море их погрузили

И великую гордость придали

Тому Хиновскому роду.

Издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «они погрузили Русских в море и великую Хану подали отвагу».

Малиновский в черновом переводе: «Рассыпались Половцы по Русской земле, как леопарды из логовища вышедшие, и нашествием своим, подобным морскому приливу, придали великую отважность хану их».

В первом издании сделано лишь следующее изменение: « погрузили в бездне силу Русскую, придали хану их великое буйство».

Комментаторы:

Пожарский перевел: «погрузили землю Русскую в пропасть, т. е. что земля Русская провалилась в пропасть».

Грамматин: «автор хочет сказать, что Половцы загнали в Азовское море, близ которого происходило сражение, остаток Русских, спасшийся после оного, как говорится в Летописном о том сказании: «а прочии в море истопоша».

Дубенский читает: «погрузистася» и «подаста», и переводит: «по Русской земле рассеялись Половцы, словно гнездо барсово, и в море погрузились и великую дерзость придали хану». Прежних исследователей не занимали здесь грамматические формы.

Тихонравов предполагает, что форма «подасть» возникла от того, что в рукописи это слово стояло с титлованным окончанием «подас» и первые издатели неверно вывели его из-под титла, поставив в конце ь вм. а.

Другие исследователи, обращая здесь внимание на форму двойственного числа относят, как мы уже видели, эти выражения не к Половцам, а к Русским князьям и потому делают перестановки как-то Ф. Е. Корш, кн. Вяземский, Потебня и др.

Прозоровский: «Но Русской земле разбрелись Половцы, как рысиное гнездо, погрузили ее в море бедствий, чем дали хану повод к великой смелости». Название хан не было народным или племенным, а означало народов полудиких, преимущественно тех, кои тревожили Русь набегами».

Педагоги:

Погосский: «Рассыпались Половцы, словно стая леопардов и морем разлилось буйство ханское».

В. М.: «Они погрузили в море их, т. е. следовало бы собственно сказать, погрузили в море ее, т. е. богатство Русской земли так как раньше сказано: напали на Русскую землю».

Малашев, как и другие, это выражение выносит из своего места и ставит рядом с выражением: тьмою ее поволокоста и переводит Олег и Святослав поволоклись тьмою и в море погрузились.

Литераторы:

Павлов (Бицин): «Олег и Святослав в море заволоклись тьмою».

Скульский: «Честь Святославова, слава Олегова с ними затмилась туманом морским».

Поэты:

Гербель:

Разсеялись Половцы, будто бы

Стая степных леопардов,

По Русской земле,

И дерзость вождя своего поощряя,

Бушующим морем разлилися кругом.

Мей:

Словно барсов, лютой выводок,

Потопили Русь в синем море.

Майков:

И простерлись Половци по Руси

Словно люты пардусовы гнезда.

А уже не вижду власти сильнаго и богатаго и многовои брата моего.

Это место мы также относим к числу неисправных чтений; ни грамматический, ни художественный строй речи не позволяют здесь мириться с глаголом «не вижду» совершенно не уместным. Упреки Святослава, обращенные к Игорю и Всеволоду и выражения в противительном периоде: «нъ рекосте: мужаимъся сами... славу сами похитимъ; и сами подѣлимъ» указывают, что в предыдущем периоде должна быть выражена мысль о чужой помощи, которою они не хотели воспользоваться, мысль, обращенная к ним же. Это дает именно право в выражении «не вижду власти» усматривать неисправное чтение. Можно полагать что в Пушкинском оригинале выражение это имело следующее написание:

Не выждѫеⷧсⷶтѥ т. е. следовало читать; не выждала естѥ или быть может, еста. В южно-русских рукописях ѫ в это время употреблялся весьма часто не правильно; очень вероятно, что поставленный здесь вместо а, он был главною причиною неверного чтения данного места – со стороны древне-русского писца или первых издателей. Ѫ, принимая за у, они прочли этот глагол в первом лице «не вижду» и отнесли к Святославу, который ведет речь. Принять ы за и, читая не виждѫ вм. не выждѫ они в праве были уже потому, что видели такую замену в той же рукописи. (Ср. на кроваты). Далее вследствие такого прочтения глагола, они естественно, надписной слог да должны были читать в дальнейшем слове и в форме естѥ они тем легче могли усмотреть власть, что е в рукописях XVI века сближается с скорописным в. Многовои вм. многовоѧ явилось под воздействием раздельного чтения одного слова – двумя, вследствие чего воѧ по зависимости от «много» превратилось в «вои».

В виду этих соображений следует читать:

А уже не выждала естѥ сильнаго и богатаго и многовоѧ брата моего ѧрослава.

При таком чтении получают полную соответственность и грамматическую и логическую и дальнейшие слова: «нъ рекосте: мужаимъся сами, и т. д.

Не может служить серьезным возражением, что, в войске Игоря участвовала уже Черниговская помочь; в том-то Святослав и упрекает Игоря и Всеволода, что они воспользовались только отрядом Ковуев, но не выждали участия самого Ярослава со всеми его былями и могутами, которых он и исчисляет.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: Я уже не вижу власти сильного и богатого и милого моего брата Ярослава.

Малиновский в черновом переводе: Я уже не вижу власти сильного и богатого множеством воинов брата моего Ярослава.

В первом издании с следующим изменением: «и многовойнаго брата моего».

Комментаторы:

Шишков: поскольку «многовои» есть имя существительное, относящееся к слову «не вижду» сиречь, не вижду многовоев брата моего, сего ради и смысл сей речи не может быть тот, какой дан ей в «Преложении». Мне кажется, разум сих слов должен быть следующий: «я уже не вижу себя богатым и сильным властелином; не вижу поборающих по мне многих войск брата моего Ярослава, ни Черниговских былей, ни могут...

Вельтман: «Не вижу уж власти в могущих, в богатых; уже нет Ярославовых страшных полков из Черниговской черни.

Дубенский: «Вот уже не стало у меня области и сильной и богатой и многочисленных воинов брата моего Ярослава. «Многовои» он считал опискою вм. много вѡи».

Максимович: «Уже и не вижу власти сильного и богатого и много воинов у брата моего с Черниговскими былями».

Соловьев С. М. «Слово «многовои» не есть описка, а прекрасный эпитет Ярослава, многовоя, у которых много воев.

Майков: «Не вижу власти», уж нет со мной брата Ярослава. Власть здесь не значит область; его Черниговская область не пропадала; он не терял ее. По заключению г. Максимовича, здесь имеется в виду двукратный отказ Ярослава итти с ним на Половцев в 1184 и 1188 гг. Смысл тот, что Ярослав не помощник, что очень жаль великому князю, ибо дружина Ярославова, состоящая из Черниговских былей и других удальцев, берет пример с дедов, а вы Игорь и Всеволод возомнили: сделаем все сами.

Потебня: читает вм. «не вижду власти» не съждала ѥсте; вм. «многовои – многовоя: чтение, по собственным его словам, палеографически не мотированное и шаткое.

Смирнов: «Игорю от Ярослава нечего было больше ждать помощи после того, как она была дана ему с Ольстином Олексичем». Но ведь упрек касается здесь того, что они не выждали участия самого Ярослава съ былями и могутами», которые тут же исчисляются.

Прозоровский: Уже не вижу владения сильного и богатого и множество воинов брата моего Ярослава.

Педагоги:

В. М. Не вижу... многовойного, т. е. многими воинами владевшего брата...

Малашев: Словами: «не вижу власти сильного и богатого», автор хочет выразить, что сильный и богатый потеряли власть, какую они имели. Вероятно Святослав сильным и богатым называет самого себя.

Ласкин: Теперь я не вижу и власти сильного и богатого и многовойского брата.

Литераторы:

Павлов (Бицин): Не увижу я власти сильного и богатого, ни множества воинов брата моего Ярослава...

Скульский: Знать уж не ведать мне сильного во власти, богатого в счастьи! Где же эти рати брата Ярослава, из земли Черниговской – вольная дружина.

Поэты:

Гербель:

И вот уж враги полонили,

Одну из сильнейших моих областей,

Где брат мой отважный,

С отрядом былей,

С Черниговской ратью своей.

Майков А.:

Нет со уж брата Ярослава!

Он ли сильный, он ли многоратный

Со своей Черниговской дружиной,

С удальцами. С татры и Ревуги.

Нъ рекосте му жа имѣся сами, преднюю славу сами похитимъ, а заднюю ся сами подѣлимъ.

Место это в настоящее время настолько разъяснено, что не может возбуждать никаких сомнений. И если мы останавливаемся на нем, то лишь для того, чтобы точное чтение текста обосновать на палеографических соображениях.

В выражении «нъ рекосте му жа имѣся сами», в первом издании расстановка слов, очевидно, приурочена издателями к своему пониманию, выраженному в переводе: «не говорят они, мы де сами». В оригинале все слова стояли слитно: моужаимѣсѧсами. Следовало читать и разделить эти слова таким образом: «моужаимѣсѧ сами». При этом в Пушкинской рукописи согласно правописанию в других памятниках XVI века, ъ был написан так, что легко было принять его за ѣ – именно в следующей форме гь. Слово: «мужаимъся» в такой именно форме встречается и в летописи.

Другое недоумение относится здесь к слову «заднюю»: «а заднюю (славу) ся сами подѣлимъ». Г. Тихонравов совершенно основательно заметил, что едва ли при возвратном глаголе: «поделимся» мог стоять винит. пад. «заднюю» (славу) и потому сѧ он превращает в си. Вполне разделяя его убеждение, что в данном выражении скрывается неисправность чтения, мы усматриваем ее однако не в слове сѧ, а в слове: «ꙁаднюю» (как Огоновский и Потебня). Неисправность эта принадлежит древним писцам, а не издателям и стоит в связи с написанием иетированного ѥ в памятниках уже ХIII и XIV вв., когда при написании ѥ нижняя полукруглость второй половины звука поднималась настолько к верху, что писцы могли принять ѥ за ю, т. е. в древнейших списках нашего памятника данное слово имело такое написание: ꙁаднѥю, в Пушкинской же рукописи оно имело уже форму: «заднюю». Здесь, на наш взгляд, сказывается след ошибок древнего правописания, особенно в эпоху перехода от устава к полууставу.

Итак чтение этого места должно быть следующее:

«Нъ рекосте: мужаимъсѧ сами; преднюю славу сами похитимъ, а ȥаднѥю сѧ сами подѣлимъ

Перевод будет такой:

Но вы сказали: одни станем мужаться;

Одни мы восхитим славу былую;

Одни мы разделим и грядущую славу.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Оне не говорят, что мы сами прежде одержим над неприятелем славу, и потом оную разделим с другими».

Малиновский: «Не говорят они, мы де сами приобретем предстоящую славу, а прошедшею с другими поделимся»:

В первом издании вместо «приобретем» удержано слово подлинника: «похитим». Во всем остальном перевод Малиновского оставлен без изменения.

Комментаторы:

Шишков: «Преложение» сего заключает в себе некую темную мысль, которую нельзя сообразить ни с предыдущим, ни с последующим. Особливо слова: «мужа имѣся», совсем непонятны. Мне кажется здесь ошибка; взята буква м вм. т, и что надлежало бы сказать: мужаитеся. И в семь расположении можно проницать следующий разум: «но вы сказали, возвестили мне о несчастиях наших, так мужайтесь же; пойдем, и без всякой от других помощи прославимся одни и прежнею, т. е. приобретенною вышепомянутыми богатырями славою поделимся с ними».

Калайдович читал: «мужаймеся». (Опис. р. Вост. стр. 27).

Пожарский: «Буква м не делает здесь никакой ошибки и переменять оную на т не предстоит никакой надобности, ибо речь сия была не собственная Святослава к боярам его, но одно только припоминание или повторение сыновнего условия, коим они ободряли себя на Половцев. Притом же великому князю Киевскому грозному Святославу не прилично говорить своим боярам: «похитим предстоящую славу». Тем менее предстояло ему надобности говорить о приобретении прошедшей славы, а тем паче о разделе оной и притом с своими боярами, ибо прошедшая слава была единственно его уделом, так может ли Святослав похищать ее сам у себя и делиться ею с боярами? Вышесказанную речь говорили Игорь и Всеволод, а не Святослав. «Въ то же лѣто, говорится в летописи Нестора, Ольговы внуци, занеже бяху не ходили того лѣта со всѣми князьями, но сами поидоша о собѣ, рекше: ци есьмо мы не князи же? Пойдемъ, такожъ себѣ хвалы добудемъ». В другом месте: «а нынѣ пойдемъ по нихъ за Донъ до конца ихъ избьемъ, а же ны будетъ побѣда, идемъ и до лукоморья, гдѣ же ни ходили дѣды наши, а возмемъ до конца свою славу и честь». Посему здесь речь Святослава означает: но вы, сыновья мои, сказали: «будем мужаться сами; предстоящую славу сами похитим, а прошедшею поделимся сами».

Грамматин в силу замечаний Пожарского, исправил: «мужа имѣся» в «мужаимся».

Вельтман: «Мужаемся, други, пожнем предстоящую славу, поделимся славой грядущей».

Максимович: «Но звоня в прадедовскую, славу вы сказали себе: мужаемся одни; одни возмем предстоящую славу, одни поделимся славою прежней». Форму мужаимѣся он находил правильною.

Дубенский: «Мужаимеся – считал 1-м л. двойств. ч. повел. наклон. от «мужатися», которая употреблялась в древнерусском языке, наравне с формою повел. накл. 1 л. множ. ч. на мы: кушаемыся (покусимся) на вежа их; не озираемыся назад; не проливаимѣ кръви. Он перевел: «Но вы говорили: станем мужественно одни, прошедшую славу одни восхитим и будущую между собою одни разделим».

Тихонравов, замечая в Пушкинском тексте смешение издателями ъ и ѣ, «мужа имѣся» исправил в «мужаимъся». Не находя возможными чтобы затем глагол «подѣлимся» сочинялся с винит. п. он ся превращает затем в си.

Кн. П. П. Вяземский, предполагая, что издатели приняли здесь необычайное ы за ѣ, «мужа имѣся» читает: «мужаимыся».

Огоновский, по свидетельству г. Смирнова вм. «заднюю» читает «заднею», не представляя на то никаких оснований.

Потебня: «мужяимъ ся сами; предьнюю славу сами похытимъ; а задьнею ся сами подѣлимъ».

Прозоровский, удерживая чтение Пушкинского текста, переводит: «Но вы сказали мужей имеем сами и сами добудем переднюю славу, а заднею сами поделимся». Грамматические формы, как видно, его ни мало не затрудняют.

Педагоги:

Кораблев: «Будущую славу сами снищем, а прежнюю сами себе присвоим».

