II. Новейший скептицизм в отношении к тексту «Слова»

Новейшие предположения в тексте пропусков, вставок, глосс и недостаточность оснований. 1. Отношение к тексту г. Потебни: а) Поправки текста. б) Перестановки. в) Пропуски. 2. Отношение к тексту г. Прозоровского и допущенные им изменения. 3. Переделки текста г. Андреевского и образец этих переделок.

Слово о полку Игореве в дошедшем до нас тексте представляет памятник удивительно цельный и законченный, сохранившийся во всей полноте и стройности своих художественных очертаний. Таким текст «Слова» представляется нам, но не таким он казался и кажется наибольшей части других исследователей. Одни видят в нем пропуски, допущенные неразумными перепищиками; другие усматривают вставки, внесенные неискусными глоссаторами; иные наконец замечают перестановки разных мест, появившиеся от перепищиков, переплетчиков путавших листы и т. п. Один из современных ученых и, к сожалению, авторитетных находит Пушкинский «текст Слова» до того нестройным, что считает даже, как мы выше видели, дошедший до нас список лишь копией будто бы черновой рукописи автора, вмещавшей в себе сбор написанных мыслей, но необработанных, с разными приписками на полях, с поправками, помарками. В глазах этого ученого – в Пушкинском тексте до нас дошла лишь черновая работа автора «Слова», не получившая под его пером окончательной редакции; от того она является во многих местах нестройною и беспорядочною; да в добавок она восполнена еще позднейшими неудачными и даже бестолковыми глоссами⁶⁷.

Все эти предположения пропусков, вставок, глосс, все эти усмотрения беспорядочности и нестройности в дошедшем до нас тексте «Слова», на наш взгляд показывают лишь то, как недостаточно изучен этот русско-классический памятник в его целом и частях и к каким странным и невероятным гаданиям приходит серьезная ученость, как скоро к измерению его художественного построения применяется лишь аршин современной грамматики или же существующий засек древне-русской лексикологии, исчерпываемой словарями Миклошича и Востокова.

Легко допускают в дошедшем до нас тексте «Слова» разные пропуски и в переводах его стремятся досказать то, что в подлиннике кажется недосказанным, едва ли только не потому, что приступают к подобным переводам без ясного и отчетливого представления его идеи и формы и к произведению, чисто художественному, творческому предъявляют требования исторического повествования – полноты дробностей факта и последовательности в их изложении. Не следует от автора требовать того, чего дать он не думал. Глоссы же предполагаются в тех местах, которые считаются испорченными и которых комментаторы понять не в состоянии. Первые издатели и исследователи «Слова» очень осторожно и уважительно относились к его тексту и по силам стремились уяснить «темные» места или же откровенно сознавались, что того или другого места они понять не в состоянии. Новейшие же ученые нашли иной исход из подобных затруднении. Вместо того, чтобы недостаток разумения темных мест относить к самим себе, они приписали его к бывшим когда-то неизвестным глоссаторам «Слова», которые будто бы уснастили его своими домыслами и при том так, что совершенно испортили текст его. В этом еще более оказались виновными писцы, кои переписывая памятник, вносили в текст то, что первоначально было написано на полях. Подобный способ объяснения неисправных мест того или другого памятника, конечно, может иметь свое место и в науке; но только тогда, когда дается к тому основание другими списками того же памятника. «Слово» же дошло до нас лишь в единственном списке и потому не представляется достаточного основания к допущению каких бы то ни было глосс в его тексте. Эти жалкие сами по себе предположения остаются совершенно праздными для дальнейшей разработки «Слова»; обнаруживая несостоятельность современной учености, они самодовольно успокоивают ее на мысли о бывших когда-то бестолковых неизвестных глоссаторах и писцах испортивших текст своими толкованиями или же безграмотными переписками – и чрез то лишают науку возбудительной силы к дальнейшим попыткам разглядывать и угадывать подлинный смысл темных мест дошедшего до нас текста.

Тоже следует заметить и о тех гаданиях, которые усматривают в Пушкинском тексте перестановку разных мест, зависевшую от сбитости листов в древних списках то перепищиками, то переплетчиками. В древне-русских рукописях действительно, встречаются подобные явления, но они почти всегда обличают сами себя и не много требуется внимания, чтобы заметить подобные прорухи. В дошедшем же до нас тексте «Слова» все мнимо-сбитые места расставлены, к удивлению, в таком порядке и с таким смыслом, что не только первые издатели и комментаторы не заметили в них никакой сбивчивости, но и большая часть современных исследователей не видит здесь подобных промахов и не находит нужным делать поправку текста в подобных соображениях. Едва ли предполагаемые безграмотные перепищики умели так ловко переписывать и переплетчики так искусно перепутывать листы, что даже в наше время трудно заметить нарушение в них подлинного смысла. При этом не следует забывать одного важного обстоятельства в истории древне-русской палеографии. Строки в уставных книгах всегда писались по графам, заметным лишь для одного писца и это достигалось следующим способом: на доске соответствующей формату книги, наклеивались довольно толстые нитки в расстояниях, соответствующих уставу или полууставу, равно как и величине междустрочий и полей. Доска эта накладывалась на каждый белый лист и прижималась, вследствие чего на каждом листе обозначалось одно и тоже количество граф, соответствовавших расположению ниток. При таком способе писания на каждой странице являлось необходимо одно и тоже число написанных строк. Это обстоятельство совершенно опускается из виду теми учеными, которые делают в дошедшем до нас тексте «Слова» перестановки разных мест в виду предположения сбитости листов в древних его списках. Выходит так, что в этих предполагаемых списках – с перебитыми листами на одной странице было 80 строк, а на другой 8 строк; это явление в древней письменности невозможное, как бы не представлялись малыми листы и как бы ни разнообразны были почерки. Вообще на наш взгляд подобные перестановки, помимо излишества их со стороны смысла самого памятника, делаются произвольно и со стороны требований древне-русской палеографии.

Мы с своей стороны не будем простирать так далеко своего ученого самомнения и бросать камень осуждения в крайное, быть может, воображаемое, невежество древне-русских книжников и переплетчиков.

В наше время изучение «Слова» – этого драгоценного памятника Киевской Руси – стало на путь скользкий и опасный, обещающий лишь одни бесконечные блуждания. Путь этот проложен, как мы выше сказали, весьма почтенным ученым, профессором Харьковского Университета г. Потебней.

И прежде уже бывали попытки вносить в дошедший до нас текст воображаемые пропуски – и делать перестановки мест – будто бы смешанных перепищиками, или переплетчиками; но эти попытки были очень осторожны, касались лишь двух-трех мест и во всяком случае не кидали подозрения на целость и чистоту всего дошедшего до нас текста.

Но г. Потебня, смело и не обинуясь, выступил с таким взглядом на «Слово», который в существе подрывает всякое значение его текста и открывает полный и широкий простор для всевозможных его переделок по личным вкусам и настроениям. Своим исследованием он положил основание новейшему скептицизму, который гораздо опаснее, чем скептицизм старый для надлежащего разумения и оценки этого, по истине, Русско-классического творения.

По взгляду г. Потебни, как мы выше уже излагали, Пушкинский текст «Слова» отражает в себе такие особенности, которые указывают, что это одна из копий черновой рукописи автора, с его помарками, поправками и заметками на полях, из коих некоторые внесены в текст позднейшими перепищиками с их по местам толкованиями. В виду такого взгляда в его издании текст «Слова» является переполненным глоссами, вставками и перестановками. Авторитет почтенного ученого требует, чтобы критика с должным вниманием проследила, как мог он прийти к такому смелому и притом же странному взгляду.

Сделав это, мы представим опыты новейших ему подражаний, чтобы показать, к чему наконец ведет изучение «Слова» в подобном направлении.

В тексте, изданном г. Потебней, являются поправки там, где они ничем не вызываются, делаются перестановки там, где они ничем не оправдываются, и наконец выкидываются не только отдельные слова, но и целые места, как воображаемые глоссы или черновые заметки самого автора, сделанные будто бы на полях.

