I. Слово о Полку Игореве в его целом и частях

Необходимость изложения «Слова» в его целом и частях. Состав «Слова» Вступление. Часть первая: Описание похода Игорева и взгляд на бедствия им вызванные. 1. Поход Игорев. Частнейшие картины: а) Характеристика Игоря, б) Характеристика Всеволода – главных героев похода, в) Переполох в земле Половецкой, вызванный походом Игоря, г) Изображение неминуемой опасности, угрожающей Русским героям. д) Первая удачная стычка, е) Бой 2-й. ж) Бой 3-й в сравнении с ратями старого времени, в особенности же с боем на Нежатиной ниве. 2. Взгляд на бедствия Русской земли и их причины. Частнейшие картины: а) Дева обида, как разжигательница княжих усобиц. б) Карина и Желя, как виновницы плачей и с сетований Русской земли. Переход ко 2-й части «Слова»: сопоставление похода Игоря с предшествовавшим ему походом Святослава на тех же Половцев. Часть вторая: Сон Святослава и его золотое слово. 1. Сон Святослава: а) Частнейшие картины: его видения и б) толкование их боярами. 2. Золотое слово: а) Упреки Святослава, обращенные к Игорю и Всеволоду. б) Воззвания к князьям о помощи. Переход к третьей части «Слова»: Суд Божий в судьбе славного Всеслава и беспомощность нынешней Руси вследствие распадения центра «на горах Киевских». Часть третья: Плач Ярославны и спасение Игоря. 1) Плач Ярославны: Частнейшие картины: а) моление к ветру; б) моление к Днепру; в) моление к солнцу. 2. Спасение Игоря – как последствие ее молитвы. Частнейшие картины: г) Торжество Игоря. а) Досада ханов. б) Веселие Русской земли. Заключение или славословие.

Прежде чем приступим к критическому изучению дошедшего до нас текста «Слова» считаем нужным изложить здесь памятник в его целом и частях. Сделать это тем необходимее, что «Слово» слишком глубоко по своему смыслу и в высшей степени художественно по своей образности. Это то же, что живописная картина гениального художника: чем больше ее изучаешь, тем больше ею пленяешься. Где является недостаток понимания, там не достает лишь достаточного изучения. Общий план «Слова» для всякого заметен, но связь частнейших мыслей от внимания часто ускользает и мало сознается. Прелесть художественных образов чувствуется, но полной ясности своей не достигает. Все существующие переводы крайне бесцветны; все комментарии бесхарактерны. Первые слишком стирают поэтические образы и ослабляют силу выражаемых мыслей; последние больше представляют лексикологический характер. Предлагаемое нами изложение «Слова» в его целом и частях имеет задачей облегчить для читателя разумение этого гениального и глубокого творческого произведения киевской Руси. Такое изложение лучше всего покажет нам и то, действительно ли дошедший до нас текст «Слова» так испорчен и искажен переписчиками, переплетчиками и издателями, как нам говорят о том современные его исследователи. Предположения в тексте пропусков, вставок, глосс, едва ли не более всего обусловлены именно недостатком понимания «Слова» в его целом и частях. Такие гадания свидетельствуют лишь о том, как не далеко еще ушла наша ученая литература в художественном его разумении.

Основания для такого или другого чтения, такого или другого понимания темных и неисправных мест «Слова» предлагаются нами в дальнейших главах нашего исследования. В настоящем же разборе мы будем иметь дело главным образом лишь с построением и формою Игоревой песни.

Слово о полку Игореве есть художественный и поэтический памятник, в котором вслед за «Вступлением» живо рисуются три главных картины, относящиеся к походу Игоря, изображенные в частнейших очертаниях, не в последовательной преемственности фактов, но по их внутреннему и идеальному соотношению, по начертанному плану, по песненному замышлению. Эти картины могут быть названы основными частями Игоревой песни и суть следующие: I. Самый поход Игоря с его последствиями. II. Сон Святослава и его золотое слово. III. Плач Ярославны и спасение Игоря. Заключение или славословие.

Своим вступлением автор освещает построение своею творения, самый склад его и поэтический характер. Автор называет свое творение песнию (начати же ся той песни), точно так, как песнию же называет он и старые словеса Бояна (аще хотяше кому песнь творитя). Этим дает он заметить, что его «Слово» по своей песенной форме есть творение одного рода с старыми словесами и что его песнь но былинам, так сказать, соткана на основе Боянова песнетворчества. Он желал бы начать свое «Слово о походе Игоря» по образцу «Старых Словес» по-Бояновски, ширью-далью героической:

Или не так, как начинались

Словеса – песни старинные,

Начать нам, братья, подобало б

Рассказы стра́дны – боевые

О походе князя Игоря,

Святославича Игоря.