Погосский: «Похитим (т. е. затмим) славу старую (прежнюю) и поделимся славою будущей (т. е. добудем и разделим между собой новую славу). Мы перевели, замечает он, «задняя слава», словом «будущая» вот на каком основании: допуская, что слава предопределяется людям заранее, можно назвать будущую славу «славою заднею», т. е. такою, существование которой в будущем уже определено; Следовательно, она как будто уже существует, но еще не видимо для нас, как бы вследствие того, что находится позади тех слав, которым определено существовать прежде ее; она еще задняя.

Малашев: «Но вы сказали: пойдем мужественно одни; сами собой добудем предстоящую славу, сами же поделимся и прошедшею».

Ласкин: «Отважимса сами; будущую славу похитим одни; тогда и прошлою поделимся также одни».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «А вы похвалились: везмемся-ка сами; славу, что впереди нас, захватим, а что позади нас с собой поделим».

Скульский: «А ведь вы хвалились, сами-де не хуже, вся-де слава наша; та, что впереди нас; ту возмем мы с боя, а что позади нас, ту и так поделим».

Поэты:

Мей:

Сами славой прошлой роздобудемся,

Сами славой будущей поделимся.

Майков:

Всю сорвем, что в будущем есть, славу,

Да и ту, что добыли уж деды.

Великый Княже Всеволоде! не мыслію ти прелетѣти издалеча, отня злата стола поблюсти.

Смысл здесь виден, но слово «мыслію» затрудняет точную его передачу. Оно стоит на первом месте и на нем сосредоточена сила «воззвания». Заметно, что слово мыслію не зависит от глагола «прелетити»; напротив этот последний служит дополнением к «мыслію». В силу этого справедливо современные комментаторы склоняются к предположению, что в слове «мыслію» скрывается какая-нибудь неисправность чтения.

Мы исходим из того предположения, что в Пушкинском тексте в некоторых местах иотированное ѥ древнего списка перешло уже в ю, примеры чего указаны выше. То же видим и в «ю», которым заканчивается слово мыслию. Это есть древнее иотированное ѥ, означающее бытный глагол в 3 л. ед. ч. настоящего времени, который в позднейшей письменности является в форме «еⷭ҇». Употребление ѥ вм. «есть» встречаем и в летописи, например в Лавреньтьевском списке: «е ли старец» (1872, стр. 185); а также во множестве переводных памятников и в живом народном песнотворчестве.

Остальные слоги «мыслі» едва ли не представляют два слившихся слова: мысⷧ и вопросительное «лі». Слитие это произошло вследствие одних и тех же звуков в двух словах, коими одно оканчивается, а другое начинается. Примеры этого явления, как выше указано, заметны и в других местах дошедшего до нас текста « Слова».

В виду этих соображений чтение этого места, при выводе из-под титла, принимает следующий вид:

Не мысль лї (ѥ) еⷭ҇ ти прелетѣти.

Перевод будет такой:

Нет ли намерения у тебя

Перелететь издалека

Золотой отцовской престол поберечь!

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: Не мыслию тебе не перелететь издалека.

Малиновский в черновом переводе: Почто не придет тебе на мысль перелететь издалека ради защиты отеческого золотого престола.

В первом издании: Почто не помыслишь прилететь издалеча.

Комментаторы:

Шишков перевел: Великий Всеволод! Отдаленный отселе, ниже мыслию летишь отца твоего сохранить престол.

Пожарский: «Подлинник не то говорит, что видят в нем первые издатели; глагол «прелѣтети» означает перелететь, а не прилетать. Слова «не мыслію ти» также не означают: «почто не помыслишь ты», ибо «мыслію» есть твор. пад., а «ти» дат. Слова эти значат след.: «не мыслию тебе, перелететь издалека, или, не перелететь тебе, подобно мысли, издалека».

Максимович: «Не мыслию тебе прилететь»...

Дубенский: «Не мыслію ти» т. е. ты и не вздумаешь (тебе не угодно, ты не соизволишь).

Новейшие издатели и комментаторы, встречают грамматические затруднения для подобных переводов.

Тихонравов склоняется к предположению, не стояло ли в рукописи вм. «не мыслію ти» «не мыслиши».

Миллер Вс. «Нельзя переводить: «тебе не перелететь мыслию издалече». Такому переводу противоречит место, занимаемое словом «мысль». Не согласен он и с поправкою г. Тихонравова, считая это предложение вопросительным. Смысл разбираемого воззвания сосредоточен на слов «мыслію» стоящем на первом месте. Значит ли перелететь мыслью перелетать мысленно или перелетать как мысль, с быстротою мысли? Думаем, замечает он, что последнее вернее, ибо чрез то, что Всеволод перенесется мысленно, он еще не может защитить отцовский престол. При таком понимании после мыслию следует, кажется, поставить вопросительную частицу ли, которая могла выпасть под влиянием ли в предшествующем слове, т. е. не перелететь ли тебе с быстротою мысли?

Потебня читает вм. «Не мыслію ти» – «Не мысль ли у ти прелетѣти; при этом у принимает в значении «уже» и переводит так: Не думаешь ли ты уже (нет ли уже у тебя мысли, не хочешь ли ты уже).

Прозоровский: оставляя текст без изменения переводит: «Не думаешь ты прилететь издалека».

Педагоги:

Погосский: «Не в мыслях тебе прелететь».

В. М.: Тебе бы должно не мыслию прилететь для охраны престола отцовского.

Малашев: У тебя и в мыслях нет прилететь...

Алябьев: Что̀ бы мыслию прилететь тебе.

Литераторы:

Павлов (Бицин): У тебя и в мыслях нет прелететь издалеча...

Поэты:

Гербель:

За чем ты не здесь?

Отчего не мчишься грозой

На защиту престола отца твоего?

Майков:

И не в мысль тебе перелетети

Издалека поблюсти стол отчий.

Олговичи храбрыи князи доспели на брань.

Все толкования этого места не состоятельны; выраженная в нем мысль не подмечена; связь его с предыдущим не понята; в настоящее время одни комментаторы склонились к предположению, что стоит оно не на своем месте, другие успокоиваются на мысли, что это позднейшая вставка.

Между тем недостаток его понимания зависит исключительно от того, что опускается из виду правописание XVI века, к которому относился и Пушкинский список. В выражении «на брань» в ковце стоит ь вм. ѣ, как употреблялось то в XVI веке. Вместо «на брань» следует читать «на бранѣ». Подобное правописание встречаем и в других местах «Слова», напр. средь вм. средѣ и в других памятниках того же века. Так в списке «Слова Акира премудрого» читаем: «въ домь съі поживеши; здесь точно также «въ домь» стоит вм. «въ домѣ».

«Доспѣти», согласно употреблению этого слова в древнейших памятниках, значит изнемочь, истощить, довершить свои усилия, покончить свой труд¹¹³.

Итак, следует читать:

Олговичи храбрыи князи доспели на бране.

Это значит в переводе:

Храбрые князья Ольговичи в конец утрудились, изнемогли на брани.

При таком понимании речь эта оказывается стоящею на своем месте и в высшей степени художественно выражающею общий строй Святославова воззвания.

В обращениях к другим князьям Святослав говорит: «вступита, господина»; здесь в обращении к Роману и Мстиславу взывает: Донъ ти княже кличетъ и зоветъ князя на побѣду.

Там он просит «вступиться за раны Игоревы, за землю Русскую».

Здесь он зовет князей на победу, указывая, что Ольговичи – храбрые князи изнемогли на брани.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Ольговичи храбрые князья поспешили на брань».

Малиновский в черновых бумагах: «Храбрые князья, от племени Ольгова, поспешили на брань».

В первом издании: «Храбрые князи Ольговичи на брань поспешили».

Комментаторы:

Шишков: Переложение гласит: «на брань поспешили». Но куда и на какую брань могли они поспешить? Мысль Святослава совсем не та: он созывает князей, исчисляет каждого из них силы и способности и говорит об Ольговичах, что они доспели на брань, т. е. созрели, возмужали, пришли в возраст, стали способны управлять войском, побеждать неприятелей.

Пожарский: «Доспѣли на брань» – сие изречение сообщает совсем иное понятие, чем полагает Шишков. Польское слово доспели означает подоспели. В сем же значении употреблено сие слово в Киевских Летописях, где сказано: «Доспѣвъ Всеволодъ у Лисици». Посему слова: «доспѣли на брань» означают: «подоспѣли къ сраженію». Такое значение этих слов подтверждается во 1-х, тем, что князья Ольговичи называются «храбрыми», ибо молодых князей не бывших никогда в сражении не естественно называть храбрыми, потому что они не имели еще случая показать своей храбрости; во 2-х потому, что пред сими же словами сказано: Донъ ти княже кличетъ... т. е. чтобы князья явились на брань для одержания победы над неприятелем. Из сего ясно видно, что следующие потом слова: «доспѣли на брань», значат: «подоспѣли къ сраженію», а не созрели, возмужали, сделались способными управлять войсками, как думает Шишков.

Мнение Пожарского было принято весьма многими комментаторами и переводчиками.

Вельтман переводил: «Уже храбрые князи, Олеговы дети, поспели на битву».

Дубенский: слово «доспѣти» сохранилось в Великороссийском: «подоспети» и ему равносильно значением, т. е. притти в пору, не опоздать. Следовательно «доспѣли на брань», значит: «Ольговичи наравне с другими совершили поход на Половцев.

Князь П. П. Вяземский, принимая «доспѣли» в значении: «поспешить», нашел, как мы выше видели, неуместными упреки по отношению к князьям, которые поспели на брань и потому, усматривая здесь путаницу, внесенную переписчиком или переплетчиком, отнес эти упреки к другим князьям и переставил в другое место текста.

Потебня дает толкование: «Ольговичи готовы, значит и вам Володимировичам потомкам Мономаха (Роман и Мстислав, Рюрик и Давид) пора. Ольговичи может указывать на то, что речь идет не от имени Святослава Всеволодича: здесь может разуметься Святослав, его дети Олег и Владимир, которых, услыхав о гибели дружины Игоревой, от Беловолода Просовича, он послал в Посемье, и брат его Ярослав».

Андриевский выражение: «доспѣли на брань» приставил к Курской дружине, к словам: луци у них напряжени, тули отворены».

Прозоровский переводит: «Ольговичи, храбрые князья уже приготовились на брань».

Педагоги:

Кораблев: «Ольговичи храбрые князи полетели на брань».

Малашев: «Явились на войну»..

Ласкин: «Вот уже Ольговичи, храбрые князи явились на брань».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «Олеговичи, храбрые князья, одни подоспели на брань».

Скульский: «Но одни лишь Олеговичи, только они поспешили на зов».

Поэты:

Гербель: «Отважные, Ольговы дети, готовы итти на войну».

Μей:

Да лишь Ольговичи храбрые

И поспели на тот бранный зов.

Майков:

А одни лишь Ольговичи вняли,

И на брань, по зву его, доспели.

И схоти ю на кровать и рекъ: дружину твою, княже, птиць крили пріодѣ, а звѣри кровь полизаша.

Много ума и изобретательности потрачено для уяснения этого темного места; но мы никогда не доберемся до точного его смысла, пока не убедимся, что в основе его лежит неисправное чтение и путем палеографическим не будем стремиться к его восстановлению. Всякий при чтении может видеть и чувствовать, что «кровать» неуместно является там, где лежит Изяслав, притрепанный литовскими мечами. Если бы художественный автор сближал его боевую смерть с брачным ложем, то он во всяком случае выразил бы это поэтичнее и не поставил бы для этого «кровати» на поле брани. С другой стороны, едва ли Изяслав разговаривает здесь сам с собою и обращается к себе с таким воззванием: «княже».

Еще на III Археологическом Съезде в Киеве мы обратили внимание ученых, что неуместность в данном месте «кровати» заставляет предполагать, что здесь скрывается неверное чтение, и именно слитие нескольких слов в одно, чем характеризуется первопечатный текст «Слова» и во многих других местах. Вместо «и схоти ю на кровать и рекъ»: на наш взгляд, следует читать: «и с̾ хотию на кровꙵ а тьи рекъ». При таком чтении текст почти не изменяется, но смысл его становится совершенно ясен. Как при чтении «в стазби» опущены из виду две верхних черты означавшие и (вм. в̾ стаꙵ ꙁби), так и здесь, в силу того же опущения, прочитано «на кровать и» вм. «на кровꙵ, а тьи рекъ».

Что касается выражения «с̾хотию» то, с отделением предлога с̾, оно может оставаться без изменения и отвечать выражаемому смыслу. «Хоть» в «Слове» такое же ласкательное имя как и лада», общее не только для жены, но и для мужа. В древних памятниках оно также употреблялось без дурного оттенка и притом по отношению к мужу в значении: «ревнителя» нежного, заботливого друга.¹¹⁴ В виду этого «с̾ хотию», оставаясь в данном месте без изменения, может означать ближника, охранителя, оруженосца.

Но мы лично склонны видеть здесь в окончании ю тот же след изменения в ю древнего иотированнаго ѥ, который не раз уже нами замечен в Пушкинском тексте; при чтении ю вм. ѥ (хотию вм. хотиѥⷨ҇) само собою выпадало надписное м, которым завершалось это выражение. Словом, мы склонны, считать «с̾ хотию» не общим, не определенным именем ближника, избранника-охранителя, а личным собственным именем, «Хотія». Хоть, как собственное имя не раз встречается в летописях (Хот Григорьевич¹¹⁵, Хот Станимирович¹¹⁶, Федор Хотович) и в живом употреблении могло иметь форму «Хотій». И ныне Фотий в народном языке именуется Хотеем. В виду такого убеждения, выражение «и схоти ю» мы читаем: с̾ «хотиѥⷨ ».

Итак, все место, по нашему предположению должно иметь следующее чтение:

«А сам под чрълеными щиты на кровать траве притрепан Литовскими мечи и с̾ хотиѥⷨ҇ на кровꙵ, а тьн рекъ; дружину твою, Княже, птиць крылы пріодѣ, а звѣри кровь полизаша.

Перевод будет таков:

А сам лежит под красными щитами,

На кровавой траве, изрубленный литовскими мечами,

И с Хотием на крови,

И тот воспроговорил:

Дружину твою, князь,

Птица крыльями одела

И звери кровь полизали.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин оставил это место без перевода, видимо затрудняясь понять его.

Малиновский перевел: «Лежа тут вместо кровати, он произнес; Дружину твою, князь! птицы приодели крыльями и звери кровь полизали».

В первом издании читаем: «На сем-то одре лежа, произнес он».

Комментаторы:

Шишков: «что значит «и схотию, и кому Изяслав рек, добраться трудно».

Пожарский: «И пожелав, чтобы сия кровавая трава служила ему одром, сказал».

Грамматин: «г. Пожарский «схоти» принял за «восхоте», но где это в подлиннике? Здесь «схоти» описка вм. «схыти», а ю=ее, т. е. «славу». Мысль автора такая, что Изяслав пал увенчанный славою, и на смертной постеле восхитил ее».