Известно, что в «Слове» есть такие неисправные места в палеографическом отношении, что поправки неизбежны для восстановления их подлинного смысла; но г. Потебня сделал еще несколько таких поправок, которые ни чем не вызываются и без всякой нужды изменяют дошедший до нас текст. Так, в Пушкинском тексте читаем:

Хотятъ прикрыти д҃ солнца.

Г. Потебня вместо д҃ поставил в своем тексте «д́ва сълнца», и единственно в силу личного гадания: «быть может, говорит он, здесь должно стоять не четыре солнца, как обыкновенно читают, относя к четырем князьям, а два солнца, как ниже: Два сълньця помьркоста» (стр. 42). Но г. Потебня забывает, что ниже к двум солнцам еще прибавлено: Оба багряная стлъпа погасоста, а с ним молодая месяца тьмою ея поволокоста.

Очевидно, эта поправка г. Потебни более смелая, чем основательная.

Далее, в подлинном тексте читаем:

Темно бѣ в г҃ день.

Потебня исправляет: «в тъ день, т. е. в тот известный памятный день, когда было затмение, а не в 3-й день битвы. Бой длился с пятницы по воскресенье, объясняет он; между тем между пятницей и 1-м мая, когда было знамение, прошло по меньшей мере два дня (в течении коих Игорь ждал Всеволода, перешедши Оскол), но вероятно, гораздо больше. Следовательно, считая с воскресенья – третьего дня битвы, затмение никаким образом не могло быть 3-го дня. Поэтому-де лучше читать в тъ день, вместо 3-й день (стр. 92–93)». Но г. Потебня опускает из виду, что автор говорить здесь не о том, когда, в какой день, было солнечное затмение, но лишь о том, когда именно князья были взяты в плен и омрачились горем, что, конечно, случилось именно в 3-й день боевого столкновения с Половцами. Такого рода смысл очевиден здесь до осязательности. Если здесь и есть намек на солнечное затмение, то он выражается лишь в том, что автор рисует картину плена князей и их горя в чертах и образах этого затмения, указывая, что в 3-й день их столкновения с врагами постигла их та самая участь, которая была предсказана затмением при самом их вступлении в землю Половецкую.

И так, эта поправка, как и первая, более гадательна и произвольна, чем настоятельна и основательна.

Далее, в тексте Потебни встречаем следующие перестановки:

А съ нимъ молодая мѣсяца

Олегъ и Святъславъ,

Тьмою ся поволокоста.

Уже и прежде, Максимович, Малашев, Вс. Миллер, к этим стихам присоединяли еще дальнейшие:

И въ морѣ погрузиста

И великое буйство подасть хинови,

стоящие ниже, и в другой связи мыслей – именно:

По Русской земли

Прострошася Половци,

Аки пардуже гнѣздо

И въ морѣ погрузиста

И великое буйство подасть Хинови.

Основанием для такой перестановки служила грамматическая форма (двойст. ч.) в слове «погрузиста», которое настолько не ладилось здесь с глаголом «прострошася», сколько там совпадало с глаголом ся поволокоста. Г. Потебня, принимая эту перестановку, присоединяет новое ся, и по обычаю, ничтоже сумнеся, переделывает еще окончание в глаголе подасть на подаста. Но исправители текста, допускающие эту перестановку, ради грамматического соответствия, жертвуют внутренним смыслом данного места, от которого отнимаются и переносятся указанные глаголы. Объясняя Святославу сон и обрисовав в образах солнечного затмения плен князей и их горе, бояре прибавляли, что причиною тому темная сила, возобладавшая над светом – поганые Половцы.

Они простерлись по Русской земле,

Словно гнездо пардусов,

И в конец ее загубили

И великую гордость придали Хинове.

Отнимая и переставляя последние предложения: («и въ морѣ погрузиста и великое буйство подасть Хинови»), исправители оставляют здесь Половцев только при том, что они простерлись. Но творческая мысль автора не могла остановиться на этом представлении и закончить речь таким предложением. Вот почему мы охотнее соглашаемся допустить и разглядеть в глаголах этих предложений палеографические ошибки, нарушившие грамматические формы, чем посягать на их перестановку в ущерб внутреннему смыслу всего данного места.

Но если предшествовавшие комментаторы в подобных случаях поступали крайне осторожно и опирались, по крайней мере, на кажущиеся основания, г. Потебня смело идет вперед и свободно переставляет дальнейшие места в памятнике лишь в силу своих личных предположений, что дошедший до нас текст испорчен.

Уже снесеся хула на хвалу;

Уже тресну нужда на волю;

Уже връжеса дивь на землю.

Се бо Готскія красныя дѣвы...

В тексте «уже» стоит трижды, говорит Потебня; я предполагаю здесь перестановку, продолжает он, поводом к которой послужила черновая рукопись автора «Слова», и принимаю второе: уже за начало следующего периода» (стр. 92). Таким образом последние предложения:

Уже тресну нужда на волю,

Уже връжеса Дивь на землю,

Он ставит ниже пред стихом:

А мы уже дружина жадни веселія.

«Предлагаемая перестановка, замечает он, выставляет на вид противоположность между появлением Нужды и Дива с одной стороны и веселием – с другой: уже настало горе, а между тем мы дружина жаждем утешения. Быть может, тут намек князю: сделай же, что можешь, для этого» (стр. 100). Но если даже понимать все это место в таком именно смысле, то и тогда не представляется никакой надобности в допускаемой перестановке, так как противоположность – между горем и веселием гораздо разительнее сказывается при неприкосновенном чтении текста. Растолковав, что карканье воронов, полетевших к синему морю указывает на бесславие Русской земли, дошедшее до того что даже Готские Девы – и те поют веселые песни, ликуя мщение Половцев за Шаруканя, бояре замечают: А мы, дружина, жадаем веселия – мы, дружина, тем больше угнетены, чем веселее тешатся на берегу синего моря.

Уже бо Сула не течетъ

Серебряными струями

Къ граду Переяславлю,

И Двина болотомъ течетъ

Онымъ грознымъ Полочаномъ,

Подъ кликомъ поганыхъ.

Г. Потебня выражение «подъ кликомъ поганыхъ» переставил в своем тексте. Он отнес его лишь к первому предложению: «Сула не течетъ... къ Переславлю, подъ кликомъ поганыхъ» замечая, что при втором предложении: «Двина течетъ болотомъ», указание причины могло быть повторено, но могло и не повторяться, а лишь подразумеваться» (стр. 116). Но если г. Потебня сам чувствует уместность этого выражения и при втором предложении, то спрашивается, к чему же было делать такую перестановку? Конечно, он был бы осторожнее, если бы заметил ту особенность в синтаксисе творческой речи автора, в силу коей выражения, указывающие цель или причину и относящиеся к двум явлениям он ставит в конце двух предложений, относя их к тому и другому. Наклонность к строю речи по современной грамматике заслонила для г. Потебни эту особенность синтаксиса «Слова» и заставила его выражение «подъ кликомъ поганыхъ» вынуть с места, где оно было поставлено автором, и поставить ближе к первому предложению, чтобы оно было доступнее для нашего разумения. Но уяснив таким образом первое предложение:

Уже Сула не течетъ

Серебряными струями къ граду Переславлю

Подъ кликомъ поганыхъ.

Он ослабил выразительность второго:

И Двина болотомъ течетъ

Онымъ грознымъ Полочаномъ.

Столь же смелы и другие перестановки. В Пушкинском тексте читаем:

Унылы голоси;

Пониче веселіе.

Трубы трубятъ Городенскіи.

Г. Потебня расставил все эти выражения, как ему вздумалось:

Унылы голосы трубы трубятъ Городенскіи.

Пониче веселіе.

«Унылы голосы» принято мною, объясняет он за твор. мн. ч. в смысле печально звучат Городенские трубы (стр. 118).

В данном случае его не затрудняет, что при подобной перестановке совершенно нарушается живость течения речи и является крайнее несоответствие между предложениями, из коих одно занимает целую строку, а другое состоит из двух слов. Приведенная им аналогия из места о Ростиславе, где сначала «плачется мать», а потом поникли деревья, не представляет ни малейшего основания для подобной перестановки.