Но автор чувствует себя как бы бессильным стоять на высоте поэзии старого времени и находит себя вынужденным следовать требованиям повествования своей литературной эпохи и начать свою песнь с положительной действительности, прямо с исторических фактов, по былям сего времени:

Но быть той песни – начинаться

По деяниям сего времени,

А не по розмыслу Боянову.

Песнетворчество Бояна уносилось в века древние и к деяниям отдаленным; оно захватывало слишком широкое поле событий и времен и при этом умело овладевать их необъятным содержанием, подчиняя их замышлению, плану, идеальному распорядку. Существенными чертами Бояновского песнетворчества были именно широкие полеты фантазии, быстрые переходы от одного момента действия к другому, идеальная стройность их расположения. Это песнетворчество было не обычное, не человеческое, вдохновенное:

Ведь если да вещий Боян

Хотел кому песнь творить,

То фантазия носилась,

Што есть белка по лесу,¹

Словно волк серый по земле.

Будто сизый орел по поднебесью:

Он знал ведь, как поскажут.

Междуусобья времен древних.

Таковы были «Старыя Словеса», таково было замышление Бояново. При этом песнопения его сопровождались еще струнной игрой – и эта игра была также дивная, чарующая, вдохновенная.

Да ктомуж² пускал Боян

Десять соколо́в на стадо лебедей;

Какую догонять,³

Та прежде песню запевала

Или старому Ярославу,

Или храброму Мстиславу

Иль прекрасному Роману Святославичу.

Но то, братья, не десять соколов

Пускал Боян на стадо лебедей,

Но вещие персты свои

Клал он на струны живые,

И те сами славу князьям выговаривали.

Вещий Боян обладал не обычною, сверхъестественною силою творчества, а потому не удивительно, если и персты его, извлекавшие из гуслей столь же чудесные, чарующие звуки, называются «вещими». Струны, под его вещими перстами, сами славу князьям выговаривали, словно речью живою, и потому не удивительно, если и они называются «живыми».

Итак, автор замыслил создать такое же «Слово о походе Игоря» как и «Старые Словеса», такую же песнь, какие творил Боян, по замышлению, по идеальному распорядку явлений, но тогда как Бояново замышление не имело пределов; не стеснялось ни временем, ни пространством, растекалось во всю ширь фантазии, его собственная песнь, в силу новых требований повествования, должна сдерживаться действительным содержанием, обусловливаться историческим фактом. Таким образом его «Слово» быв соткано на основе «Старых Словес» должно уступить им в области творческого материала, в широте творческих приемов, в качестве творческих созданий, подчиняясь новым требованиям исторического повествования. В этом именно смысле, автор в самом начале наименовав «Слово» свое песнию затем, переходя к самому повествованию, называет его уже повестию. «Начнем же, говорит, повесть сию».

Характеризуя песнетворчество Бояново, автор указал эпоху, когда создавались эти художественные «Старые Словеса». Песни Бояна, по словам его, относились ко временам старого Ярослава. Переходя к изложению своей повести о походе Игоря или же песни по былинам сего времени, он отметил и то, когда именно начиналась эта новая эпоха строго-исторического повествования, которому должна была подчиниться и самая поэзия. Почнем же повесть сию, говорит он, от стараго Владимира до нынешняго Игоря. Вот где предел окончания «Старых украшающих Словес»; вот где грань, с которой начинаются песни по былям, а не по замышлению Бояна; вот та область литературной новой эпохи, к которой относится «повесть сия», песнь по былинам сего времени.

Поведем же наш рассказ, заканчивает автор свое «введение к Игоревой песни, не так как рассказывали от старого Ярослава, не по замышлениям Бояновым, но так, как повествуют от старого Владимира, по деяниям сего времени, до нынешнего Игоря. Творческая мысль автора как бы носится на пространстве двух литературных эпох и утверждается в намерении следовать требованиям современного повествования. Имя Владимира Мономаха является здесь именно как грань, разделяющая два литературных направления и как символ требований новой литературной эпохи, ограничивающих простор творческой фантазии, но за то более отвечающих исторической действительности.

Итак, начнем мы эту повесть

От старого Владимира⁴

До нынешнего Игоря.