Вельтман сначала перевел: «Его уложили на ложе и молвил», но потом во 2-м изд. рассуждает:

«Принимать эту речь за слова самого Изяслава потому только что в песни вм. «рѣша» сказано: «рекъ» – странно. Истерзанный мечами литовскими и изронивший уже душу из храброго тела, он, кажется ни мог уже не обращаться к самому себе, ни карить – отпевать самого себя.

Снегирев: «Если стоявшее в 1-м издании «и схотию» не было «исхити», то оно близко к словам «и скочи». На немецком языке есть старинное выражение: auf dem Bette der Ehre sterben – на кровати чести умереть.

Максимович. «Схоти» читал: «схопи», как видно из перевода: «и взял он ту славу на смертную постель и молвил».

Дубенский: «Схоти» производит от «схотѣти» вожделети (desiderare); по его мнению, здесь несчастная битва уподоблена свадьбе: кровавая трава – кровать, слава – невеста; крылья птиц – одеяло, звери – гости, кровь – пир, князь – жених. Он перевел: «и лег он с тою славою на кровать». Удивительно, поэтическая картина! Быть может, она и казалась художественною г. Дубенскому, но для автора «Слова» она просто невозможна.

Бодянский: по указанию Дубенского «схоти» принимал вм. «схвоти», т. е. схвати.

Ваденюк: «И – союз; схоти неправильно сведено и прочитано, следует читать: сь хоть; ю на неправильно разделено первыми издателями; следует свести: юна; кровать неправильно прочитано; следует читать: куваетъ или каритъ».

«И се юна хоти куваетъ – и причитаетъ». Живописно, а главное, логично, замечает сам Ваденюк.

Миллер Вс.: «Что «хотію» здесь твор. ед., в этом едва ли может быть сомнение. От глагола: «рекъ» подлежащим едва ли может быть Изяслав. Эти слова, по его мнению, произносит от себя автор «Слова».

Потебня: «Пред «и с хоти ю» – пропуск. С «милою на кровать» может относиться к сравнению смертного ложа – травы с брачным». «Рекъ», к кому это относится и как было связано, остается неизвестным».

Прозоровский: «схоти» от «хоть» жена собственно значит «страстно положил с собою». Почему это именно значит и как это выходит, Прозоровский не объясняет. Он перевел «но сам лег под красными щитами; и, положив славу на кровать, сказал».

Смирнов полагает, что слова «кровать» не следует разлагать, а скорее нужно слить с ним последующее и, чтобы вышло на кровати, как и встречается это слово в другом месте. Ошибку дошедшего текста он хотел бы поправить новой ошибкой.

Педагоги:

Кораблев: «Выражение: «и схоти¹¹⁷ на кровать» не означает одра или ложа, как объясняли переводчики, потому что местоимение ю относится к крови; следовательно, кровать означает здесь или место жарких схваток в битвах, или вообще кровопролитное сражение. Слово это, вероятно, принадлежит к областному северному наречию и произносилось с ударением не на а, как выговаривается «крова̀ть», а на о̀, т. е. кро̀вать – резня. Это замечательное слово, теперь дикое, по самому свойству своему принадлежит к древнейшим, и ясно, что оно имело подвижное ударение, как слово «туга» в смысле скорби, между тем это последнее в другом месте употреблено за прилагательное: «у туга́ лука взвыла да пошла калѣна стрѣла».

В. М.: «Уложили его на окровавленной траве... словно с женою на кровати. Молвил голос на прощаньи».

Малашев: «А сам изрублен... и взял он с собою эту славу на смертную постель».

Ласкин: «И сам под красными щитами, на кровавой траве померк от литовских мечей и уложен на кровать с женою».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «И проговорил он, как на кровать сложили».

Скульский опустил это выражение в своем переводе.

Поэты:

Гербель:

И затмивши славу деда своего Всеслава

Лег на кровать и сказал.

Мей:

Славу взял с собой на ложе

Он, промолвивши.

Майков:

И на том одре на смертном лежа,

Сам сказал: «Вороньими крылами

Приодел ты, князь, свою дружину

Полизать зверям ея дал крови.

“Ярославе и вси внуце Всеславли уже понизить стязи свои, вонзить свои мечи вережени.... выскочисте изъ дѣдней славѣ.“

Место это совершенно ясно, и мы обращаем здесь внимание лишь на окончания глаголов: «понизить», «вонзить», как на особенности рукописи XVI в. когда, как видно из некоторых памятников, при стремлении писцов подражать древнему правописанию, наиболее сказывался обычай вместо гласных о и е ставить глухие ъ и ь.

В переводе Малиновского читаем:

«Теперь приклоните знамена свои, вложите в ножны мечи ваши поврежденные».

В первопечатном тексте без малейшего изменения.

Пожарский: «Вложите во влагалища вредные мечи свои».

Грамматин исправил: «Понизите, вонзите, из дедней славы».

Вельтман: «Сложите знамена свои, и мечи притупленные в землю вонзите».

Дубенский: «Уже опустите знамена свои, вложите в ножна свои мечи вереженые».

Максимович отстаивал чтение текста понизить, вонзить, усматривая в этих окончаниях особенность Малороссийского наречия.

Тихонравов, по-видимому, видел в печатном тексте ошибку, полагая, что оно не верно выведено из-под титла и потому поставил эти глаголы в своем издании с титлованными окончаниями.

Потебня в окончаниях этих глаголов видит е=ь, приводя пример из Киевской Летописи: а же не вдасть (не вдасте), то не жалуйте, что ся удеет (Ип. 13).

Смирнов также замечает, что могло здесь и не быть титла, а именно ь вм. е, как напр. в грамотах Смоленского кн. с Ригою и т. б. посль вм. послѣ=е.

Которое бо бѣше насиліе отъ земли Половецкыи.

Которое здесь не именительный пад., а дательный; в древнем списке, очевидно, стояло «котороѥ» с употреблением ѥ вм. ѣ. Местоимение «который» в женском роде ед. ч. склонялось так: «которая»; род. «которыи»; дател. «котороѣ».

В виду этого следует это место читать так:

Котороѣ бо бѣше насиліе отъ земли Половецкыи.

Перевод будет следующий:

Вы своими крамолами начали наводить поганых

(Литовцев)

На землю Русскую, на жизнь Всеславову,

Которой было насилие и от земли Половецкой.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел в виде вопроса: «Какое было насилие от земли Половецкой?»

В черновом переводе Малиновского читаем:

«Было ль какое насилие от Половецкой земли»?

В первом издании перевод буквально тот же.

Комментаторы:

Шишков: «Каких чрез то насилий не претерпели мы от земли Половецкой»!

Пожарский: «Какое было насилие от земли Половецкой»!

Грамматин изменил «бѣше» и «Половецкыи» на позднейшие формы и переводил также, как Пожарский.

Снегирев «которое» исправил на «ко̀торою», т. е. усобицею, враждою.

Вельтман в первом издании: «И какбы иначе возстало насилье на нас от земли Половецкой!» Во втором издании он склонился к тому, что вместо «которое» следует читать «ко̒торы» и затем, соединяя весь этот оборот с последующим и объясняя, что вместо «на седмом веце Трояни» в подлиннике значилось ꙁ҃ в соединении с неразобранным Краяни (Трояни) и что «вѣцѣ» вставка издателей, он читает все это место так: вы бо своими крамолами почасте наводити поганыя на землю Рускую, на жизнь Всеславлю, ко̀торы бо бѣша и насиліе отъ земли Половецкыи «за земли Краини», и объясняет так: «вы все внуки Всеслава начали наводить поганых на землю Русскую, на жизнь Всеслава: ибо все раздоры и насилия от земли Половецкой были за землю Краинскую, т. е. Черноморскую Краину, Тмутораканскую область, где сосредоточивалась обширная торговля хлебом, мехами, рыбой и где пошлины с иноземных кораблей и караванов азиатских давали Руси золото и богатство.

Дубенский: «Которое бо бѣше насиліе», т. е. тоже зло, которое причинили им (Киеву и Полоцку) Половцы. Он перевел: «и от них тоже насилие которое терпят на Руси от земли Половецкой».

Тихонравов «которое» заменил «ко̀торою» очевидно в смысле Снегирева.

Ербен, относя «которое» к «жизнь», а не к «насиліе» читает; «въ которой» jemužto se dàlo nàsile, также, подобно Вельтману, соединяя это выражение с последующим: на седмом веце. Трояни (он читает, следуя г. Тихонравову, Бояни).

Миллер Вс., принимая поправку Снегирева, переводит: «чрез усобицу вашу было насилие от земли Половецкой».

Потебня, затрудняясь, очевидно, связать это место с предыдущим и последующим, по обычаю очень просто объясняет его глоссою какого-нибудь бестолкового переписчика.

Прозоровский возвращается к пониманию Шишкова и переводит: «И какого насилия не было от земли Половецкой».

Педагоги:

Кораблев: «Оно-то (что̀ не известно) и было насильем от Половцев».

В. М.: «Вы уже не участники славы дедовской, на жизнь Всеслава, вследствие утраты которой было насилие от земли Половецкой, на 7 веке Трояновом».

Малашев: «Такое же было насилие от Половецкой земли».

Ласкин: «Уж которое это насилие от земли Половецкой».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «И была ко̀тора и насилье от земля Половецкой, как в тот век Троянов».

Скульский: «Гибель пришла и насилье великое Русской земли от степных Половчан, будто бы век ней вернулся Троянов».

Поэты:

Гербель:

Чтоб и от них мы узнали,

Какое уж терпит Русь от земли Половецкой.

Мей:

Не видать вам дедовской славы

А до той поры от Половцев

Не видать было насилья.

Майков:

В ваших сварах первые выстали

Наводить на отчий край поганых.

Утръ же воззни стрикусы оттвори врата Нову-граду, разшибе славу Ярославу.

Никто из комментаторов не сомневался в том, что это место прочитано неверно – и литература «Слова» представляет множество самых разнообразных догадок, направленных к восстановлению подлинного чтения и уяснению содержащегося в нем смысла. К сожалению, все попытки к тому оказываются несостоятельными. При этом внимание обращалось или на слово: «утръ» или на слово: «воззни» и на них сновались предлагаемые изменения текста. Никто почему-то не подвергнул сомнению таинственных «стрикусов», хотя от каких корней не производили это слово, в каких языках не подыскивали к нему аналогий, ничто не давало прочной основы для их существования. Они созданы лишь издателями «Слова» и в наших глазах остаются свидетелями неверного разделения ими слов, стоявших в оригинале в слитном начертании.

Достойно внимания, что в Петербургской копии это место прочитано так: «вознистри кусы», в Московском же издании напечатано: «возни стрикусы». Ясно, что в оригинале оба скова стояли слитно, и издатели колебались, как их разделить и разделили на удачу: «воззни стрикусы». Но возникает вопрос, так ли следовало читать и разделить эти слитно написанные слова. В оригинале XVI в. по всей вероятности, они имели такое написание: «воꙁ̾ниⷭ҇ трикѹсы».

Разделить эти слова следовало так: «воꙁ̾ниⷭ҇ трикусы».

«Воꙁ̾ниⷭ҇» – здесь глагол, нарушенный в своей форме звуком и. В южнорусских рукописях, как выше указано, весьма часто ѧ заменялось звуком ѣ, которое писцы легко превращали потом в и. Глагол этот, имевший первоначально форму: воꙁ̾нѧⷭ҇ – переходя по этим ступеням, под рукою писцев, превратился таким образом в «воꙁⷥниⷭ҇. И так, в воꙁ̾ниⷭ҇ – следует видеть «воꙁ̾нѧⷭ҇» или, как он является в более исправных рукописях, «въꙁ̾нѧⷭ҇», т. е. поднявшись¹¹⁸.

При таком разделении слов, «трикус» не представляет ни малейшего затруднения, так как «это слово» встречается в наших памятниках и, будучи общего корня с Греческим «τωραξ», означало доспехи, прикрывающие грудь, брони, вполне отвечая переводному «паперзи» – точнее «поперси»¹¹⁹.

Как о железных паперсях в «Слове» говорится: тыми тресну земли и многи страны хинова, так здесь «трикусами» Всеслав оттворил врата нову граду, расшиб славу Ярослава.

Выражение: утръ – звуком ъ, поставленным в конце вместо о, указывает на эпоху написания рукописи, именно на XVI век, когда явилась школа писцов, стремившаяся подражать древнему правописанию и заменявшая гласные глухими, и в таких случаях, где того не допускала русская речь; утръ – явилось здесь вм. ѹтро, как писалось это слово в Киевской Руси.¹²⁰ И так, все это место должно принять следующий вид:

Обѣсисѧ синѣ мглѣ, утро же воꙁнѧⷭ҇, трикусы оттвори Новуграду. раꙁшибе славу Ѧрославу.

В переводе это будет значить:

В полночь скочиль он от них

Лютым зверем из Белрада,

Повис в синем тумане,

А на утро поднявшись,

Бронями оттворил врата Новуграда,

Расшиб славу Ярослава

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел «Поутру же вонзив стрикусы отворил Нову-граду».

Малиновский удержал буквально тот же перевод как в черновом своем опыте, так и в первом издании.

Комментаторы:

Шишков: Слово «воззни», по смыслу речи, кажется, ближе должно быть прилагательное, нежели глагол. Может быть, значит оно: возимыми на возах великими стрикусами, с которыми надобно было много возиться. Он перевел: «И тяжелыми стрикусами на солнечном восходе отворяет ворота Новогородские и попирает славу Ярославову».

Пожарский: Слово «воззни» на польском, богемском и кроатском языках значить возимый, возовый. Стрикус есть машина, называемая по-польски «куша», ибо польские слова кусь, два кусы, три кусы и «куша», по-богемски «кусе», по-далматски «шамострил» имеют одинаковое значение. Куша состояла из железного или стального лука, тетива из витого ремня или снурка, крючок такой, какой бывает у ружья под замком; а стрелы короче тех, какие употреблялись из лука. Куши были носимые и возимые. О возимой же куше пишут Дудинский и Бельский. «Чувствуя всю несообразность подобного толкования Пожарский прибавляет: «сим только доказывается, что клюки коими Изяслав подперся на конях здесь не есть клюка, употребляемая хромыми, но воинский снаряд, орудие подобное «стрикусам», и может быть, и самые стрикусы. Он переводит: «По утру же возовыми стрикусами оттворил врата Новаграда, уничтожил славу Ярославову и поскакал, как волк.

Грамматин, иронически замечая, что Пожарский убедился в разумении «воззни» в значении возимый, возовый тождеством его на польском, богемском и кроатском языках, замечает, что здесь просто описка или опечатка: воззни вм. вонзи. Относительно выражения: разшибе славу Ярославу, он замечает, что тогда никакого князя сего имени не было, а был великий князь Изяслав Ярославич, который от Всеслава бежал из Киева, когда сей взбунтовавшимся народом освобожден был из тюрьмы. В виду этого вм. «Ярославу» он изменил на «Изяславу»; но здесь речь о славном Ярославе, построившем Новгородскую Софию и потому поправка оказывается неуместною.