О! стонати Руской земли,

..........................................

..........................................

Но рози нося имъ хоботи пашуть.

Это лирическое воззвание автора, коим заканчивается 3-я часть «Слова», г. Потебня удержал в тексте на своем месте, но, «предполагаю, заметил он, что первоначально оно примыкало туда, где Святослав говорит, что не смотря на личную готовность (а чи диво ся помолодити) он бессилен и должен оставаться в бездействии, потому что князья ему не пособляют, что времена изменились (на ниче.... обратиша). Продолжение этого составляет рассматриваемое лирическое воззвание, при чем не ясно, говорит ли это сам Святослав, или же автор – безлично (стр. 133). Но кому бы ни усвоять этого воззвания – Святославу или автору, оно никак не могло быть у места там, куда желал бы переставить его г. Потебня, особенно же если принять во внимание его перевод этого воззвания. Не мог сам Святослав говорить: «Того старого Владимира (Мономаха при подобных обстоятельствах) нельзя (было бы?) пригвоздить к горам Киевским (удержать в Киеве, заставить сидеть там в бездействии, как сидит Святослав теперь (стр. 133). Говоря таким образом, в своем пафосе Святослав осуждал бы сам себя за бездействие.

Не мог в таком смысле выражаться и сам автор, полный сочувствия к Святославу, усвоивший ему золотое слово.

С нашей точки зрения это лирическое воззвание совершенно в духе автора «Слова», который почти каждую картину в своем произведении заканчивает лирической припевкой; сон Святослава и золотое его слово – тем естественнее вызывали автора на подобное лирическое воззвание. Правда, оно не представляет внешней грамматической связи с предыдущими периодами, но зато стоит в глубочайшем внутреннем соотношении ко всей 3-й части «Слова», как указано нами выше.

Тогда врани не граахуть

Галици........................

.......................................

Соловіи веселыми пѣсьми свѣтъ повѣдаютъ.

Все это место г. Потебня отрывает от слов: На слѣду Игоревѣ ѣздитъ Гзакъ съ Кончакомъ, и переставил туда, где говорится о бегстве Игореве, именно – к словам: Коли Игорь соколом полетѣ, тогда Влур влъкомъ потече, труся собою студеную росу. Г. Потебня представил даже некоторые соображения для подобной перестановки: это место, говорит он, оставленное после: ездит Гзак с Кончаком, во 1-х, будто бы без видимой надобности отделяет от этого далее следующее: «молвит Гза»; во 2-х будто бы дает такой смысл, что природа сочувствует погоне. Но сам же г. Потебня толкует это место так, что птицы не выдавали беглецов. Всякий может видеть, что птицы, так себя заявившие, уместнее там, где следует погоня, чем там, где беглецы вдали от этой погони, – один летит соколом, а другой бежал волком, загнавши уже своих борзых коней. Надобность такого явления птиц на том месте, где являются они в дошедшем до нас тексте – существенная. Отсюда именно возникло «нелюбие» Гзы и Кончака, которое заставило их держать дальнейшую речь. Природа не выдала беглецов и тем вызвала такую досаду в погоньщиках, что один из них готов был убить, а другой – если и не убить, то навсегда сделать своим подданным сына Игорева, если только сам Игорь убежит.

Еще более допущено всевозможных пропусков в тексте г. Потебня. Как строгий грамматик, следя на пути изучения Пушкинского текста, более за отношением периодов и предложений, чем за ходом и развитием творческих мыслей, наблюдая более за внешнею, чем за внутреннею их связью, он в силу такого одностороннего изучения, не уяснил себе памятника в его целом и частях – и все те места, где внешняя связь между периодами и предложениями была для него не видна, он преспокойно объясняет или позднейшими глоссами, или характером черновой рукописи автора, в которой многое было начато и недокончено, многое было написано на полях, что позднейшими перепищиками внесено в текст. Темные и не ясные места при таком воззрении объясняются очень просто – все это также, глоссы или черновые заметки автора.

Так, легко и преспокойно он выкидывал из Пушкинского текста отдельные слова, которые его затрудняли:

а) Толковинъ. Слово это он считает глоссой на том основании, что оно будто бы происходит от тълко-вати и может значить только толкованіе. В сон Святослава внесено оно книжником из Летописи, принявшим его за название народа (стр. 90). Не говоря здесь о том, правильно ли г. Потебня объясняет место Летописи, где встречается это слово, заметим, что древне-русские книжники относились более уважительно к родным памятникам, чем современные ученые, и во всяком случае уже не вносили в их текст таких слов, которых сами не понимали; в данном же случае, они тем более не могли этого сделать, что там, где стоит слово толковинъ в Пушкинском тексте, не могло представиться ни малейшей надобности в подобной вставке ни для какого книжника. Чтобы слово «толковинъ» происходило от тълко-вати это более, чем подлежит сомнению. Оно может иметь корень в языках Тюркских; оно может иметь иное объяснение и в языке Русском.

б) Татраны. Не есть ли это вставка, замечает г. Потебня, сделанная не автором, а другим малосведущим лицом, смешавшим Ярослава Всеволодовича с Ярославом Владимировичем Галицким, в войске которого конечно были Татраны? (стр. 104). И такого-то рода недоумение дает ему право выкинуть это слово из текста, как позднейшую глоссу. Но если в Киевской Руси были на службе Угорские кметы, то почему же не думать, что между ними могли быть и Татране – жители Татр – это первое. А во вторых – под Татранами могут здесь разуметься и Татары или какие-нибудь другие Восточники. И если Ольберы, стоящие рядом, могли так называться по имени упоминаемого в Летописях Восточника Ольбыря, то почему не заключать, что и в имени Татран – кроется восточное имя их полководца.

в) Смысленый. Г. Потебня, выкидывая из текста это слово, ограничивается замечанием, что оно – позднейшая глосса – к «вещьи», но почему это – глосса – умалчивает. Едва ли подобный прием отношения к тексту такого памятника, как Слово, может быть терпим в науке и для кого-нибудь казаться убедительным.

Но г. Потебня не ограничился тем, чтобы трактовать излишними в тексте отдельные слова. Он предлагает трактовать, как вставки, целые предложения, периоды и даже целые места памятника.

Помняшеть бо речь първыхъ временъ усобіцѣ.

Автор «Слова» во вступлении, как выше нами объяснено, изображает с одной стороны быстрый и широкий полет фантазии Бояна в его песнотворчестве и с другой – его чудную игру на струнах, на которых он разыгрывал свои песни. Ту и другую мысль выразив сначала образно, он сряду же, в силу своего стиля, уясняет их чертами действительности. Если Боян хотел кому песнь творить, говорит он, то мысль его носилась белкою по лесу, серым волком по земле, сизым орлом по поднебесью, и затем уясняет: «ведь он знал междуусобья времен древних; было где по широкому пространству времен и событий носиться его фантазии. Точно так ниже, изобразив символически его игру на струнах, он объясняет затем, что 10 соколов – это десять перстов, а стадо лебедей – это струны, на которых он разыгрывал свои песни. Г. Потебня нашел более стройным ту и другую символическую речь слить во едино без перерыва и оставить для той и другой одно фактическое объяснение по отношению к струнам и перстам. Следя не столько за соотношением мыслей и фактов, сколько за внешним порядком образов, он нашел, что предложение: «он знал ведь, как, поскажут, междуусобья времен древних» лишнее; оно нарушает кажущуюся стройность символической речи. Таким образом он предположил, что в первоначальном тексте не было этого выражения, разделяющего символическую картину и оно есть позднейшая вставка. Но ради внешней стройности, он внес в текст нестройность логическую, допустив для разнородной символической речи – одно фактическое объяснение в ущерб художественному стилю «Слова».

Г-на Потебня спутало здесь слово «тогда», но если бы он был ближе знаком с переводными памятниками древнерусской письменности, он знал бы, что слово «тогда» имело иногда совсем иное значение, чем какое соединяем мы, и что им выражалась не только связь с предыдущим, но иногда оно употреблялось для обозначения нового порядка мыслей.

Братіе и дружино!

Луцежъ бы потяту быти,

Неже полонену быти.