Отмечая новую эпоху исторической поэзии, характеру которой автор намерен следовать, он не теряет из виду в своем повествовании и других исторических событий этой эпохи от старого Владимира до нынешнего Игоря. Состав «Слова» дает достаточно заметить, что поход Игорев, составляющий главный предмет его песни по былинам, изображается в нем не как единичное и само в себе взятое явление, но как один из поучительнейших фактов в связи с целой указанной эпохой, имеющих в ней свой смысл и объяснение. Вот почему живописуя повесть сию, рассказывая о походе Игоря, он по местам вспоминает и Мономаха и его преемников, где то требовалось его творческим воображением, его замышлением, самою песню – по силе исторических фактов.

В первой части своего творения, автор во 1-х описывает самый поход Игоря и во 2-х излагает свой взгляд на вызванные им бедствия Русской земли.

Эта повесть или песнь по былинам, хотя и далека, по сознанию автора, от Бояновского замышления, обнимавшего полетом фантазии отдаленные века и события и художественно сочетавшего их в одной цельной песне, но как именно песнь, она также не могла быть чужда своего рода замышления, обдуманности плана и художественной идеализации, на сколько позволяли то были нынешнего времени, современные события и исторические деяния. Рассматривая повествование о самом походе Игоря, мы видим, что оно действительно таково в своем внутреннем, составе, Это совсем не летописный рассказ, не повесть в собственном смысле. Для автора имеют значение не дробности факта, не их преемственность и последовательность. Дружине, к которой обращено «Слово», подробности событий были известны. Автор, как художник, поэт, своим творческим воображением схватывает лишь главнейшие моменты действия и кратко и сильно живописует нравственные настроения действующих лиц, ни мало не стесняясь пространством и временем и не нарушая в существе самой сцены действия. В его песненном описании похода Игорева являются для вас лишь следующие, краткие, но художественные очертания: а) Характеристика Игоря и его героев. б) Характеристика брата Всеволода и его дружины, в) Переполох в земле Половецкой, вызванный их движением. г) Изображение неминуемой опасности угрожавшей Русским героям. д) Первая удачная стычка. е) Бой 2-й. ж) Бой 3-й и роковой в связи с ратями старого времени.

Указав на новую эпоху исторического повествования от Владимира до Игоря, автор тотчас же непосредственно приступает к предмету своего повествования. Как поэт, художник, он не касается никаких обстоятельств приготовления к походу, не входит ни в какие подробности и самого похода, известные нам из летописей, но прямо начинает с характеристики главного своего героя.

Не вдруг, конечно, Игорь решился на задуманное дело, не вдруг наполнился он храброго духа. Много дум и колебаний прежде пережил он в своем уме и сердце. Автор рисует нам его решимость прямо в последнем ее моменте. Воин, когда готов уже на бой, опоясывается и точит свое оружие – таково было и нравственное настроение Игоря в крайний момент его решимости: он опоясал ум крепостию своею и сердце свое наточил мужеством. Опоясать ум – значить утвердиться в своей мысли, решиться на что-нибудь окончательно, без дальнейших колебаний, бесповоротно. Наточить сердце мужеством – значить сделать его острым, чувствительным к воинской мысли, заставить его горьма гореть геройским духом.

Он (этот самый Игорь)

И ум стянул крепостию своею

И сердце свое наострил мужеством.⁵

Изобразив таким образом его решимость, автор прямо ставит его на землю Половецкую, в самую критическую и страшную минуту, пред знамением солнца, когда само небо заставляет его воротиться.

Наполнившись ратного духа

Ввел он полки свои

В землю Половецкую,

Ради земли Русской.

И воззрел тогда⁶ Игорь на светлое солнце

И видит: все его вои тьмою покрыты.

Всюду и всегда солнечные затмения производили на людей подавляющее впечатление: при виде его герои смущались духом, поникали головами и говорили: «се не добро знамение се».

Но не таков был Игорь: не о том думал он в эту страшную минуту, чтобы воротиться. Смерть, лишь бы не плен, вот что предлагает он своим боярам в эту минуту и зовет их вместе с собою «позреть синяго Дона».

И сказал тут Игорь

Дружине своей:

Братья и дружино!

Кажись, лучше изрублену быть,

Чем быть в полону;

Ну, так сядем же братья,

На бо́рзых коне́й,

Да на синий мы Дон поглядим.

Автор входит затем в самую душу своего героя и разъясняет его нравственное отношение к этому зловещему знамению. Затмение солнца лишь разожгло его воинственный дух и он не мог, не в силах был подавить в себе геройского рвения. Пыл сердца возобладал над его разумом и порыв, угнетавший его душу, заставил его пренебречь солнечным затмением.