Павский: «Воззни от «воз» – возовые. Стрикусы, может быть, оглобли; может быть, какие-либо, имевшиеся при походных повозках простые и легкие орудия, при помощи которых Всеслав оттворил ворота Новгорода».

Снегирев: слово «стрикусы» сближал с немецким «streitäxte» – бердыши, любимое орудие Германцев и Франков. (См. Klemm. germ. Altheit. 1836 г. 8°).

Вельтман, признавая в «стрикусах» стенобойные орудия (от Серб. «страцати»–прыскать) сближал это слово с летописным «возы», имевшие при войсках значение не просто обозов, а возов вооруженных. Возные стрикусы – это воззные стрельницы.

Максимович переводил: «на утро ударил стенобоями».

Погодин повторял мнение Снегирева.

Дубенский: «утръ же читал утърже – уторся, убежал, воззни – козни (стенобитные машины); или же предполагал в «воззни» – вознзи (от возньзити) и даже «возма». Стрикусы, по его мнению, или от глагола: стрикати (стриж – птица) или глагола: стрекати (крапива стречет, или от стръкати) (чешск. strkati – толкать) или наконец от стрекотати стрекоза). Он перевел: «Возовыми стрикусами отбил врата Новогородские».

Головин: Стрек – овад; отсюда – стрекати, колоть. Стрекалы или что тоже стрикусы означают стрелы.

Ербен вм. утръ же читает вътръ же.

Огоновский, по замечанию г. Смирнова, вм. утръ же напечатал: «утрѣ», а воззни изменил на «позвони».

Кн. П. П. Вяземский уясняет «стрикусы» особого рода шаровидными, снабженными остриями, стенобитными орудиями.

Миллер Вс. справедливо заметил, что нельзя здесь: утръ же превращать в глагол; предыдущее: «в плъночи» указывает, что мы имеем здесь дело с утром. В «воззни» он видит искажение из «вонзи», и под «стрикусами» острое орудие, которое вонзают (от корня, общего с словами, стрекало, стрек, стрекати – колоть); подобно Пожарскому – сближая «стрикусы» с «клюками» и приравнивая их в значении, он переводит: «вонзил шпоры или стрекала».

Потебня: исправил так: «утрѣ же възьпи и стрикусы отвори врата Новуграду. Възъпи: воззпи – дурно прочтено первыми издателями, вм. «возъпи». Стрикус напоминает ему нов. немец. streitax. Он переводит: «О полночи он бежал из Белгорода, а утром кликнул (идучи на приступ) и боевыми топорами отворил врата Новаграда». Но мы смело можем заметить, что в древнерусской письменности воинский клик никогда не означает словом «возопи»; этот клик всегда отмечался словом: кликнуть.

Смирнов для разъяснения этого места сделал указания на слова встречающиеся в древнерусских памятниках: вазнивъ стъркъ и стерковы. Но слова эти, на наш взгляд не имеют никакого отношения к данному месту.

Прозоровский, как и г. Потебня вместо «воззни» читают воззпи, т. е. возопи, но «стрикусы» г. Прозоровский объясняет по-своему. «По форме слова «стрикусъ», говорит он, надобно заключить, что оно не русское, потому что от «стрѣкати» произошли бы «стрѣкалы» «стрикалы», собственно – бодила, спицы. Но едва ли можно означенному слову присваивать немецкое происхождение, так как будучи взято с немецкого, оно превратилось бы на русском в «стрѣтеры». Всего скорее слово «стрикусы» греческое στρίξ – филин, сова, почему Всеслав, взревевший стрикусами, (воззпи стрикусы), т. е. по-совиному, будет очень похож на Всеслава, сидящего на кляче и подпершегося костылями, с палкою в руках вместо оружия. Он перевел так: «Раньше же того (?) взревев по-совиному, отворил врата Новуграду». Не говоря уже о том, что никак нельзя оправдать грамматически подобного перевода, заметим, что весьма не пристойно реветь по-совиному тому, кто разшиб славу Ярослава. Вообще, на наш взгляд, представление автора «Слова» каким-то шутником и надсмешником обнаруживает решительное непонимание творения, проникнутого идеальною серьезностию и глубоким чувством.

Педагоги:

Малашев: «Умчалъ подвижные стрикусы».

Ласкин: «А наутро рычагами и топорами (воззни стрикусы) оттворил ворота Новгорода».

Шейковский: «Стрикусы – это псикусы» (?).

Литераторы:

Павлов (Бицин): «Утром же вонзил стремена колючия, в Новгороде отворил ворота, покончил славу Ярославу».

Скульский: «Утром дал шпоры коню; глядь, и в Новгороде он отпер себе ворота».

Поэты:

Гербель: «А утром подвезши стрикусы».

Мей: «А по утру уж таранами отворял ворота».

Майков:

Утром бил он стены в Новеграде

Ярослава славу порушая.

Аще и вѣща душа въ друзѣ тѣлѣ.

Здесь не вполне определенным, выражением служит в «друзѣ тѣлѣ». Слово «друзѣ» по отношению к телу должно, быть здесь таким же качественным эпитетом, каким по отношению к душе является слово: «вѣщая». Нельзя не согласиться поэтому с предложением Вс. Ф. Миллера читать «дръзѣ» вм. «друзѣ». Есть для того некоторое основание и в черновых бумагах Малиновского. Главный редактор колебался, как читать это выражение. Он сначала перевел его: «в дорогом теле» очевидно, читая «въ дразѣ тѣлѣ», но потом уже при печатании текста склонился к чтению: «въ друзѣ тѣлѣ» хотя все-таки перевел «в неутомимом теле»; такое колебание со стороны его было естественно, если в оригинале стояло «в дръзѣ» теле.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин «въ друзѣ тѣлѣ» перевел «в добром теле».

Малиновский в черновых бумагах удержал тот же перевод; в Первом издании уже читаем: «Хотя и мудрая душа была в неутомимом теле, но он часто от бед страдал».

Комментаторы:

Шишков: «Не знаю, почему въ друзѣ тѣлѣ» в «Преложении» истолковано «в неутомимом теле»; без сомнения, по одной догадке, а не по отысканию корня.

Пожарский друзѣ производил от другой. Сочинители говорят здесь не о Всеславе, а вообще о всяком ему подобном. И так подлинник заключает в себе следующую мысль: «хотя в ином теле и веща душа была, однако часто бедствия претерпевала.

Грамматин: «Хотя в другом теле и мудрая душа (какова была у Всеслава); при таком разумении выражение: «нъ часто бѣды страдаше» будет относиться к Всеславу и согласоваться с историею.

Дубенский: «Не называет ли сочинитель силу, суеверно приписанную летописцами Всеславовой повязке, или мнимое ее действие на его характер, «вѣщею душею»? По стихотворному понятию певца Игорева у Всеслава было два тела и две души. Он перевел: «хотя и вещая душа в другом теле».

Ербен (вместо) «в друзе» читаете в «друже», т. е. в дружеском, преданном теле.

Буслаев «въ друзѣ» видит краткую форму числительного «другой» и усматривает здесь указание, что «вѣщая душа» Всеслава переходила в чужое тело, в лютого волка, зверя и т. п.

Миллер Вс., отрицая волкодлачью натуру Всеслава предполагает, не искажено ли «друзѣ тѣлѣ» из «дръзе тѣлѣ» т. е. отважном теле.

Потебня также читает в «дръзѣ тѣлѣ».

Прозоровский: «в друзѣ тѣлѣ» переводить: «Да, хотя и вещая душа в ином теле...» и, как мы видели, относит это совершенно не кстати к Борису Вячеславичу.

Все педагоги переводили во всех изданиях «в друзе» в значении числительного.

Литераторы:

Павлов (Бицин): Хотя и вещая душа в ином теле, но бедами часто погрешала.

Скульский: Хотя душа в ином великая, а несчастий тьму наделает.

Нъ рози нося имъ хоботы пашутъ.

Никто из комментаторов не сомневался в неисправном чтении этого места; но восстановить и уяснить подлинный его смысл тем труднее, что есть основание сомневаться в точной передаче оригинала со стороны первых редакторов. Один из них, именно сам гр. Мусин-Пушкин, оставил после себя заметку, в которой говорит, что место это надо читать сходственно с подлинником: «нъ розы носящимъ». Значит, в первом издании мы имеем чтение, несходственное с подлинником. По словам Мусина-Пушкина в слове «рози» в конце стояло ы, а не и; между словами: «нося имъ» была еще буква щ, которая два слова делала одним. Как бы то ни было, из этого замечания Мусина-Пушкина видно, что в подлиннике возможно было читать это место иначе, чем как напечатано оно в первом издании. В этом последнем издатели приурочили чтение к своему пониманию. Буква щ выкинута и из одного слова: «носящим» сделано два: «нося имъ», потому именно что слово «имъ» издателям казалось необходимым для связи с предыдущим, в соответствие тому смыслу, какой подыскали они для этого места; «нъ роз» в их глазах значило: «на рогах»; глагол «нося требовал дополнения и это дополнение они подыскали в окончании «имъ» (носящим), относя его к «стягам», о которых выше говорится.

Мы позволяем себе предложить новые палеографические соображения.

В настоящее время считается лучшим и принимается чтение Н. С. Тихонравова: нъ роз̾нося имъ хоботы пашутъ, в значении: «но врозь развеваются у их знамена». Чтение самое простое и мало требует поправок, но на наш взгляд, оно слишком слабо отвечает предыдущему: пригвоздить къ горамъ Кіевскимъ». Здесь должна выражаться мысль, что если Мономах крепко сидел «на горах Киевских», то его правнуки наоборот разбегались от этих гор. Далее, трудно оправдать какими-нибудь историческими указаниями значение «хобота» в смысле бунчука, или солтана – привески к знаменам из конского хвоста. Такая привеска в самом «Слове» называется чолкою. И если «стяг» употребляется вместо «знамени» как часть вместо целого, то едва ли «хоботъ», принимаемый в значении хвоста, может иметь подобное значение.

Из черновых бумаг Малиновского видно, что в подлинной рукописи «Слова» имела место буква ѕ. Буква эта в рукописях переходной эпохи от полуустава к скорописи сближалась по начертанию с г, как показывает напр. след.

Имея в виде подобные примеры, в которых г сближается с s в рукописях переходной эпохи от полуустава к скорописи, мы в праве предположить, что Мусин-Пушкин, читая это слово легко мог принимать Г за Ѕ читать роѕы вместо рогы. Малиновский, обращая внимание на то, что в рукописи ы и и чередовались, напечатал рози вм. рогы.

Далее, принимая, сходственно с подлинником, по свидетельству Мусина-Пушкина, что в рукописях стояло вм. нося им «носящимъ», мы также видим неточность чтения в окончании. Здесь та же ошибка, как и в другом месте: «не ваю ли злачеными» шеломы». По всей вероятности, как здесь «злачеными явилось вм. «злаченыи»: слово это очевидно оканчивалось надписным и в виде двух вкось лежащих черточек, которые были приняты за м, т. е. было написано «ꙁлаченъіꙵ»; точно также и в слове «носящимъ» – явилось м. Это слово вероятно оканчивалось подобными же надписными чертами, означавшими и и принятыми за м при выводе из-под титла.

Таким образом, по нашему мнению, это место должно быть читаемо так:

нъ рогы носѧщиꙵ хоботы пашутъ.

Что значит «пахать хоботы», это всего лучше объясняется одним местом в собранной нами завоенной причети, где солдат, поспешая¹²¹ на побывку, метает хоботы:

Шаги делает ведь он да по звериному,

Уж хоботы дает да по лисициному.

Лисица, рыская, в своем движении делает обыкновенно огромные изгибы и полукруги и пробегает с необыкновенной быстротой, так что никакая собака не в состоянии так извертываться в беге и потому не может догнать ее на открытом поле. И так «пахать хоботы» описательный образ бега лисицы.¹²²

Подобный же образ – и в выражении «носѧщиꙵ рогы. Рогами в эпическом языке славился тур¹²³, который потому представляется ярым и бесстрашным.

В этих описательных образах, без указания имени животных, к которым они относятся, автор обрисовал деятельность Рюрика и Давида, в противоположность прадеду их Мономаху.

Того старого Владимира нельзя было пригвоздить к «горам Киевским». Его знамена – одни стали Рюрика, другие Давида, но они, нося рога, как туры, метают хоботы разбегаются подобно лисицам; т. е. они разделили между собою знамена Мономаховы, но надмеваясь своей силой, действуют вкривь и вкось в разных направлениях».

Первые издатели:

Мусин-Пушкин в Екатерининской копии это место оставил без перевода.

Малиновский в черновом переводе: «Их носят на рогах при распахавании бугров, копья же на Дунае славятся» .

В первом издании перевод этот удержан, с тою лишь разницей, что вместо: «при распахавании бугров» – читается: «вспахивая землю».

Комментаторы:

Шишков: «При всем моем желании не мог я вразумиться в смысл оного места, а потому предоставляю сие превосходнейшему моего остроумию читателю. Мысль «переложения» никоим образом не может быть мыслью сочинителя: ибо что значат знамена Владимировы достались Рюрику и Давиду, которые, нося их на рогах, землю вспахивают? Лучше совсем не понять, нежели понять так, как здесь сказано».

Пожарский: «Чтобы понять, здесь мысль подлинника, надобно отыскать точное значение слов: «рози» и «хоботы». Рози – есть творит. пад., произшедший от слова «рогъ», означающего могущество, силу, как видно из примеров Св. Писания: (и вознесетъ рогъ людей своихъ; и не даша рога грѣшнику; вся роги грѣшныхъ сломити). На польском языке «хоботы» значит «чоботы». Посему речь подлинника будет такая: «но рогами, т. е. могуществом, силою, нося сапоги, землю пашут, или сделавшись могущими стали в сапогах землю пахать».

Грамматин: «Не может быть понятнее сего изъяснения, иронически замечает он, только никак не для читателей. Выражение «в сапогах землю пахать», будто бы сообщает понята о богатстве. Наш народ богатый, однако же в сапогах не пашут. Грамматин перевел: «но враги их, впряженные в плуг, вместо волов, пашут на них».

Вельтман: «Это бесхитростное и ясное выражение певец не выдумал, а подслушал в народе, который был истощен беспрестанными войнами. Отдавая лучших мужей, силу (роги) в полки Рюрика и Давида, приходилось пахать землю оставшимися в селах хвостами – слабыми женщинами и стариками».

В первом издании «Слова» он так перевел это место: «Знамена его разделились; одни у князя Рюрика, другие – у Давида; им отданы роги хвосты;¹²⁴ землю пашут».