Г. Потебня, не уяснив себе творческого приема автора и толкуя это место с точки зрения исторического повествования, рассуждает так: «Не перешедши еще Дона, Игорь был вовсе не в таком положении, когда «уже нѣкамо ся дети» и остается на выбор смерть или плен. Поэтому можно думать, что здесь традиционное выражение «лучше потяту быти, неудачно приурочено к Игорю для выражения его решимости» (стр. 17). Но то, что г. Потебни кажется мало уместным, в высшей степени художественно с точки зрения автора.

Гибель возвещенная солнцем была неизбежна. Но не о том думал Игорь, чтобы воротиться. Плен или смерть – вот, что решал он в эту страшную минуту. Не думаем, чтобы можно было сильнее и художественнее выразить отчаянную его решимость, как именно воспользовавшись этим, а не другим моментом.

Спала Князю умь похоти,

И жалость ему знаменіе заступи,

Искусити Дону Великаго.

Г. Потебня понимает это место в том смысле, что «Встало на ум князю желание отведать Донской воды». Наблюдая над соотношением периодов, он не видит здесь связи с предыдущим: «выше была речь о солнечном затмении, которое было усмотрено уже во время самого похода, а здесь, рассуждает он, говорится еще только о желании князя напиться Донской воды, которое, конечно, должно было возникнуть еще до начала похода (стр. 19). Затрудняясь связать эти периоды, коими в его глазах нарушается хронологический порядок событий, он предположил, что тут две разнородных попытки автора начать свое повествование. Автор сначала начал рассказ с солнечного затмения, но потом, не окончив его, надумал повести речь – издалека с желания Игоря напиться Донской воды». Не удивительно, что при подобном толке и выражение: «жалость ему знаменіе заступи», г. Потебни, показалось «маргинальной заметкой автора, не у места поставленной автором или перепищиком» (стр. 19). Нельзя не заметить, что наблюдая над соотношением периодов, г-н Потебня не усвоил себе творческих приемов автора и не уяснил себе глубокого смысла данного места; так как здесь речь не просто только о желании Игоря напиться Донской воды.

Стиль «Слова»» между прочим характеризуется тою особенностью, что автор то изображает факт, то произносит о нем свой суд; то заставляет говорить других, то говорит сам от себя.

Охарактеризовав в предыдущих периодах собственными словами Игоря, его отчаянную решимость, которой не могло сдержать самое небо, автор продолжает от себя:

Спала князю умь похоти

И жалость ему знаменіе заступи

Искусити Дону Великаго.

Т. е. как мы объясняем и доказываем:⁶⁸

В князе ум охватило

Геройское рвение,

И знамения место в нем заступило

Тоснение

Испробовать Великого Дона.

Связь этого места с предыдущим на наш взгляд оказывается внутреннею и самою глубокою.

Чръныя тучя съ моря идутъ, хотятъ прикрыти д҃ солнца: а въ нихъ трепещуть синіи млъніи, быти грому великому, и ти дождю стрѣлами съ Дону великаго: ту ся копіемъ приламати, ту ся саблямъ потручяти.

По словам г. Потебни, здесь выражение: «хотятъ прикрыти д҃ солнца», хотя подходит к плану изложения, т. е. к такому изображению наступающей грозы, в коем чертам действительности придается иносказательное значение, но прерывает грамматическую связь (тучи идут,... а в них.... молнии) и потому кажется позднейшею вставкою автора (стр. 42). Итак, кажущийся перерыв грамматической связи является основанием для подозрения здесь позднейшей вставки. Но если бы г. Потебня, не ограничившись наблюдением над ближайшими периодами, рассматривал их в общем построении картины боя 2-го дня, то заметил бы, что во 1-х в символическом изображении зловещих знамений – как черные тучи, так и молнии – грозные вестники проливного дождя и страшного грома имеют самостоятельное значение: движение черных туч означает наступление поганых орд на Русские полки; а синии молнии – вестники грома и дождя соответствуют бою, в котором Всеволод, словно дождь брызжет стрелами и словно гром гремит мечами; и во 2-х усмотрел бы, что автор, рисуя эти самостоятельные образы, тотчас же усняет их значение чертами действительности, прежде чем излагает самые события.

Если после указания на синие молнии совершенно уместны объясняющие выражения: Тут копьям ломаться, тут саблям ударяться, то и после картины «черныя тучи съ моря идутъ» существенно необходимо замечание: хотят прикрыть 4-е солнца; иначе черные тучи – будут непосредственно относиться к ломанию копей и ударению саблей, чего не мог допустить автор, как художник и потому, упомянув о движении туч, заметил: «хотят прикрыть четыре солнца».

Что же касается грамматического перерыва между предложениями, то этот перерыв далеко не таков, чтобы резко бросался в глаза и указывал на необходимость исправления текста; этого перерыва может доискаться лишь строгий грамматик, относящийся к творческому произведению, как к упражнению школьника.

Далее: весь эпизод о бое на Нежатиной ниве, начиная со слов: Тъй бо Олег... и оканчивая словами: то было.., в ты полки.... Г. Потебня считает отступлением, нарушающим живость изложения и потому полагает, что это вставка, быть может, взятая из другого неизвестного сочинения, сделанная автором при вторичной редакции для памяти. При окончательной редакции она могла быть вновь выкинута (стр. 51). Но с этим никак не может согласиться тот, кто замечает, что автор, в силу своего плана или замышления, свивает свое время с временем старым, и что это свитие проходит весь памятник от начала до конца. Эпизод на Нежатиной ниве, как выше нами объяснено, имеет здесь существенное значение; он стоит в самой тесной внутренней связи со всем последующим, указывая не на то только, что бой 3-го дня был такой, какого не слыхано, но и на все следовавшие за ним бедствия, имевшие одну сокровенную причину в той и другой эпохе. Если эпизод этот и кажется отступлением, то потому лишь, что для нашего сознания порвана живая связь этих эпох; если уже в виду кажущихся отступлений, ради живости изложения, выкидывать это место, то последовательность требует выкинуть и место о Владимире Мономахе, тем более, что по собственным словам г. Потебни, оно не имеет связи ни с предыдущим, ни с последующим, выкинуть затем место о Всеславе, которое еще более нарушает живость изложения, выкинуть наконец эпизод о Ростиславе, приставленный к беседе Игоря с Донцем. Отчего не допустить, что все это позднейшие вставки, нарушающие живость изложения? Нет нужды, что это значит в конец искажать памятник, имеющий своей задачей свивать оба полы сего времени: шаг по этому пути уже сделан г. Потебней.

Поискати града Тьмутороканя,

а любо испити шеломомь Дону.

«Автор, может быть, не доволен выражением, поискати града Тмутараканя, рассуждает г. Потебня, поставленным, быть может, под влиянием другого готового сочинения напр. об Олеге Святославиче, но не соответствующим цели похода Игорева. Поэтому он и заметил: а любо, т. е. или так сказать испити... Дону. Переписчик внес это в текст (стр. 81). Очень ясно и просто, но за то едва ли осторожно. Г. Потебня представляет автора компилятором, который неудачно пользовался выражениями из других источников и во всяком случае не творцом-художником, каким он является для нас в «Слове». И поэт, гений конечно, пишет иногда на полях, но не для того, чтобы пояснить чужие стихи, вставленные в текст своего произведения. Г. Потебня выражение «а любо» переводит в значении: или так сказать, но оно может означать: или по крайней мере. Тмутаракань, как известно, принадлежала прежде России и приобресть ее обратно – было заветом Киевской политики; эта цель едва ли не соединялась с каждым походом к синему морю.

Тем естественнее было иметь эту цель, по воззрению автора «Слова», птенцам гнезда Олегова, сидевшего некогда в Тмутаракани. Но так как в действительности они могли не иметь в виду задачи – именно поискать града Тмутараканя, то автор и считал долгом ослабить свою мысль, прибавив: или по крайней мере – напиться Дону, т. е. совершить славные подвиги, прославиться победой. Мысли, выраженные здесь, вполне отвечают историческим данным и потому не представляется ни малейшего повода к тому, чтобы появление этих выражений в тексте «Слова» объяснять так, как воображается г. Потебни.

Аже бы ты былъ, то была бы

Чага по ногати, а Кощей по резане.

«Это предложение, рассуждает г. Потебня, разрывает связь между предыдущим (ты ведь Волгу можешь веслами разбрызгать) и последующим (ты ведь можешь и по суху стрелять живыми метательными орудиями – удалыми сынами Глебовыми).

Г. Потебня предъявляет к «Слову» требования плавной периодической речи, отвечающей правилам современной грамматики; но если бы он сосредоточил свое внимание на внутреннем смысле выраженных здесь фактов, то за грамматическою связию предложений он усмотрел бы внутреннее логическое их соотношение.

Ты ведь можешь веслами разбрызгать Волгу; и шеломами вычерпать Дон. Если бы ты был здесь, то был бы также победоносен как на Волге, и на Дону пленники были бы дешевы как там. Да ты и на суше, на степных пространствах, можешь стрелять живыми перистыми стрелами – удалыми сынами Глеба.

Есть ли здесь, спрашивается, такой перерыв между предложениями, чтобы необходимо было что-либо выкидывать? Вся беда значит в том, что автор не обставил грамматически своей мысли так, как велит обставлять ее современная грамматика, правилами коей так ревниво руководится при объяснении «Слова» г. Потебня.

Претръгоста бо своя бръзая комоня.

Быть может, это объяснение переписчика, замечает г. Потебня, к выражениям: «съскочи с него вълкъм» и «Овлур вълкъм потече» (стр. 145). Это – быть может, позволяет ему также поставить это место в скобки, или что тоже выкинуть из текста. Но вместе с этими выражениями, он вычеркивает из «Слова» целый исторический факт отмеченный ими; именно, что Игорь и Лавер, загнав своих коней, шли пешком, как гласит Летопись, 11-ть дней. В «Слове» выражен этот факт эпически; шли они с возможною поспешностию, с напряжением всех своих сил, что тут же обозначено выражением: «труся собою студеную росу».

Которое бо бѣше насиліе

Отъ земли Половецкыи.

По словам Потебни – это позднейшая глосса или вариант (стр. 118), но почему ему так кажется – не объясняет.

Рекъ Боянъ и ходы на Святъславля

Пѣстворца стараго времени

Ярославля Ольгова Коганя хоти.

Разлагая «и ходыня» на «их одына» и открывая здесь: имр. т. е. имя рек одина, г. Потебня прибавляет: «я рассматриваю это место как глоссу к Боян.» Что г. Потебня может строить подобный комментарий, это понятно, но почему он видит здесь глоссу, остается неизвестным. Из того, что это место палеографически неисправно, равно как и из того, что мы понять его затрудняемся, далеко не следует, что это непременно глосса.

После всего сказанного уже не могут удивлять следующие мнения и приемы г. Потебни в отношении дошедшего до нас текста:

Почнемъ же повѣсть сію отъ стараго

Владимира до нынѣшняго Игоря....

.....на землю Половецкую, за землю

Русскую

Здесь некоторые предполагают пропуск, замечает Потебня, но это может быть перерыв в мысли автора, намерение коего начать от старого Владимира, так и осталась не исполненным (стр. 15).

Комонь.................................

«Комонь я предпочел, говорит он, постановить особо, предполагая, что это недоразвитая заметка автора для памяти (стр. 140). Написав слово «комонь» автор что-то хотел написать, но так и не докончил.»

Таким образом, по воззрению г. Потебни автор «Слова», то думал и не додумывал, то писал и не дописывал.

Позволительно однако сомневаться, чтобы подобным образом создавалось такое художественное творение как «Слово». И если наша ученая мысль бывает иногда скудна струею, подобно поганской Стугне, то едва ли такова была творческая мысль автора «Слова», бьющая ключем во всем памятнике от начала до конца.

Итак, на наш взгляд, скептицизм г. Потебни по отношению к дошедшему до нас тексту не имеет для себя ни малейших оснований – в самом «Слове» и снуется лишь на его личных недоразумениях.

Нельзя не пожалеть, что достопочтенный ученый, так много сделавший для уяснения его отдельных поэтических образов в аналогиях народного песнотворчества – уклонился от строго-научного пути и стал на такую зыбкую и опасную почву, в отношении изучения его текста, которая ведет лишь к произвольным гаданиям.

Но всего прискорбнее, что скептицизм г. Потебни уже успел пустить свои корни в литературе «Слова» и мы дождались таких изданий его текста, которые искажают памятник в самом его основании.

Мы говорим об изданиях г. Прозоровского и Андреевского.

Выше мы объяснили⁶⁹, что «та часть «Слова» которая почерпнута из «Старых Словес», будучи разобрана по разным местам сочинения, показалась г-ну Прозоровскому чем-то совсем посторонним, а между тем по духу изложения видно, что она принадлежит к составу «Слова». Поэтому он «постарался привесть ее в надлежащий порядок», т. е. все места, относящиеся к старой Бояновской эпохе соединил воедино и поставил в самом начале пред повествованием о походе Игоря. Находя, что подобным образом составленная 1-я часть «Слова» не будет казаться уже чем-то в отношении к нему посторонним – он разрушил тем основную форму произведения, указанную самим автором именно – свитие словес в тех местах, где то требовалось его творческою мыслию, проходящее весь памятник от начала до конца. С точки зрения нынешнего повествования, конечно, складнее и понятнее рассказать сначала все о времени старом, а потом уже перейти к рассказам о времени новом. Но такой способ не обязателен для всех времен и уже потому, что подобное «свитие» Старых Словес – представляется для нашего времени чем-то посторонним – должно оставаться не прикосновенным, вводя нас в творческий мир эпических поколений и знакомя нас с своеобразными направлениями двух древнейших Русских литературных эпох.

Но г. Прозоровский, не ограничился приведением в порядок Старых Словес, разбросанных по разным частям сочинения. «Эта часть, говорит он, сама в себе спутана перестановками некоторых мест ее.» Любопытен процесс, которым дошел он до этой мысли и распутывал эти спутанные места.

В Пушкинском тексте, между прочим, читается следующее место.

Тоже звон слыша давный великый Ярославь сынъ Всеволожь, а Владиміръ по вся утра уши закладаше въ Черниговѣ. Справедливо оставаясь недовольным всеми предшествовавшими толкованиями этого не совсем ясного места, г. Прозоровский, как историк-археолог, решился подыскать для него историческое объяснение. Не допуская в написании Ярославь вм. Ярославль и Всеволожь ш. Всеволод палеографической ошибки, он обратил внимание на Ярослава Всеволодовича, современника похода Игорева, брата великого князя Святослава, упомянутого в поэме и представил, что в данном месте будто бы даже «без всякого сомненья», разумеется никто другой, а именно этот Ярославь, сын Всеволож, князь Черниговский. Далее точно также он не находит возможным в имени Владимира усматривать здесь Мономаха, которого едва ли можно укорить в равнодушии к Олегу, так как он сидел в Чернигове с 1078 года по воле отца и действовал не самостоятельно; поэтому-де «закладывал уши кто-нибудь другой из Черниговских князей, более самостоятельный, чем Мономах». Отыскивая на его место другого князя, он остановился на Владимире Давидовиче, единственном Владимире после Мономаха из числа князей Черниговских. Но так как ни тот, ни другой, из подысканных князей, являлись не у места в рассказе о бое на Нежатиной ниве, то для г. Прозоровского оставалось лишь одно объяснение: они попали сюда, благодаря безграмотным преписчикам или переплетчикам; в первоначальном неиспорченном тексте они должны были стоять на другом месте. Отыскивая это подобающее место, г. Прозоровский заметил, что в рассказе о Всеславе говорится о колокольном звоне в Полоцке, который Всеслав слышал в Киеве. Здесь, должно быть, и стояло разбираемое место, в котором тоже говорится о звоне, и потом неизвестно уже какими путями приурочено было к Олегу». Таким образом слово «звон» встречающееся в двух местах, хотя и в разных значениях, дало повод г. Прозоровскому приурочить упомянутых князей к рассказу о Всеславе и сделать соответствующую тому перестановку в Пушкинском тексте.