Во втором издании: «Его-то стяги теперь стали стягами – Рюрика и Давида, но отдавая им роги, хвостами пашут».

Дубенский: «Не пахали ли во времена Игоря на волах, привязывая плуг к рогам? По объяснению г. Добровского хобот – хвост. Может быть сочинитель сравнивал тогдашнюю Россию с волом, т. е. что они рога, силу, цвет свой лелеяли для князей и бессильными обрабатывали свои нивы, как бы привязали к хвосту вола. У Софрония в поведании о Донской битве: «ревутъ рози великаго князя всѣмъ землямъ»; следовательно под «рогами», он разумеет трубы военные, и «хоботы» не значат ли чолки; тогда «пашут» будет значить: «развеваются», как у Софрония: хоругви пашутся. Кроме того, он сделал еще несколько других предположений: в древнем наречии употреблялось слово «розно» и потому не надобно ли здесь читать: «но розь и (вм. я – стязи) носящимъ», т. е. но тем, которые носят теперь врозь знамена, хоботы пашут, т. е. тем участок земли обрабатывают другие.¹²⁵ Он перевел: «знамена его достались одни Рюрику, а другие Давиду; но когда и они носят трубы (военные), то знамена развеваются».

Максимович перевел: «но рога нося, им пашут хвосты». По объяснению его знамена Давидови, украшенные рогами молодого месяца только пахнули (повеяли) над Днепром своими хвостами» (Москва, 1885, и Украина стр. 111 пр. 46).

Аксаков К.: «Объяснители принимали слово «рози» за пад. вин., тогда как винит. будет рогы; нося есть причаст. ед. ч., но оно могло быть употреблено вм. множ. «рога носящие им (т. е. себе или князьям), хвосты пашут». Но что это значит? Мы знаем, что есть в народе подобное фигуральное изображение коровы: «четыре ходаста, два бодаста, да один хлебестун». Итак и здесь не есть ли это фигуральное изображение коровы или быка: т. е. «быки пашут».

Головин: «Сожалея, что нельзя сделать бессмертным старого Владимира, певец говорит, что молодые его наследники, которым достались его знамена, владея его силою, уклоняются от битвы. Роги – слава, а «хоботы пахать», значить уклоняться от прямого пути».

Тихонравов первый стал читать: «роꙁ̾но сѧ имъ хоботы пашутъ, т. е. нет между ними единомыслия, розно развеваются их знамена».

Буслаев называет это исправление довольно остроумным.

Макушев: «Такое чтение и объяснение не лучше предложенных другими, а в том числе и Максимовичем; как бы ни была остроумна догадка г. Тихонравова, это место по-прежнему остается темным».

Некрасов, соглашаясь с Макушевым относительно поправки г. Тихонравова, читает: «рогы носящим (согласно мнению Тимковского и Калайдовича) хоботы пашут». По его толкованию, здесь первые князья сравниваются с передом животных, а князья последующих времен с задом животных волочащих хвосты. Он принимает это изречение за пословицу и переводит: «но ведь у носящих рога, хвосты обыкновенно волочатся».

Кн. П. П. Вяземский: «имъ исправляет на ихъ, предполагая, что это слово, не верно выведено из-под титла, а «рози» считает существительным в мест. пад. в значения наречия «розно».

Потебня принял чтение Тихонравова: «нъ розьно ся имъ хоботи пашуть», в значении: но у них врозь развеваются бунчуки, замечая при этом, что в языке автора ь произносилось внутри еще, как гласная, составляющая слог – (розино).

Прозоровский: «Некоторые читали: носящим, но тут нет смысла. Равным образом нельзя читать: или как хоботами пашут, потому что и здесь мало связи. Хоботъ – хвост, ошибъ – οὐρα̃ς; пашутъ – машут; слово «имъ», по связи речи, соответствует слову: «они». Он переводит: «Но имея рога, они только машут хвостами, а копья поют на Дунае».

Педагоги:

Кораблев: «Но рога сих (стягов), носясь хоботами развеваются».

В. М: «И в разныя стороны развеваются их солтаны (украшения из конского хвоста)».

Ласкин: «Но врозь у их развеваются хвосты».

Малашев: «Но у них эти знамена врозь развеваются».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «И уж врозницу развеваются их лохмотья».

Скульский: «Как врозь разнесли, что жь осталось от них? Болтаются только лохмотья».

Поэты:

Гербель:

Стяги его доставшися Рюрику с братом Давидом,

Словно волы, запряженные в плуг ярмом ненавистным

Никнут, межь тем как тяжкие копья свистят на Дунае.

Мей:

Знамена его с раздел пошли,

И теперь хвостами порознь развеваются.

Майков:

И уж розно машут бунчуками,

Розно копья петь пошли по рекам.

Копіа поютъ на Дунаи.

Выражение – Бояновское. Им автор очертил картину, которая предносится тоскующей Ярославне: кровавый бой идет на Дунае. Дунаем символически, называет он Дон, и, даже быть может, буквально повторяет оборот Бояна, уносившегося в своем песнотворстве к отдаленным векам и событиям. В виду связи этого выражения с плачем Ярославны мы предполагаем, что в тексте вместо «поют» было поѫтъ – т. е. употреблен был большой юс. Следовало бы читать: «копия поѧтъ на Дунаѣ».

Упоить оружие, напоить копье – образ очень известный для изображения кровавого боя.¹²⁶ Только в таком рассуждении все это выражение становится во внутреннее соотношение к последующему и становится понятно, почему Ярославна прежде всего так горячо говорит о ранах Игоря, которые она готова утереть на его могучем теле: «Кровавый бой идет на Дунае».

Первые издатели:

Мусин-Пушкин оставил это выражение без перевода.

Малиновский как в черновом своем переводе, так в печатном тексте отнес это выражение к предыдущему, передав так: «копья же на Дунае славятся».

Такое же понимание разделяли и Пожарский и Грамматин; последний перевел: «оружие же их славится на Дунае.

Анастасевич первый усмотрел здесь коней и читал: «кони пьют на Дунае?»

Вельтман «копья» переправил на «коней» и «пьютъ» на «поятъ», придавая такой смысл: «коней поят на Дунае».

Дубенский, не принял такого чтения и оставил текст без изменения. В уме писателя, объясняет он, близко или возможно было отношение песен Дунайских к славе Киева. Полки тогдашние составлялись из копейщиков, стрельцев, мечников, а «копье» в летописях принималось вместо воина например в Киев. Лет.: у Половець 900 копий, а у Руси 90, т. е. копейщиков.

Головин: Рюрик и Давид уклоняются от битвы, между тем как копья поют на Дунае.

Кн. П. П. Вяземский не находит возможным примириться с чтением первопечатного издания: «копіа поютъ на Дунаи» во 1-х потому, что по отношению к Рюрику и Давиду такое выражение было бы не уместно; они медлили и бездействовали; во 2-х Дунай ни мало не связан с их деятельностию, и наконец в 3-х пение копий в смысле бряцания – выражение было бы крайне слабым и не художественным. В виду этих соображений он склоняется к поправкам Вельтмана, стараясь оправдать их палеографическими основаниями и читает так: конѧ поѩтъ или вследствие смешения юсов – поѭтъ. Но следуя в чтении Вельтману, он относит это выражение не к предыдущему, а к последующему, к началу песни Ярославны чем, в соответствие другим местам «Слова», указывается на местность оплакиваемого им события. Дунай часто воспевается в наших народных песнях, и поение коней воспето в распространенных песнях: «На крутой горе поят рыцари» и «По улице мостовой».

Миллер Вс., вполне разделяя и эти поправки и пунктуацию песни и усматривая подобные образы в одной болгарской песне, отметил было и их, как признаки Болгарского происхождения «Слова», но потом, встретив в сборнике Чубинского еще более подобных примеров, должен был сделать следующую оговорку: «Выше мы предположили (стр. 110, 113), что плач Ярославны, представляя подражание чему-то Болгарскому, открывается словами какой-то песни Югославянской, в которой действие происходит на Дунае; это предположение теперь считаем нужным видоизменить в том смысле, что в плаче находим черты южно-русской поэзии, в которой обычно встретить и Дунай и поение коня на Дунае и тоскующую зозулю».

Но не такие любовные образы занимают автора в данную минуту. Ярославне предносятся раны Игоря, Хиновские стрелки, солнечный зной, а не поение коней – милого молодого друга.

Потебня удерживает чтение первопечатного текста, но относит к последующему; он видит здесь параллелизм между пеньем копий на Дунае, в идеальной дали, и плачем Ярославны. Толкований Миллера Вс., замечает он, не могу принять, между прочим потому, что не вижу повода к ним. Выражение о копиях, что они поют крайне слабо, ибо копия не бренчат, но оно весьма изобразительно, если под ним понимать то, что понимал уже Александр Пушкин, у которого пение стрел. Но автор «Слова», заметим мы, так определенно различает эти предметы, что от него трудно ожидать смешанного употребления копий вместо стрел.

Смирнов А. «Считая весьма остроумными соображения Вяземского и очень счастливыми находки Миллера, мы все-таки смеем думать, что здесь искажения нет, а равно и пропуска. «Копія поютъ» мы относим к предыдущему, а «на Дунаѣ» к последующему: «Ярославнынъ гласъ слышитъ». «Копія поютъ» удобно могут быть отнесены к Рюрику и Давиду, которые хоть и действовали врозь, но не раз отличались воинственностью. «На Дунаи» не может быть отнесено к Рюрику и Давиду, которые действовали или на Северо-западе или Востоке Руси; но это слово очень удобно может быть отнесено к последующему: с него должна начитаться самая песнь. Кроме того оно должно стоять здесь и по самой речи. В песни Ярославны слышится размер, исключая первого стиха; без слова «на Дунаи» он будет очень короток и не будет гармонировать с последующим:

На Дунаи Ярославнынъ гласъ слышитъ,

Зегзицею незнаемь рано кычеть.

Прозоровский, оставляя чтение первопечатного текста без изменения, относит к предыдущему. Он переводит «а копья поют на Дунае, но что это значит по его мнению, не объясняет.

Педагоги:

Кораблев: копия стучать на Дунае.

Малашев: копия свистят на Дунае.

Алябьев:

На Дунае поют копия,

Ярославнин голос слышится.

Литераторы:

Павлов (Бицин): Не копья поют на Дунае. Слышите ли Ярославнин голос.

Скульский:

Не копья поют на Дунае,

То голос звучит Ярославны.

Поэты:

Гербель: Стязи его... никнут, меж тем как тяжелые копья свистят на Дунае.

Мей: Поют копия на Дунае реке.

Майков: Разно копья петь пошли по рекам.

Ярославнын гласъ слышитъ: зегзицею незнаемь, рано кычеть.

Здесь прежде всего кажется сомнительным слово: Ярославнын. Едва ли это прилагательное притяжательное. Достойно особенного замечания, что в Петербургской копии Мусин-Пушкин начертал окончание этого слова в форме: «Ярославным»: Как форма менее правильная, указывает, что окончание этого слова стоит ближе к воспроизводимому подлиннику. Мусин-Пушкин перевел: Ярославнин, но передавая текст, удержал однако: Ярославным. Это приводит нас к предположению, что в Пушкинской рукописи здесь стояло именно «ѧрославнымь», а не ѧрославнынъ.

Мь – следовало отделить и читать как самостоятельное слово: мь вм. ми. Что мь писалось вм. ми это видно из Галицкой Летописи, где читаем: Мстислав рече брату Владимиру Васильковичу, «а болшая мь надежа на тобе». (Ипат. стр. 214).

При таком чтении оборот здесь будет тот же что и выше: «что ми шумить, что ми звенить – далечя рано пред зорями? Малиновский, при печатании текста слил выражение «Ярославны мь» в одно слово и, сблизив его с прилагательным притяжательным, напечатал сообразно своему переводу: «Ярославнын».

Далее, едва ли здесь не стояло: « глаⷭ҇с слышитъ». Встреча трех с легко вела к выпадению одного из них и появлению вместо глаⷭ҇с просто « гласъ». Неисправность этого могла быть уже в самой рукописи и мы не решаемся усвоять ее непременно издателям.

Наконец в данном месте возбуждает недоумение слово «неꙁнаемь». Трудно подумать, чтобы «незнаемь» относилось к слову «глас». Такой распорядок слов решительно противен не только синтаксису «Слова», но и других чисто русских памятников.

Более чем сомнительно, чтобы это было наречие. Сообразно значению этого наречия оборот вышел бы крайне отвлеченный, изысканный и натянутый. Но если это эпитет, относящийся к «зегзицею», то он является несогласованным со своим существительным. Это указывает на то, что форма его нуждается в исправлении. Слово это является недописанным. В древних и исправных списках, как эпитет «къ зегзицею», оно должно было бы иметь следующую форму: «неꙁнаемъю» или же, в силу смешения глухих ъ и ь, могло быть начертано: «неꙁнаемью». Имея в виду как писцы ХV и особенно XVI века затруднялись при встрече с глухими, заменявшими гласные, естественно допустить, что они читали раздельно: «неꙁнаемь ю» и, находя это последнее ю противным смыслу, принимали его за описку и не дописывали. Замечательно, что это же самое слово, в том же самом падеже и роде, является неисправным и в других рукописях. Так в Лаврентьевской летописи, в списках Радзивиловском и Московской Духовной Академии – встречаем вместо: «незнаемью» страною – незнаеми страною; т. е. здесь, как и в «Слове», конечное ю вследствие той же причины осталось недописанным – и даже ь перешло уже в и, – вместо «незнаемь» явилось «незнаеми». (Лавр. 1872 г. стр. 217).

Итак это слово следует читать: неꙁнаемью, или точнее, неꙁнаемъю т. е. «незнаемою».

Что значит «незнаемый» см. о том в Лексикологии. Все переводы этого слова не точны.

В виду сих соображений мы переводим:

Чу! Ярославны слышится голос:

Бесприветной кукушкой

Рано кукует она.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Ярославнин голос слышится; она зегзицею незнаемою рано кличет.

Малиновский в черновых бумагах: Ярославнин голос слышится; она как забытая горлица по утрам воркует, приговаривая.

В первом издании – «забытая горлица» заменено словом «оставленная горлица».

Комментаторы:

Шишков: В переложении сказано: «слышится», но может быть «слышит» относится к Святославу: «Святослав после своих жалоб голос Ярославны слышит».

Пожарский: «Зегзица» не означает горлицы, как сказано в переложении. Зегзица по-польски гзелзолка, гзегзелица, по-белорусски звгзюлка, значит кукушка.

Слово же «незнаемь» есть усеченное причастие к «зегзице» относящееся. Итак, «зегзицею незнаемою, разумеется, не такою кукушкою, какую знаем, или какая обыкновенно есть кукушка, но не обыкновенною, странною.

Грамматин: выражение «незнаемь» относит к существительному «гласъ». Он переводит: Ярославнин голос слышится: Одна, как горемышная кукушка, рано кличет.