Но и при такой переделке текста – темное место не получило желанной и искомой ясности. «Применение к Ярославу, давнишнего Полоцкого и будто бы даже укорительного звона, по объяснению Прозоровского, означает укор, либо намекает на какой-нибудь случай из его жизни, казавшийся его современникам, похожим на какой-нибудь случай из жизни Всеслава». Такою же неопределенностью отличается и объяснение «закладания ушей» новым Владимиром. Оказывается, что этот Владимир Давидович помогал Всеволоду Ольговичу добыть Киев и потом, отступившись от Ольговичей, держал сторону Всеволода, женился на Всеволодовне, изъявлял покорность Юрию Владимировичу и потерял жизнь, помогая последнему. Это-то равнодушие его к преданиям рода Ольговичей и есть затыкание ушей против давнишнего Полоцкого звона, отозвавшегося некогда на Киевскую смуту; тут – будто бы ощутительный намек на княжение Юрия в Киеве. Но то и другое объяснение и «слышания звона и закладания ушей», очевидно, оказываются более искусственными и более натянутыми, чем толкования всех предшествовавших комментаторов. Ради подобных объяснений мы никак не можем жертвовать дошедшим до нас текстом и мириться с подобными перестановками.

Впрочем сам г. Прозоровский, отрывая указания на Ярослава и Владимира от своего места и приставляя их к Полоцкому звону заметил, что подобная приставка, получая внешнюю связь с предыдущим, не вяжется с последующим и ставит особняком дальнейшие предложения: аще и вѣща душа въ друзѣ тѣлѣ, нъ часто бѣды страдаше. Тому вѣщей Боянъ и пръвое смысленый рече: ни хытру, ни горазду суда Божіа не минути. Но это ни мало не стеснило г. Прозоровского и повело его лишь к новой перестановке: он стал отыскивать то место в поэме, куда бы можно было перенесть оказывавшиеся особняком указанные предложения. И вот он рассуждает: «вещая душа должна быть в душе такого лица, которое подверглось суду Божию; на конечную же судьбу Всеслава в поэме не указывается, между тем о Борисе Вячеславиче поэма прямо говорит, что его «слава на суд приведе». Поэтому, заключает он, выше отмеченные предложения относятся к Борису Вячеславичу. По-видимому, она дополняет сказание о Борисовой смерти, почему удобным представляется перенести ее к этому сказанию. Чрез такую перестановку все начало поэмы будто бы значительно выигрывает, пополняясь кстати сказанною заметкою».⁷⁰

Но руководясь при своей перестановке сходством выражения «суд» встречающегося в сказании о Всеславе и сказании о Борисе – г. Прозоровский не заметил разности их нравственных обликов и в предложениях, обращая внимание на сходство сказуемых и дополнений, опустил из виду разность подлежащих. Отняв своей перестановкой от Всеслава вещую душу, которую рисуют нам не только «Слово», но и Летопись, он усвоил ее Борису Вячеславичу, вещих дел которого не знает история. Слава или похвальба Бориса не имеет ничего общего с вещею душею.

Есть в «Слове» еще два места, будто бы требующие, по мнению г. Прозоровского, также перестановки. В Пушкинском тексте по отношению к Роману Волынскому читаем: «высоко плаваеши на дѣло въ буести, яко соколъ на вѣтрехъ ширяяся, хотя птицю въ буйствѣ одолѣти», слова весьма выразительные для характеристики Романа известного в истории своими широкими политическими замыслами. Не так понял их г. Прозоровский. «Не к Роману и Мстиславу или к другому кому из удельных князей, говорит он, а разве только к Всеволоду, великому князю Суздальскому относятся эти слова.»⁷¹

Почему это они относятся именно к нему, г. Прозоровский не объясняет, но мы зная, что Суздальский Всеволод был князь практический, положительный, хозяин северной крестьянской Руси, находим вышеуказанные слова в отношении к нему наименее всего уместными и поэтому подобную перестановку считаем более произвольною, чем основательною.

Далее, после похвалы оружию Романа и Мстислава в Пушкинском тексте читаем: «Нъ уже княже Игорю, утрпе солнцю свѣтъ, а древо не бологомъ листвіе срони: по Рсіи, по Сули гради подѣлиша; А Игорева храбраго плъку, не крѣсити. «По духу изложения, рассуждает г. Прозоровский, вставка эта будто бы подходит к тому месту поэмы, где описывается впечатление, произведенное слухом о гибели Игорева ополчения. В начале этого места находится тоже печальное причитание. А Игорева храбраго плъку, не крѣсити. Весьма прилично будто бы и окончить это место тем же причитанием.⁷² «Если для подобных перестановок признать достаточным «дух изложения» усматриваемый комментатором, то указ уже не писан, где положить конец подобным перестановкам. По нашему мнению «дух изложения» наименее всего позволяет указанным словам стоять после плача жен друженников, куда переставил их г. Прозоровский.

Таким образом Пушкинский текст «Слова» в издании г. Прозоровского принял следующий вид:

Почнемъ же, братіе, повѣсть сію отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря, иже истягну умь крѣпостію своею и поостри сердца своего мужествомъ, наплънився ратнаго духа, наведе своя храбрыя плъкы на землю Половецькую за землю Руськую.

Были вѣчи Трояни, минула лѣта Ярославля, были плъци Олговы, Ольга Святьславлича. Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше и стрѣлы по земли сѣяше. Ступаетъ въ златъ стремень въ градѣ Тьмутороканѣ. Бориса же Вячеславличя слава на судъ приведе и на капину зелену паполому постла, за обиду Олгову, храбра и млада князя. Аще и вѣща душа въ друзѣ тѣлѣ, нъ часто бѣды страдаше. Тому вѣщій Боянъ и пръвое припѣвку смысленый рече: «Ни хытру, ни горазду, ни птицю горазду суда Божія не минути». Съ тоя же капины Святополкъ полелѣя отца своего междю угорьскими иноходьцы ко святой Софіи къ Кіеву. – Тогда при Олзѣ Гориславличи сѣяшется и растяшеть усобицами: погибашеть жизнь Даждьбожа внука въ княжихъ крамолахъ, вѣци человѣкомъ скратишась. Тогда по Русской земли рѣтко ратаевѣ кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупіа себѣ дѣляче, а галици свою рѣчь говорахуть, хотять полетѣти на уедіе. То было въ рати и въ ты плъкы. А сицевои рати не слышано.

На седьмомъ вѣцѣ Трояни връже Всеславъ жребій о дѣвицю себѣ любу. Тъй клюками подпръся о кони и скочи къ граду Кыеву и дотчеся стружіемъ злата стола Кіевскаго. Скочи отъ нихъ лютымъ звѣремъ въ плъночи изъ Бѣлаграда, обѣсися синѣ мъглѣ. Утръ же воззпи стрикусы, оттвори врата Новуграду, разшибе славу Ярославу, скочи влъкомъ до Немиги съ Дудутокъ. На Немизѣ снопы стелють головами, молотять чѣпы харалужными, на тоцѣ животъ кладутъ, вѣютъ душу изъ тѣла. Немизѣ кровави брезѣ не болотомъ бяхуть посѣяни, посѣяни костьми Рускихъ сыновъ. ‒ Всеславъ князь людямъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше: изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше. Тому въ Полотскѣ позвониша заутреню рано у святыя Соѳеи въ колоколы, а онъ въ Кыевѣ звонъ слыша. Тоже звонъ слыша давный великый Ярославъ сынъ Всеволожь. А Владиміръ по вся утра уши закладаше въ Черниговѣ.