Вельтман: Зегзицею незнаемь т. е. безвестной, зегзица – в Чешск. песне – «зегзулица». В серб. зуят, зазуяти издавать ропот. Соответственно этому значению кукушка называется горемычной.

Максимович: Слышен голос Ярославны. Пустынной кукушкой он раздается с утра.

Дубенский: «Незнаемь» здесь, кажется, причастие страдательное в жен. р. вм. незнаема (т. е. Ярославна) или вм. мужеского: «незнаемъ», т. е. глас. В слове «кычеть» по его мнению выпущено л., т. е. следовало бы сказать: кличет.

Он перевел так: «Слышит голос Ярославнин: невидимой кукушкой рано вопит.

Буслаев вм. «слышит» читает: «слышится»¹²⁷, и вм. «не знаемь» «незнаема».

Кн. П. П. Вяземский находит возможною и форму «слышит» в значении страдательного залога.

Огоновский, удерживает форму «незнаемь» в значении наречия, как в старослав. встречаются: исполнь, препрость, различь свободь, странь, сугубь.

Потебня «слышитъ» читает, как Буслаев: «слышиться¹²⁸»; а «незнаемь» удерживает, подобно Огоновскому в значении наречия, изменяя «незнаемь» в «незнаемѣ».

Прозоровский переводит: «Слышен голос Ярославны. Одинокою кукушкой она рано кукует.

Педагоги:

Погосский: «Ласточкой невидимой она рано щебечет».

В. М. «Кукушкою неведомой кукует».

Малашев: Как неизвестная кукушка, она рано кричит.

Алябьев: И кукует она рано неизвестною кукушечкой.

Литераторы:

Павлов (Бицин):

Кукушечкой, притаясь.

На зорьке кличет.

Скульский:

Кукушечкой жалобно кличет,

На зорьке, таясь от людей.

Поэты:

Гербель:

Мей:

Перелетною кукушкой,

По утру она кукует.

Майков: «Ярославнинъ гласъ слышитъ». Кто слышит? Да кому же и слышать кроме Игоря? «Зегзицею незнаемь» должно быть «незнаемѣ мест. п., т. е. зегзицею в незнаемой земле (так называлась степь) рано кычетъ – т.е. кукушкою кукует.

Кукушка – символ тоскующей подруги, жены, сестры, матери. Игорь вспоминает ее – на стене в Путивне, как видел ее вероятно в последний раз, уходя в поход: черта глубоко психологическая. Расставаясь с близкими сердцу, вы в разлуке всегда вображаете их в том виде, при той обстановке, как это было в момент расставанья.

Жаждею имъ лучи съпряже.

Возникает недоумение, каким образом явилась форма: «жаждею» вм. «жаждою». В силу смешения глухих ъ и ь, в древних рукописях слово это могло быть первоначально было написано: жаждью вм. «жаждъю» (срав. «славъю»); писец ХVI в., переводя глухие в гласные, в данном случае ь заменил гласным е, и таким образом вм: «жаждою» явилось «жаждею».

Слово «жаждею» в некоторых древнерусских памятниках уцелело до нас совсем в другом значении, чем какое придавали ему все комментаторы «Слова»¹²⁹.

Лучи – явилось вм. луци в силу живого южно-русского или Новгородского говора.

Овлуръ свисну за рѣкою; велить князю разумѣти.

Князю Игорю не быть; кликну стукну земля; въ шумѣ трава. Вежи ся Половецкіи подвизашася.

Нельзя не заметить здесь неточной пунктуации, которая придана этим предложениям первыми издателями рукописного текста. Насколько согласно с языком Киевской повествовательной школы выражение «стукну земля», настолько же не уместен здесь глагол «кликну» отнесенный к той же «земле» первыми издателями. Чтобы «земля кликнула», такого оборота нельзя встретить в древнерусской письменности. Далее глагол, «не быть» представляет такую форму, как замечено уже комментаторами, которая не отвечает употреблению в «Слове» других глаголов в том же наклонении оканчивающихся на «ти». Все это указывает на то, что текст требует здесь исправления.

В виду того, что глагол «кликну» не может относиться к «земле», он требует, очевидно, подлежащего, которого следует искать в предыдущем слове «не быть». Оно скрывается именно в окончании этого слова «ть», которое есть ни что иное как «тъ» или правильнее в полном начертании «тъꙵ» – «тьй». Ть вм. тъ – не редко в прологах XVI века, где читаем: Ть от҃ъ нш҃ъ. Не «бы» есть сокращенное не «быⷭ҇». Князю Игорю явилось вм. князѧ Игорѧ, вероятно потому, что на местах малого юса в рукописи стоял большой Ѫ. Таким образом чтение должно быть таково:

Кнѧꙁѧ Игорѧ не бы. Тьꙵ кликнуⷧ.

Перевод будет следующий:

Овлур свистнул за рекою,

Велит князю догадаться:

Князя Игоря не было,

Кликнул тот.

Дальнейшие выражения: «стукну земля, въ шумѣ трава», стоят во внутреннем соотношении с тревогой вызванной бегством Игоря и погоней за ним Половецких хинов. Шум травы и стук земли суть признаки этого движения.

«Подвизашася» очевидная описка или неверное чтение вместо «подвизошася».

Первые издатели:

Мусин-Пушкин: перевел: Овгур свиснул за рекою велит князю разуметь. Кликнул князю Игорю не быть.

Малиновский в черновом переводе: «Овлур свиснул за рекою, чтоб князь догадался и вскричал: Князю Игорю не тамо быть».

В переводе первого издания: «Князю Игорю тамо не быть».

Комментаторы:

Шишков: «Князю Игорю не быть т. е. князя Игоря не стало там, где он был».

Пожарский: «Слово не быть, на польск. niebyt – означает отсутствие, отлучку.

Вельтман в 1-м издании перевел: «Игорь исчез»; во 2-м объясняет, что «не быть» описка – вместо: «избыть» т. е. освободиться, избавиться от плена. Избыти – liberare; избытие – выход, исход.

Дубенский: «не быть» вм. «не быти»; ти сокращалось в ть, как то встречается иногда в древних рукописях. Он перевел: «князя Игоря нет».

Миллер Вс. Быть едва ли окончательное наклонение, так как нет другого примера в «Слове» употребления окончания ть вм. ти в этом наклонении, хотя случай, очевидно, мог бы представиться, ибо форма на ти встречается более 35 раз. Думаем, что вместо «быть» следует читать «бысть», причем выпало какое-то другое слово, соответствующее «разумѣти». Он усматривает здесь такой смысл: Оврул свиснул за рекою, дает князю знак, но князю Игорю не было слышно.

Потебня также читает вместо «не быть» – не бысть и относит к «разумѣти», объясняя все это место так: «В полночь Овлур свиснул, велит князю разуметь, (давая знак князю), но князю Игорю не бысть т. е. разумети; он не понял; тогда Овлур кликнул (по-богатырски), так что стукнула земля, зашумела трава, и так далее.

Прозоровский: «Слова»: «князю Игорю не быть» не понят ны Овлур, вероятно, приглашал Игоря спешить, не медлить. Прозоровский оставляет их без перевода».

Педагоги:

Кораблев: «Князю Игорю в плену не быть».

Погосский: «Уж князя Игоря нет».

Малашев первый вм. «не быть» стал читать «не бысть». Другие (Миллер и Потебня) лишь повторяют его догадку. Он перевел: «Князя Игоря не было – не являлся – на свист Лавра».

Алябьев: Князю Игорю не быть в плену.

Литераторы:

Павлов (Бицин): «Князя Игоря и нет как нет».

Скульский: «Игорь пропал без следа».

Поэты:

Гербель: Но князь Игорь не откликнулся.

Мей: За рекою засвистал Овлур,

Разуметь велит: не мешкать князю Игорю.

Майков: За рекой Овлур к полночи свищет,

По коня он свищет – повещает:

Выходи князь Игорь из полона.

«Не тако ли, рече, рѣка Стугна худу струю имѣя, пожръши чужи ручьи, и стругы, ростре на кусту. Уношу князю Ростиславу затвори Днѣпръ темнѣ березѣ. Плачется мать Ростиславя по уношѣ князѣ Ростиславѣ».

Прежде всего в данном месте для всех комментаторов служило запинанием «ли», из коих одни считали его вопросительной частицей, другие думали, что хотя это вопросительная частица, но она не имеет здесь вопросительного значения; новейшие же комментаторы то переделывают ее то на ми, то на ти и т. п.

В действительности же – здесь это не вопросительная частица, а глагол, от «лити, течь, литься» – в первообразной форме. Далее в выражении «ростре на кусту», глагол «ростре», должен иметь причастную форму, подобно предыдущим: «имея» «пожръши», так как им продолжается описательная характеристика «Стугны», действие которой выражается дальнейшим глаголом «затвори». В виду этого некоторые, сливая дальнейший предлог на, читают «рострена» к̾усту. Не говоря уже о том, что подлежит сомнению существование слова: усто в значении «устья», – для характеристики Стугны здесь весьма существенно слово: «кустъ».

Для юноши князя Ростислава Стугна затворила Днепр не тем, что расширилась к устью, но тем, что подводным кустовием, препятствовала броду. Предполагая в «ростре» причастную форму, мы должны догадываться, что надписное, титлованное н в окончании «ростре» выпало, под воздействием того же н в дальнейшем предлоге на, т. е. в исправном списке XV или XVI в. было написано: растре ⷩ на кусту.

При этом необходимо заметить, что слово «стругы» никоим образом не может относиться к этому глаголу. Нельзя принимать здесь «струг» в значении лодки и считать «струги» винит. п., зависящим от «ростре», так как лодок здесь не могло быть никаких: Летопись прямо говорит: «и вбреде Володимеръ съ Ростиславомъ; князья спасались в брод, а не на лодках. Нельзя мириться и с толкованием «струга» в значении «волна» и переводить: Стугна... волнами расширенная к устью, так как тогда было бы не «струги», а стругами. «Струги» должны быть относимы здесь к тому же глаголу, к коему относятся и ручьи: т. е. пожръжи ручьи и струги.¹³⁰

«Темнѣ Березѣ» выражение это должно быть принимаемо, как читает Н. С. Тихонравов, в местном пад. ед. ч. потому во 1-х, что если берега Днепра были темные сами по себе, то затворять их было не для чего; во 2-х и главным образом потому, что самое название берегов темными указывает, что они относятся не к русскому Днепру, а к поганской Стугне. По стилю «Слова» где поганые, там и реки мутные и болотные, там и берега темные.

Таким образом все это место должно быть читаемо так:

«Не тако ли, рече, рѣка Стугна; худу струю имѣя, пожръши чужи ручьи и струги, рострена на кусту, уному князю Ростиславу затвори Днѣпрь. Темнѣ березѣ плачется мати Ростислава.

Перевод будет следующий:

Не так лила¹³¹ как поскажут, река Стугна;

Имея тощую струю, пожрав чужие ручьи и потоки,

Растертая по кустовью, юноше князю Ростиславу затворила Днепр.

На темном берегу плачет мать Ростиславова...

Малиновский перевел: «Не такова, промолвил он, река Стугна с худыми своими струями; она пожирает посторонние потоки и разбивает струги об кусты. Юному князю Ростиславу затворил Днепр темные берега.

В Первом издании перевод мало изменен: «Не такова, промолвил он, река Стугна! Она пагубными струями пожирает чужие ручьи и разбивает струги у кустов. Юному князю Ростиславу затворил Днепр берега темные».

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: «Не такова река Стугна: она имея худое течение, пожирает чужие воды и разбивает струги на кустах. Юноше князю Ростиславу затворил Днепр темные берега».

Комментаторы:

Шишков: «По началу сей речи слово: «не тако ли» долженствовало означать вопрос, но по смыслу нижесказанного Игорь не вопрошает, а говорит, что в подобном случае река Стугна не так поступила. И потому в слове: «не тако ли», частица ли ошибка переписчика. Исключа оную, смысл будет такой: Не тако река Стугна! Свирепые струи ее, от впадения в нее многих других рек, широко разливаются, выступают из берегов и, выкидывая на них плавающие по ней струги, разбивают их о кусты, т. е. о пни срубленных деревьев, вокруг которых растет обыкновенно молодой кустарник».

Пожарский: «Поглотив чужие ручьи, сокрушила струги по кустам».

Грамматин, также считая союз ли неуместным, превратил его в ти; он читает: «Не тако ти рѣка Стугна; мати Ростиславя изменил в «мати Ростиславля».

Павский: «Не такова, продолжает князь, река Стугна, которая, имея худую струю, поглощая чужие ручьи, раздирает на кустах струги (т. е. вследствие разлива, затопляя острова, на которых растут кусты, легкие лодки, которые об ветви этих кустов разбиваются, портятся). Не хорош и Днепр, продолжает князь: юному князю Ростиславу (когда он переплавлялся чрез него во время бегства с поля сражения, где он был разбит Половцами) Днепр закрыл (т. е. вследствие тумана сделал незаметными, не узнаваемыми) берега свои, вследствие чего этот князь направился к Стугне, в которой и утонул. Мы с своей стороны считаем нужным заметить, что прилагаемая нами карта местности, где погиб Ростислав, показывает, что дело происходило не так и потому объяснение Павского не может быть принято».

Максимович: «Своей недоброй волной она поглотила чужие ручьи и разметала струги по кустам. Днепр затворил темные берега юному князю Ростиславу. Затем «ростре на кусту» он читал: рострена к усту, т. е. расширенная к устью».

Вельтман: «А Стугна река такова ль? Не доброей своей струей лишь чужие ручьи пожирает и ломит суда по кустам. А Днепр»...

Дубенский: место это испорчено переписчиком и читать надобно: «но тако ли, рече, река Стугна? «Или же оставляя не вместо «рече» следует читать «тече»; ли здесь вм. и плеоназм. В переводе он следует последнему чтению: «Не так текла река Стугна, худую струю имеющая; она пожравши чужие ручьи разбила струга̀ о кусты и юному князю Ростиславу затворил Днепр мрачные берега Днепра».

Князь П. П. Вяземский вместо ли читает ми в значении поговорки; слово «Днѣпръ» разлагает на два и читает «днѣ при темнѣ березе».

Тихонравов принял чтение Максимовича вм. «ростре на кусту» рострена к̾ усту, т. е. расширенная к устью, а выражение «темнѣ березѣ» принимает в мест. пад. без предлога и относит к дальнейшему: плачется мати Ростиславя.

При таком чтении перевод получается следующий: «Не так ли, рассказывают, Стугна река, бедная водою (худую струю имея) пожравши чужие ручьи и к устью (к̾ усту) расширенная (рострена) волнами (стругы) затворила Днепр юному князю Ростиславу. На темном берегу плачет мать Ростиславова.