Уже бо Сула не течетъ сребряными струями къ граду Переяславлю, и Двина болотомъ течетъ онымъ грознымъ Полочаномъ подъ кликомъ поганыхъ. Единъ же Изяславъ, сынъ Васильковъ, позвони своими острыми мечи о шеломы Литовскія, притрепа славу дѣду своему Всеславу, а самъ подъ чрлеными щиты на кровавѣ травѣ притрепанъ Литовьскыми мечи. И схоти ю на кровать и рекъ: «дружину твою, княже, птиць крилы пріодѣ, а звѣри кровь полизаша». Не бысь ту брата Брячислава, ни другаго Всеволода, единъ же изрони жемчюжну душу изъ храбра тѣла чресъ злато ожерелье. Унылы голоси, пониче веселіе, трубы трубять Городеньскіи: «Ярославе, и вси внуце Всеславли! уже понизить стязи свои, вонзить свои мечи вережени! Уже бо выскочисте изъ дѣдней славѣ: вы бо своими крамолами начасте наводити поганыя на землю Русскую, на жизнь Всеславлю». Которое бо бѣше насиліе оть земли Половецкыи!

О, стонати Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвых князей! Того стараго Владиміра нельзѣ бѣ пригвоздити къ горамъ Киевскимъ; сего бо нынѣ сташа стязи Рюриковы, а друзіи Давыдовы. Нъ роги нося имъ хоботы пашутъ, копія поютъ на Дунаи.

Тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце, и видѣ отъ него тьмою вся своя воя прикрыты......................................................

Жены Рускія въсплакашась, аркучи: «уже намъ своихъ милыхъ ладъ ни мыслію смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати». – Нъ уже князю Игорю утръпѣ солцю свѣтъ, а древо не бологомь листвіе срони. По Рси и по Сули гради подѣлиша. А Игорева храбраго плъку не крѣсити.

Великый княже Всеволоде! Не мыслію ти прелетѣти издалеча отня злата стола поблюсти. Ты бо можеши Волгу веслы роскропити, а Донъ шеломы выльяти. Аже бы ты былъ, то была бы чага по ногатѣ, а кощей по резанѣ. Ты бо можеши по суху живыми шереширы стрѣляти, удалыми сыны Глѣбовы. Высоко плаваеши на дѣло въ буести, яко соколь на вѣтрехъ ширяяся, хотя птицю въ буйствѣ одолѣти. Донъ ти, княже, кличетъ и зоветь князи на побѣду!»⁷³

От сделанных перестановок, по словам г. Прозоровского, выигрывает не только внешний склад «Слова», но и его внутренняя сторона, не имевшая прежде нравственной цельности: течение мыслей становится логически последовательным, поэтические вдохновения перестают быть миражем, а общий идеал поэмы представляется во всей своей полноте и цельности». Так кажется самому г. Прозоровскому. Но одно при этом несомненно: перестановки его не оправдываются достаточными основаниями и разрушают основную форму – свитие Старых Словес с новыми былями там, где то требовалось творческою мыслию автора. Сам г. Прозоровский, решившийся все словеса о старом времени соединить во едино и поставить пред началом рассказа о самом походе Игоря, не нашел возможным довесть до конца своей задачи и старое сказание о Ростиславе не мог оторвать от беседы Игоря с Донцем и должен был оставить там, где стоит оно в Пушкинском тексте.

С другой стороны – подысканных им Черниговских князей ХII века Ярослава и Владимира Давыдовича, современников Игоря, вынужден был приставить к сказанию о Всеславе, т. е. к эпохе XI века. Это всего лучше доказывает, что план «Слова» совсем не тот, какой придал ему г. Прозоровский. Автор поэмы совсем не имел в виду толковать сначала о старом времени, а потом перейти к рассказам о времени новом, как было бы стройнее и логичнее, по мнению г. Прозоровского, а лишь свивал эти сказания, где то требовалось его творческою мыслию.

При более подробном пересмотре «Слова», замечает г. Прозоровский, нашлись бы может быть и другие места требующие перестановки; но я предоставляю другим исследователям окончательное восстановление «Слова».

Но если г. Прозоровский не решился слишком много делать перестановок и предоставил другим исследователям восстановление «Слова», то г. Андреевский, не зная уже никакой меры и удержу, задался задачей совершить «окончательное восстановление «Слова» в том же направлении».

Выше мы указали как побуждение, так и приемы, которыми он руководился в этой работе. Здесь же мы позволяем себе представить пространный образец восстановленного им текста, чтобы читатель мог видеть, к чему ведет путь проложенный воззрением на «Слово» г-на Потебни.

(У)не(и)лѣп^леи ны б(уд)яшетъ братіе, начати (пѣснь

отъ нынешнихъ) повѣстий,

(а не) старыми словеси (бояни),

пѣ^створца стараго времени троꙗня, ярославля

(и) ольгова, сына святъславля.

Начати же ся тъй песни

(по дѣломъ и) по былинамъ сего времени,

а не по замышленію бояню, (гораздна гудца въ киевѣ).

Боянъ бо вѣщій аще кому хотяше пѣснѣ творити,

то растекашется помысло^м

(бꙋсым горностаемъ) по древу,

сѣрымъ волком по земли,

шизымъ орломъ подъ облакы.

Тогда пущашетъ і҃ (не)трудныхъ соколовъ

на стадо лебедей:

который преди дотечаше, та живая пѣ^с пояше.

Боянъ же, братіе, не і҃ (не)трудныхъ соколовъ

на стадо лебедей пущаше,

нъ своя (горазныя) пръсты

на (златыя?) вѣщіа струны въскладаше;

они же сами славу рокотаху

старымъ княземь, а потомъ – молодымъ:

старому ярославу, храброму мстиславу,

иже зарѣза редедю предъ полки косожьскыми,

красному романови святъславличю.

Почнемъ же, братіе, повѣсть сію

(не) отъ стараго владимера о^т нынѣшняго игоря,

иже, встягну^в умъ^м

и поостри^в сердца своего мужествомъ

(и) наполнился ратнаго духа,

на землю половецькую за землю руськую.

О бояне, соловію старого времени!

Абы ты сіа полны ущекоталъ,

извива^л ся бы (?) сего времени!

Скача помысло^м (горностаемъ) по древу,

летая орломъ подъ облакы,

рища (волкомъ по земли), въ тропу трояню,

въспѣти было, вѣщей бояне, велесовъ внуче,

пѣ^с игореви, храброму святъславличю,

(слову)того (?) олга внуку:

­­­­­­­­­­­­­­­­

Стоятъ стязи за сол^ною, конець поля половецкого:

чрълень стягъ, чръвлена хорюговь,

зъла^т чолка, сребрено строужіе;

комони ржутъ въ путивлѣ (?);

игорь ждетъ (изъ) курьска мила брата всеволода.

И ре^ч ему буй туръ всеволодъ:

«Одинъ братъ, одинъ свѣтъ свѣтлый ты, игорю:

оба есвѣ святъславличя!

Сѣдлай, брате бръзыи комони,

а мои ти готови–осѣдлани, – у на^юпереди,

а мои ти куряни свѣдоми къмети:

подъ трубами (?) повити, по се^дломъ възлѣлѣяни,

конець котла въскръмлени;

(на) пути (?) (хлъми) им вѣдоми, яругы имь знаеми».

Тогда игорь вьзрѣ на вся своя воя

и (не)видѣ отъ него (?) тьмою прикрыты (?)

и ре игорь къ дружинѣ своей:

А всядемъ, братіе, на своя бръзыя комони

да позримъ синего дону!

Хощу бо, рече, съ вами, русици, главу свою приложити,

а любо испити шеломомь дону!”

Тогда въступи игорь князь въ златъ стремень

и поѣха по чистому полю.

Нощь, стану^вши тьмою, ему путь заступаше,

грозою птичь убуди(ся) свистъ,

звѣрин въста зви^здъ по яругамъ.

Опала копіе приломити князю умъ похапи,

и жалость искусити дону великаго

солнце ему знаменіе заступи.

Игорь къ дону вои ведетъ.

О руская земле, уже за шоломянемъ еси!

Олговичи, храбрый князи, доспѣли на брань:

луци у нихъ напряжени, тули отворени,

стрѣлы изъострени.

Сʻ заранія въ пя^ткъ потопташа

поганыя великыя полки половецкыя,

звонячи въ прадѣднюю славу.

Кликну земля, въсу^тну море, въшумѣ трава:

вежи (в)ся половецкіи подвизашася;

крычатъ телѣгы, рци лебеди стадѣ роспущени.

(Ци) не буря галици занесе чрезъ поля широкая,

чили соколы (?) бѣжать к дону великому?

Половци неготовами дорогами

побѣгоша къ дону великому,

а храбріи русици (широкая) поля преградиша

и рассоушѧ^с стрѣлами по полю

и помчаша на чръленыя щиты

красныя дѣвкы половецкыя,

а съ ними злато (и сребро) и паволокы

и драгая оксамиты (с) оръны^блами

и всякими узорочьи половецкыми,

а япончицами и кожухи

и тъщими тѣлы поганыхъ тлъковинъ

начата мости мостити по (потокомъ

и) болотомъ и грязивымъ мѣстомъ.

О далече зайде соколъ на своею нетрудною крилцю,

птиць бья м^порю!

Долго свѣтъ мрькнетъ,

зарь мгла^х запала, ночь поля покрыла,

щекотъ славій успе, говоръ галичь убуди(ся).

Дремлеть въ полѣ полунощы

ольгово хороброе гнѣздо;

(не)далече бѣды залѣтѣло;

уже бо его пасеть птиць,

со^т оби^мо волци гроз^но въсо^ржать.

Другаго дни, велми рано,

се вѣтри, стрибожи внуци, вѣютъ съ моря,

черныя туча свѣтъ посѣнꙗютъ,

(изъ нихъ же) идуть кровавыя зори,

а въ нихъ трепещуть си^лніи молніи:

быти грому великому,

итти дождю стрѣлами съ дону великого

на храбрыя полки игоревы;

(ту ся стрѣламъ...), ту ся копіемъ приламати,

ту ся мечемъ потручати о шеломы половецкыя

въ полѣ незнаемѣ, среди земли половецкыи.

Половци идутъ отъ дона и отъ моря (?)

и отъ всѣхъ странъ рускыя полки ос^тупиша:

(море) тоутнетъ грознымъ кликомъ поганыхъ,

земля о^тязи глагощетъ

рѣкы мутно текутъ, пороси поля прикрывають,

хотять прикрыти тьмою д҃ солнца.

Съ зараніа до вечера, съ вечера до свѣта

летять стрелы каленыя, трещать копіа,

гримлють о шеломы мечи харалужныя.

Яръ туре всеволоде!

(Немало ти величія):

стоиши бо на^нрои,

прыщеши на вои стрелами калеными,

(..............копіи),

гремлеши о шеломы мечи харалоужными,

своимъ златымъ шеломомъ посвѣчивая,

кая р^заны братни,

забывъ^т чи^н дорога живота и отня злата стола

и сво(е)я милыя хоти, красныя глѣбовны;

свѣчая и обычая (и река): Братіе и дружино!

Луце сьде бы^т потяту, неже полонену!

Не твоꙗ ли храбрая дружина рѣваютъ, аки тури,

о^п тебе, яръ туре всеволоде!

Камо туръ поскачаше,

(тамо) черна земля ископытьми

костьми была посѣяна, а кровію польяна;

тамо лежать поскепаны

поганыя головы половецкыя;

(тамо?) орли клектомъ на кости звѣри зовутъ,

лисици брешутъ.

Что ми шумить, что ми звенить рано, предъ зорями?

Игорь полкы (из)даве^чя^м заворочаеть,

(а) дѣти бѣсови (съ) кликомъ поля прегородиша,

а самого опуташа въ путины желѣзны;

жаль бѣ ему мила брата всеволода.

Бишася день, биша^с другый

третьяго дни, по^плуднію, падоша стязи игоревы

на рѣцѣ на каялѣ, у дону великого.

Темно бе г҃ день:

два бо солнца померкоста,

оба багряная стлъпа погасоста

на брезѣ синему морю

и въ (сине) морѣ погрузиста(ся),

и (два) молодая мѣсяца: (Игоревичь Владиміръ

и) Олеговичь Святъславъ,

синимъ (моремь) ся поволокоста.

Ту ся брата разлучиста на брезѣ быстрой каялы,

ту кроваваго вина не доста, ту гос^т изыдоша,

ту пиръ докончаша храбріи русичи:

сваты (горазно) попоиша

а сами подъ чрълеными щиты, на кровавѣ травѣ

полегоша за землю рускую.

(Не) трубы трубятъ –

ярославна рано плачетъ въ новѣградѣ, на заградьи,

а ркучи: „О вѣтрѣ вѣтри^чю!

Мало ли ти бяшеть го^рю^пдъ облакы, вѣяти:

чему, господине, носилъ на сѣ^б еси

хиновьскыя стрѣлкы на моея лады вои;

чему, господине, с ногу лютѣ мычючи,

ꙗко былію тое воселіе развѣя (я)!“

„(0) свѣтлое и тресвѣтлое солнце!

Всѣм тепло и красно еси в пламянѣ ротѣ!

чему, господине, простре (съ горы) горячюю свою лучю

на (моеи) ладѣ вои;

(чему, господине,) въ полѣ безводнѣ

жаждею имь (?) (мучачи),

т^сугою имъ (рукы) съпряже (уста) затче,

(очи съ)лучи (и уши съ)тули!“

Жены рускыя (рано) въсплакаша^с

(нову городу на загородьи), а ркучи:

„Уже намь своихъ милыхъ ладъ ни мыслію смыслити

ни думою сдумати, ни сочима съглядати,

а игореви храброго полку не кресити! “

О днепре (днеприцю, словуто) словутицю!

(Не мало ти величія):

ты пот^рилъ еси каменныя г^поры,

лелѣючи корабли на синѣ морѣ;

ты лелѣялъ еси на себѣ святославли насады

сквозѣ землю половецкую, до луку кобякова.

Ту греци и венедици, ту нѣмци готьскыя и морава

поютъ славу святъславу,

(иже) наступи (съ) своими сильными полкы

на землю половецкую,

притопта хлъми и яругы,

в’змути рѣкы и озеры, иссуши потокы и болота,

каютъ князя игоря,

иже погроуѕи жиръ вꙋстнѣ каялы, рѣкы половецкыя,

рускаго зла^к насыти^вша^с,

(яко?) рѣка стугна,

(иже) уношу князю Ростиславу затбо^ри^д.

(Не) ко^кшꙗ рано кычеть –

плачется мати ростиславля

по уноши князи ростиславе:

„Нетаколи (?), рече, худу (свою) старую имѣя(ше):

(чему), пожръши чужи ручеи^ши стругы,

рострен^ва усту прь^стемнѣ днѣ!“

Уныша цвѣты жалобою,

а древо с^тугою къ земли преклонило^сꙗ.

Были вѣчи трояни, минула лѣта ярославля,

были во^рцы олговы, ольга святъславлича.

Той бо олегъ (в)ступае^штъ въ златъ стремень

въ градѣ тьмутороканѣ,

(хотя) поискати града чернигова, отня стола злата,

(копіемъ) копаше и стрѣлы по земли сѣяше,

а владиміръ, во^нукъ ярославль, сынъ всеволожъ,

со^тя^вура^т, уц^ли мечемь завла^чше въ черниговѣ.

Бориса же вячеславлича

слава на судъ приведе за обиду олгову

и на березѣ ка^зниноу храбра и млада князя,

ꙗко^слому зелену, постла.

Съ тоя же каялы святополкъ повелѣя отца своего

междю угорьскими иноходьцы

ко святѣй софіи, къ кіеву.

То было въ ты рати и въ ты полкы (и въ ты) усобіцѣ;

помя^ншетъ бо(янъ) речь первыхъ временъ:

„ни хытру клюками, ни горазду смысленыи

суда божіа не минути!”,

а сицеи рати не слышано:

ту (?) бо игорь князь высѣде изъ сѣ^дла злата,

а въсѣ^дло кощіево.

Уныша г(олоси), а веселіе пониче.

Спрашивается, читая подобный текст, можно ли подумать, что имеешь дело с тем высоко-поэтическим и художественным творением, которое называется «Словом о полку Игореве». При подобном направлении дальнейших над ним работ, литературе его грозит опасность переполниться таким мусором, которого не в силах будет расчистить ни один исследователь.