Миллер Вс. не принимает чтения, предложенного Тихонравовым на след. основаниях: во-первых, слова «усто» или «устъ» в значении устья неизвестны в древне-русском языке; от слова «струга», волна, не может быть творительного пад. мн. ч. на ы, вм. ами; а «темнѣ березѣ» не может быть местным пад. без предлога. Принимая же поправки кн. Вяземского, он читает местный «дне» с предлогом «в дне»; глагол же «ростре», быть может, искажен из «простре»; за отсутствием слова «усто» следует считать «кусту» за одно слово. В виду сих соображений он переводит: «не так (поступила), говорит, река Стугна: имея тощую струю, поглотила она чужие ручьи, простерла волны (протоки) на кустарник и юношу князя Ростислава затворила на дне при темном берегу».

Потебня читает: «не тако ли, рече, река Стуг̾на: худу струю имѣ, а пожьр̾ши чюжи ручьи и струги, рост̾рена к устию, уношю к̾нязя Ростислава затвори д̾нѣ при тьмьнѣ березѣ. «Не тако ли» т. е. не так-то или не така ли, не такова-то. Ли здесь не в вопросительном значении. Рече ссылка на повествование о смерти Ростислава (1093 г.). Он переводит: «Она имела малую (худу) струю (была маловодна, не то, что Донец, особенно в те времена), но пожравши чужие ручьи и потоки, расширенная (ростьрена) к устью, юношу.... затворила при темном береге».

Смирнов А. И. не находит возможным принять поправки, предложенной князем Вяземским и разделяемой Миллером и Потебней. Склоняясь к мнению Н. С. Тихонравова, что «темнѣ березѣ» стоит здесь в местном пад., он отрицает замечание Миллера, что будто местный падеж, кроме имен городов, при нарицательных именах не употребляется в Русском языке XII века и в самом «Слове» указывает три примера употребления местного падежа без предлога. Затем, ссылаясь на Киевскую Летопись, он весьма основательно доказал, что упоминание Днепра здесь необходимо: Днепр служил местом спасения от погони Половецкой. Мы со своей стороны заметим, что разложение слова «Днѣпръ» на «днѣ при» темне березе едва ли может отвечать действительности, так как Ростислав во всяком случае утонул не при береге; из того, что Владимир его спасал и едва не утонул сам, видно, что гибель Ростислава происходила от берега не близко. Далее автор рисует здесь Стугну рекой именно вражеской, которая не допустила Ростислава до Днепра, реки родной, которую легче было переплыть, чем эту поганую реку, растертую по кустовью.

Прозоровский без всяких объяснений переводит так: «Не такова, говорил, река Стугна, которая, имея слабую струю, пожрала чужие ручьи и раздробила струги на пороге, затворив юному князю Ростиславу Днепр темным берегом, и плачет мать Ростиславова».

Педагоги:

Кораблев: «Не такова, сказать, река Стугна, пожирающая в свои пагубные струи и останавливающая лодки на поемных кустах».

В. М.: «И ты, Стугна река, не добрую струю имеющая, пожрав чужие ручьи и от притоков расширившись к устью, заперла Днепр».

Малашев: «Не так, говорит Игорь, поступила река Стугна. При своем маловодном течении, она, поглотивши чужие ручьи, и струями расширенная к устью, заградила темные берега Днепра».

Алябьев: «Не так сделала река Стугна малоструйная. Чужих струй ручьев понажравшися, затворила Днепр».

Ласкин: «Не такова река Стугна: поглотив чужие ручьи и потоки, расширенная к устью, она юному князю Ростиславу затворила Днепр».

Литераторы:

Павлов (Бицин): «А вот не такова, говорит, река Стугна! Тощую струю имела, а как поглотила ручьи чужие, и затормозила тогда лодки по кустам, юному князю Ростиславу на своем темном берегу выход в Днепр затворила».

Скульский: «Вот не то, что ты, Стугна реченька! И текла она струйкой тощею, а с чужих ручьев как раздулася, много бед тогда понаделала Ростиславу князю юному: его лодки разметало все, по кустам да по отмоинам разбросало их, разсеяло, заградило выход в Днепр реку».

Поэты:

Гербель:

Мчится Стугна мелководная,

Поглотив ручьи нагорные;

Она струги о кустарник

Раздробила ненасытная.

Мей:

А Стугна река не таковская,

И бежит струей не доброю,

Не свои ручьи пожираючи,

По кустам струги разстилаючи.

Майков А.:

Вот Стугна, о Донче, не такая!

Как пожрет – попьет ручьи чужие,

Но кустам по долам разольется,

Ростислава юношу пожрала,

Унесла его в Днепр глубокой,

В темных берегах похоронила.

«Полозію ползоша только, дятлове тектомъ путь къ рѣцѣ кажутъ».

К числу ошибок, обычных от перехода от устава к полууставу, мы относим в данном месте выражение «полозію», т. е. в конце ю появилось здесь вм. древнего иотированного ѥ. Предлог по слит с словом неправильно. Следует читать так, как предлагает г. В. Ф. Миллер, т. е. «полозіе», разумея здесь вид дятлов, из породы «ползунов».

Первые издатели:

Мусин-Пушкин перевел: Сороки не строкотали, а только ползали по ветвям. Дятлы тектом путь к реке кажут.

Малиновский в черновом переводе: «Галки замолкли, но только двигались на ветвях; дятлы стуком своим путь к реке показывали».

В первом издании читаем: «галки умолкли, сороки не стрекотали, но двигались только по сучьям; дятлы долбя, к реке путь показывали».

Комментаторы:

Шишков: «Сие изображение глубокого утра весьма естественно; ибо действительно в сие время во всеобщем молчании слышны только соловьиный голос и стук дятлов, яко предтечи восходящего солнца и пробуждающейся природы. Сорокам не свойственно ползать или двигаться по сучьям. Сочинитель говорить сие о дятлах. Ошибка сия произошла от запятой, поставленной не в своем месте, ибо напечатано: «Сороки не троскоташа, полозію ползоша только, дятлове путь къ рѣкѣ кажутъ», а надлежало бы напечатать, поставя запятую после слова «дятлове», а не после слова «только».

Пожарский: «В подлиннике никакой не видно ошибки относительно запятой, расположение речи правильно; мысль ясна и вразумительна; с присоединением же подлежащего «дятлове» к глаголу «ползоша» совершенно осиротел глагол «кажутъ». Сверх сего согласие во временах глаголов: «троскоташа» и «ползоша» доказывают, что в подлиннике запятая поставлена в своем месте. Сверх сего из слов «по лозію ползоша только», ясно видно, что относящиеся к сей речи птицы, кроме ползанья никакого другого действия иметь не должны: тектом к реце пусть кажут – это действие после «только» здесь излишне. К сему следует присовокупить, что сороки обыкновенно водятся в лозе, они и гнезд своих нигде более не вьют, как только в лозах; дятлы же не могут прицепляться к сучьям лозы, а паче стучать по ней, поскольку лоза очень мала, тонка и гибка.

Павский: «Сороки не троскотали, но только скакали по ветвям.

Первым издателям и Пожарскому следовали Дубенский, Головин, Малышев, Кораблев, Гербель.

Шишкову же Грамматин, Вельтман, Максимович, Мей, Погосский, В. М. и некот. др.

Миллер Вс. первый вм. «по лозію» предложил читать «полозіе» в имен. множ. собират. от «полоз». Слово «полозъ» от глагола «ползти» могло быть южнорусским названием какого-нибудь ползучего гада. Но в виду того, что автор изображает в этом месте исключительно состояние птичьего царства, говоря о воронах, галках, сороках, дятлах и соловьях, он находит более уместным видеть в «полозьях» каких-нибудь птиц, нежели гадов. Всего вероятнее, что «полозіе» за которыми следуют непосредственно близкие к ним дятлове (тентом путь к реке кажут) – название какого-нибудь южно-русского вида из семьи ползунов или лазунов.

Потебня, следуя в пунктуации Шишкову, «къ рѣцѣ» изменил на «къ руцѣ» и переводит так, по ветвям ползли только дятлы, тектом сказывая благоприятный (к руцѣ-на-руку, удобный) путь. Относительно чтения Миллера он замечает: «В чтении» «полозіе ползоша т. е. или «полозы» змеи или «полозы» в смысле ползика (sitta europaea), нет нужды. Не говоря уже о змеях сомнительна в авторе «Слова» мелочность изображений. Пестрый дятел еще может броситься в глаза, но маленького ползуна, каких действительно много в лесах над Донцем, даже присматриваясь трудно заметить, а стук его легко может быть приписан пестрому дятлу. «По лозію» значит конечно, не по лознику, а по ветвям деревьев». Но если действительно так много пользунов в лесах над Донцем, по собственным словам г. Потебни, то упоминание о них автором слова в ряду других птиц, уже отнюдь не может быть мелочностию в изображении. Что касается видов, то автор и выше рядом ставит «соколов и кречетов» .

Прозоровский слово «по лозію» понимает в значении = ползью, ползком, и переводит так: галки замолчали, сороки не стрекотали: беглецы только ползком ползли. Дятлы стуком своим указывают им путь к реке, а соловьи веселыми песнями свет возвещают.

Майков А. лозіе, подобно Павскому, принимал в значении ветвей, но относил их не к сорокам, а к дятлам:

И сорочья стрекота не слышно.

Только дятлы ползают по ветвям,

Дятлы тёктом путь к реке казуют.

Рек Боянъ и ходы на Святъславля пѣстворца стараго времени Ярославля Ольгова Коганя хоти: тяжко ти головы кромѣ плечю.

Есть основание думать, что издатели не вполне точно передали оригинал данного места. Нельзя не видеть, что они расставили слова, сообразно своему пониманию, выраженному в их переводе. Но очень вероятно, что и самый оригинал представлял уже в себе некоторые неисправности.

В слове «ходы» первые издатели видели «походы» и потому разделили ходы на, что в подлиннике стояло слитно.

Принимая во внимание дальнейшее «Святославля», к нему относящееся, можно наверное предполагать, что и «ходына» оканчивалось мягким звуком, т. е. «ходыня». Усмотрев в «ходы» – походы, издатели следующий слог ня естественно, превратили в предлог на. Есть достаточные основания в этой «ходыне» видеть «годину». В южно-русских рукописях ХVI в., можно сказать, господствует замена и – звуком ы: так здесь встречаем обыраю, ꙁаповѣды, и т. п. (См. Опис. Син. рук. II, стр. 52). На том же юге могло возникнуть чтение: годынѧ вм. година. Звук г – иногда заменялся звуком х, хотя и неправильно. Так, в Летописном Сказании Малиновского о том же походе Игоря не раз встречаем: хрѣхъ, хрѣхы вм. грех, грехи. Подобная замена могла быть допущена и в ходына вм. годыня.

В виду того, что, как мы сказали, слово ходына заканчивалось мягким звуком, (ходынѧ) как и «Святославля» мы в праве думать что, в Пушкинской рукописи это выражение имело следующее начертание:

«Рекъ Боянъ и ходынѧ Святославлѧ».

Но и подобное чтение заставляет предполагать, что первоначальный подлинный текст подвергся в Пушкинской рукописи изменению под пером книжного писца, который, начитавшись болгарских рукописей, под воздействием их, поставил в окончаниях этих слов малый юс (ѧ) вместо ѣ, что также нередко встречается в южно-русских рукописях.

Таким образом в древнем исправном тексте стояло: Рекъ Боянъ и годынѣ Свѧтославлѣ; но в Пушкинском списке XVI в. уже читалось: и ходынѧ Свѧтославлѧ, т. е. по болгарскому правописанию: вм. ѣ в конце было написано ѧ.

Можно впрочем появление здесь х вм. г; (ходынѧ вм. годынѧ) можно объяснять и несколько иначе. г – в начале слов в древне-русском языке нередко выпадало: «осподин», «осударь», «осподи». Если допустить, что и вместо година писалось «одина», то х в таком случае может иметь значение предлога к̾: Рек Боян и х одынѧ Свѧтославлѧ, вместо: и к одинѧ т. е. к године Святославовой. Но в виду того, что «рекъ» или точнее рече в других случаях в том же «Слове» сочиняется с дат. без предлога, и главным образом в виду того, что х лишь в самых позднейших рукописях является вместо предлога къ мы предпочитаем это х считать заменою г со стороны писца, как хрѣхы вм. грѣхы.

Дальнейшее выражение: пѣстворца стараго времени Ярославля, Ольгова, мало представляет затруднений для палеографической критики. В слове «пѣстворца» скрывается не раз повторенный издателями способ вывода из-под титла, как скоро далее следовал союзе а. Не понимая соединительного значения этого союза, они, выводя слово из-под титла, просто напросто сливали его с этим союзом: т. е. в рукописи это было написано так: пѣⷭ҇ твор̾а старого времени. Слово «песнотворец» относится здесь без всякого сомнения к Бояну; и потому при выводе из-под титла следовало согласовать с ним в падеже т. е. читать «пѣⷭ҇творⷰ҇ (песнотворец); дальнейшее же а следовало отделить как союз, отвечающий нынешнему и и читать: а стараго времени (и стараго времени Ярославля, Ольгова). Но издатели, по обычаю, в подобных случаях слили титлованное окончание с союзом а, напечатали «пестворца старого времени» и тем окончательно затемнили смысл данного места.

Еще проще объясняется дальнейшее: «Коганя хоти». Словом «Коганя» начинается самое изречение Бояна: здесь должен быть звательный падеж, т. е. коганѥ! Так обращался Боян к Ярославу или Олегу, коих он был песнотворцем. В южно-русских рукописях йотированное ѥ весьма часто переходило в ѧ; здесь же это случилось тем легче, что писец, не понимая самого слова, согласовал его с предыдущими выражениями Ярославля, Ольгова». Первые же издатели, поставив двоеточие не пред словом: «коганя»! а после «коганя хоти», окончательно затуманили смысл этих слов и повели на распятие умы комментаторов. Хоти – есть здесь уступительный союзе «хоть» или хотя. Замена –ь–и очень обычна.

Итак, все это место следует читать так:

Рекъ (или точнее рече) Боѧнъ и годынѣ Свѧтославлѣ, пѣстворецъ а стараго времени Ѧрославлѧ, Ольгова: «Коганѥ! хоти тѧжко ти...

Сказал Боян и на счет годины Святославой –

Он же песнотворец старого времени – Ярославова Олегова:

Когане! хоть и тяжко голове без плечь...

Место это одно из самых труднейших; оно всегда было крестом для умов и до ныне служит поношением для толковников.

Первые издатели:

Мусин-Пушкин оставил это место без перевода.

Малиновский так перевел: «Боян песнопевец старых времен, оканчивая повествование о походах Святослава, Ярослава и Ольга произрек: В примечании он говорит: «сие место так темно, что остается одну только догадку принять в основание».

В первом издании перевод следующий: «сказал сие Боян, и о походах воспетых им в прежние времена князей Святослава, Ярослава и Ольга сим кончил».

Комментаторы:

Шишков: «Речь сия вовсе не вразумительна и переложение оной есть паче собственная мысль преложителя, нежели истолкование, основанное на знаменовании слов подлинника. Слово «хотя» означает супругу; слово же «каганъ» как из древних летописцев видно, значит царя, владетеля, князя, но то ли же самое сочинитель разумеет здесь под словами: «Ольгова каганя хоти» и каким образом речь сию связать и вывесть из ней смысл – добраться трудно».

Пожарский перевел так: «Изрек Боян и свои действия на Святославова песнотворца, воспевшего в древние времена прихоти князей Ярослава, Олега и Когани сими словами».

Грамматин: «Здесь, я почитаю, слова перемешаны. Рекъ – кто? Боян... что «рекъ»? «Ходы». На кого? На Коганя. «Хоти» же здесь ничего не значит; быть может ошибочное повторение слова «ходы». Мы видели, что Боян воспевал Мстислава храброго; здесь же сказано, какой именно воспевал он его подвиг: ходы на Коганя. В 1016 году Мстислав храбрый с Греками рушил трон Хозарских каганов в Крыму и последнего из них Георгия Цуло взял в плен! Итак, рек Боян походы на Коганя песнотворца старого времени Ярославля, Святославля, Ольгова».

Павский: «Говорит Боян и надсмешливые выходки на Святославова песнотворца, воспевавшего старые времена Ярослава и Олега любимца Коганова. Хоть Павский принимал в смысле любимца» .

Бутков. Мысль автора следующая: «Скажем о погибели Святослава Ольговича, милой жене его словами Бояна, песнотворца старого времени Ярославля. «Ходы на» – одно слово «годына», в котором надобно учинить легкую перемену буквы х на г и ы на и, то и выйдет година; или вм. «и ходы» должно читать на шкоды – убыток, вред или наконец «и ходы» значит исходъ – кончина жизни. На первое предположение Грамматин замечает, что Святослав Ольгович взят был в плен, а не убит; на второе (исход): «куда же девать предлог на. Вместо «Хозарского когана» г. Бутков велит поставить малороссийское, коханный – милый, хотя же – жена».

Полевой первый в «хоти» усмотрел союз «хоть–хотя» и отнес его к самому изречению: хоть тяжко ти... Предыдущее же он понимал так: «Рекъ Боянъ и ходы», т. е. о походах на Святославля по подобию песнотворца старого времени Ярославова, Олегова, Коганя (имя певца).

Вельтман в 1-м изд.: Расстановка слов здесь должна быть такая: «Боян песнотворец старого времени Ярославля, Ольгова, Коганя, рек хоти и ходы на Святославля, то есть рек желания свои и обращения к Святославу. Во втором издании: Песнотворец старого времени Ярославля Ольгова, воспевал и поход Святослава Игоревича на Коганя Хозарии, называвшейся в то время и Гофией. (Когана Хоти, т. е. Гофии). В виду такого соображения он передал текст след. образом: «Рекъ бо Янъ, пѣснотворецъ стараго времени Ярославля, Ольгова и ходы Святославли на Когана Готи».

Максимович – эти слова, как мы выше видели, перенес в другое место и приставил к припевке Бояна о Всеславе, в таком переводе: «Боян песнотворец старого времени Ярославова Ольгова, Коганова, и на походы Святослава сказал».

Дубенский: «Чтение восстановить можно так: «Рекъ Боянъ исходъ на (подразумевая исход или песнь) Святославля пѣснотворца и проч., т. е. сказал Боян конец (заключение, послесловие) и на песнь Святославова песнотворца; можно и так читать: «и ходяй на пѣснотворца, т. е. который служил образцом песнотворцу. Кто Святославов песнотворец старого времени? Вероятно, так именует себя сам сочинитель «Слова о Полку Игореве». Из века Ярославова заимствованы в «Слово» лица: Мстислав удалый, Редедя; из века Олегова: Борис, Красный Роман. Называет также себя певцем коганей хоти (ловли, молодечества!). В виду таких соображений построен след. перевод: «Сказал Боян конец и на Святославова песнотворца старого времени, Ярославова, Ольгова, Коганей охоты».

Головин: «Ходы на Святославля пѣснотворца», т. е. идя против, оспаривая Святославова песнотворца, поэта старого времени, Ярослава и брата его Олега Когана (как и в лет.: ходи Игорь на Давидовича, т. е. против). Итак «ходы на Святославля пѣстворца» значит: идя против певца Святославова. Боян был современником Олега Тмутараканского – и вот другой певец, соперник и современник Бояна, воспевая Святослава, отца Ярославова и Олегова сказал, вероятно, Олегу (потерявшему Тмутараканское княжение): худо тебе голове без плечь (т. е. князю без княжения), на что Боян возразил ему: хоть тяжко голове без плечь, худо телу (княжеству) без головы. К чему певец Игоря прибавляет: так и Русской земле без Игоря».

Шевырев: «Слово ходы объясняется, как я думаю, посредством прошедшего простого от малороссийского глагола ходыти, ходы вместо ходил. Песнотворец, на которого выступал Боян, есть певец Олега Тьмутараканьского, сеятеля раздоров и междоусобий на всем Юге; с именем этого певца соединены имена трех князей: Олега, Святослава и Ярослава, т. е. певец пел Олега, отца его Святослава и деда Ярослава. Называется он Святославовым по преимуществу, конечно потому, что от отца мог перейти к сыну. Но что значит: Ольгова Коганя хоти? Что такое Коганя хоть? Это слово употреблено в другом месте, в смысле жены: «своя милыя хоти красныя Глебовны». В чешском языке оно употребляется в смысла жениха и невесты (Chot swého choti miluge). См. Юнгм. Слов. Чешский. Ольгова, по грамматике древнего языка, есть прилагательное притяжательное и родительный падеж. Итак Ольгова Коганя хоти – будет Олега Когановой супруги. Известно, что Олег жил более в Тьмутаракани, водился с Козарами, братался с Половцами; что он сына своего женил на дочери Аэты, хана Половецкого (Лавр. спис. стр. 120). Автор «Слова» его ненавидит и потому не мудрено, что он назвал его любимцем Когановым, т. е. какого-нибудь хана Половецкого. Его песнотворец называется певцом старого времени, но это не дает ему никакого первенства перед Бояном, потому что и Боян называется также соловьем старого времени. Явно, что они были современники. Боян в большом уважении у автора «Слова», как певец независимый, не по жеребью певший песни князьям, а по собственному желанию возлагавший вещие персты на живые струны, сочинивший премудрую припевку Всеславу и нападавший на певца Олегова, которого автор, как видно, не жалует вместе с предметом его песнопений.

Кн. Вяземский: «Слово «ходы» могло означать «ходячие крылатые речи», обходившие весь свет и подходящие к разным обстоятельствам жизни. Он читает «ходы на пѣснь творца»; вм. «пѣстворца».

Миллер Вс.: «И ходы» принимает, как предполагал и Бутков, в значении исход (ἔξοδος), конец. Певец Игорев называет себя песнотворцем не только Святослава, но и времени старого, Ярославова и Олегова, потому что касался их в своем «Слове» и наконец – Когановой хоти так как был певцом княжеской жены Ярославны».

Огоновский: «Рекъ Боянъ, исходяна Святослава, пѣснотворца старого времени Ярослава и Олегова, Коганя хоти. Кроме Бояна был еще певец Святослав, который был ниже Бояна, был только рифмачем и певцом Олега, ворохобника и приятеля хана (Коганя Хоти); к нему-то и обращается здесь автор «Слова», и называет его песнотворцем, т. е. рифмачем. Кроме того Огоновский счел это место глоссою какого-нибудь позднейшего грамотея, который зная про соперничество обоих певцов, сделал неудачную вставку.

Потебня читает: «Рекъ Боянъ имр. одина (и ходына) [Святославля пѣснотворца стараго времени: Ярославля, Ольгова – Коганя] хоть и (хоти) тяжько и проч. «Имр.... Коганя, объясняет он, я рассматриваю, как глоссу к Боян: вм. их читаю имя V – имярек в сокращении, одина вм. одына; Святославля – поставленная переписчиком не у места приписка, которую следовало поместить после Ярославля; Коганя может быть приложение к Ольгова. Если бы исходъ было в значении выходки, то можно было бы догадываться так [исходъ ина .... пѣснотворця...], т. е. это выходка не Боянова, а иного другого певца. Читатель видит, что не смотря на все ухищрения в изменении текста, смысл ни мало не становится чрез то яснее, чем в толкованиях предшествовавших комментаторов. Сам г. Потебня, чувствуя всю неестественность подобного чтения и разумения должен был вслед за Огоновским признать это место позднейшею глоссою к Боян».

Прозоровский читает: «Рекъ Боянъ иходы на Святославля Ярославича песньтворца старого времени, Олгова Когана Хота. Иходы надобно рассматривать, говорит он, или как слово сложное, образованное русским грамотником из слов ἦχος – звук и ᾦδή – песнь, или как простое, взятое с греческого целиком: ἠχώδης громкий, звучный, отдающийся. Иходы тождественно здесь по своему значению с припевкою. Напрасно в слове кагана видят певца Когана; это просто титул Олега по княжению его в Тмутаракани. В слове же «хоти» я вижу ошибку и читаю «хота», разумея под этою формою Олегова любимца».

Заканчивая палеографическую критику темных и неисправных мест «Слова», мы остановимся еще на некоторых выражениях, коих неисправность очевидна и кои требуют исправления.

О Русская землѣ!

Уже не Шеломянемъ еси.

Это припевка, которая в тексте повторена два раза, и в первом случае она читается так:

О Русская земле!

Уже за Шеломянемъ еси.

Вопрос здесь в том, каким образом в одном случае читается: «за Шеломянемъ», а в другом явилось: «не Шеломянемъ».

Достойно внимания, что в Петербургской копии в другой припевке:

«Вступита гн҃а... ꙁа обиду сего времени».

Мусин-Пушкин начертал далее: зане землю Русскую, вм. за землю Русскую. Здесь вм. за является зане.

Разночтения эти можно объяснить тем, что в древней рукописи над предлогом за стоял какой-нибудь надстрочный знак или в форме (῎) или же даже ( ̏) в виде двух черточек вкось лежащих встречающийся над словами односложными в особенности в рукописях западно-русских, который сосредоточил на себе внимание, древне-русского писца и принят был им за титлованный н; выводя его из-под титла он вм. за читал зане, как-то и удержано у Мусина-Пушкина в выражении: «зане землю», вм. за землю Русскую.

При печатании текста Малиновский, в данном случае, где смысл был очевиден, естественно, нашел не совершенно неуместным и напечатал правильно вм. «зане землю», как у Мусина- Пушкина, просто «за землю Русскую».

По всей вероятности и в выражении за шеломянемъ еси, предлог за имел такой же надстрочный знак, который открывал возможность в глазах писца читать его как «зане».

Но не предполагая в выражении «за шеломянемъ еси» значения припевки, писец придавая ему свой смысл в рассказе о движении Игоря, нашел неуместным повторение его в рассказе о самом бое на реке Каяле, и желая видоизменить его значение, в последнем случае при чтении за как зане, выкинул за и оставил не».

Что подобная замена стояла уже в Пушкинском тексте, это видно из того, что Малиновский, напечатав в тексте не, в переводе удержал за: о, Русские люди, уже вы за шеломянем! В данном случае он не решился внести в текст своей догадки и исправить не на за; не вм. за удержано, и в Петербургской копии и потому Мусин-Пушкин перевел: «о, земля Русская, уже пределы твои открыты».

Многие комментаторы, принимая за верное чтение: не шеломянемъ еси» ограничивались разнообразными его толкованиями.

Шишков: «Здесь, кажется, пропущен предлог за. Надлежало бы сказать: «уже не за шеломянемъ еси», т. е. уже не та легкая победа предстоит тебе здесь, которую одержал ты за шеломянем».

Пожарский: «Ни «Преложение», ни «Примечания» не объяснили подлинника. Слово «горностаемъ» переводится как горностай, «сѣрымъ волкомъ», как серый волк, «сизымъ орломъ», как сизый орел. Подобно сему и слово «шеломянемъ», должно переводить как шеломянь. Посему вышеозначенная речь изъяснится так: «о, Русская земля, ты уже не как шеломянь еси, т. е. что Русская земля не такова есть, какова шеломянь, или яснее, что Русская земля, не в таком уже состоянии, в каком шеломянь. И подлинно, не в таком, ибо для защищения шеломяни спешат страшные войска Половецкие».

Грамматин: «Чего яснее? Тут ни зги не видать. Не знаю, что поймут читатели в этой кромешной тьме. Не зачем было страшным войскам половецким спешить для защищения шеломяни, так как это село было Русское, а не Половецкое и находилось в Переяславской области. Слово «Шеломя» часто встречается в летописях в значении высоты, возвышения. Допустив, что в выражении «не шеломянемъ», не есть ошибка, признаюсь, замечает он, трудно найти даже и какой-нибудь смысл».

Дубенский, вопреки переводу первого издателя Малиновского следовал букве первопечатного текста и «не шеломямемъ» толковал так: «ты идешь не по шеломяни, тебя не заслоняет, как шлем гора». Он переводил: «о, Русь, уже ты спустилась под гору».

Кн. П. П. Вяземский, удерживая чтение первого издания, видит здесь грустное размышление певца, которое будто бы указывает явно, что шеломянь должен быть принимаем в смысле отвлеченном, соответствующем нашему народному выражению: «не везет в гору».

Все другие комментаторы предпочитают следовать мнению первого редактора, который, предполагая в тексте ошибку, вм. «не шеломянемъ» перевел «за шеломянем». В виду того, что это припевка, как и другие, повторяемая не раз, она смело может быть исправлена, как явная ошибка певца.

Аже соколъ къ гнѣзду летитъ, соколича рострѣляевѣ... аже соколъ къ гнѣзду летитъ, и вѣ соколца опутаевѣ красной дивицею.

Здесь заметно несоответствие между временами глаголов в предложениях условных и главных: «летит» и «растреляеве» «летит» и «опутаеве». Неисправность чтения состоит здесь в неправильном разделении слогов в выражении «к гнезду летит». Выражение это было написано слитно и слово «гнезду» имело, очевидно, надстрочное титлованное окончание, т. е. было написано къ гнѣꙁⷣ҇ѹлетитъ. Позднейшие перепищики и, быть может, даже первые издатели, выводя слово – гнѣꙁⷣ҇ из-под титла, слили его с дальнейшим оу, которым начинался глагол: ѹлетитъ. Следовало разделить слова и читать так: «аже сокол къ гнѣꙁⷣ҇ ѹлетитъ», т. е. къ гнѣзду улетитъ.

Г. Потебня угадал верное чтение, хотя и не основался на палеографических приемах.