В князе ум охватило

Геройское рвение,

И знамения место в нем заступило

Тоснение:⁷

Испробовать великого Дона.

И это рвение и это тоснение автор тотчас затем выражает собственными словами Игоря:

Хочу, говорит, переломить копье свое

О край поля Половецкого,

Хочу или сложить свою голову,

Или же шлемом напиться из Дона.

Пред образом такого героизма, которого не могло сдержать самое небо, автор как бы изнемогает в своем творчестве и невольно обращается за вдохновением к Бояну, приглашая его, как соловья старого времени, воспеть эти полки, пользуясь садом своей фантазии, высотою полетов своего ума, сочетая в одной цельной песне события той и другой эпохи.

О, Бояне, соловей да ты старого времени!

Тебе бы воспеть полки эти

Порхая, о соловей, по саду фантазии,⁸

Умом летая по поднебесью,

Свивая славою обе половины сего времени.

Вдохновляясь таким образом творчеством Бояна, автор делает пробы подобного ему песнопения во славу полков Игоревых:

Мчась тропою Трояна,

Чрез поля на горы

Петь было песнь Игорю – его внуку:

Не соколо́в занесла буря,

Чрез поля широкие;

Стада галичьи бежат⁹

К Дону великому.

Или не запеть ли было так,

Вещий Бояне, внук Велесов:

Кони ржут за Сулою,

Звенит слава в Киеве,

Трубы трубят в Новгороде,

Такова характеристика первого и главного героя «Слова» Игоря. В лице его автор рисует и дух его полков. В его творческом духе неустрашимость князя как бы переливалась в его дружину.¹⁰

Воспрославив героизм Игоря, певец в своей творческой мысли (переходит к характеристике другого главного своего героя, брата Игорева, Всеволода. Это был столь же отважный герой, как и сам Игорь; это был, по словам его, настоящий «буй–тур». Как творец-художник, автор свободно пользуется для характеристики его совершенно другим моментом действия. Переход в высшей степени оригинальный и неожиданный. После второй попытки воспеть Игоря размером Бояновского песнопения, автор такими же стихами продолжает:

Стоят стяги в Путивле

Игорь ждет милого брата Всеволода.

Т. е. сын готов; отец дожидается своего брата и сказал ему брат.

За этими краткими выражениями стоит целый ряд сложных событий, кои проносятся в творческом духе автора, как факты, известные его братии, к которой обращено «Слово» и он, в силу своего замышления, останавливается лишь на том моменте, в котором наиболее разительно сказалось геройское распаление этого «буй–тура».

Это был момент, когда при сборах в поход, Всеволод возбуждал Игоря к задуманному им воинскому предприятию. При этом автор характеризует его, как и самого Игоря, собственными его словами:

И сказал ему буй–тур Всеволод:

Один ты у меня брат,

Один свет светлый,

Мы оба с тобой Святославичи;

Седлай же, брат, своих бо́рзых коней

А мои впереди у Курска оседланы.¹¹

Заметим, что в этих словах сказывается и взгляд автора на своих героев: Игорь для него свет светлый и оба брата высоко благородные, храбрые люди.

Возбуждая в Игоре сознание достоинства своего происхождения и чувство геройской чести, Всеволод разжигал его при этом успехом задуманного предприятия, указывая на свою Курскую, отважную и опытную конницу. Ведь ты знаешь, говорил он ему, на мою дружину смело можно положиться; мои Куряне опытные всадники; с младенчества обучены они ратному делу. Трубные звуки были для них колыбельною песнию; тяжелые шлемы были их детской утехой; кусок хлеба с ранних лет доставался им острием меча; все им знакомо – и дороги и овраги; оружие у них всегда наготове; рыцарская честь и княжая слава – вот задача их жизни, для которой не знают они препятствий и не чуют устали: рыщут словно волки в степи, ища себе чести, а князю славы.

Куряне мои ведь – опытная конница;

Под трубами они пеле́наны

Под шеломами – взлелеяны,

О конец копья вскормлены.

Дороги им знакомы,

Овраги им известны;

Луки у них натянуты,

Тулы оттворены,

Сабли наточены;

Сами они рыщут,

Как волки в степи,

Ища себе чести и князю славы.

Изобразив характеры главных своих героев, в самые решительные моменты предпринятого похода, автор также быстро и неожиданно переходит к изображению переполоха в странах Половецких, возвращаясь к тому же солнечному затмению, которое останавливало Игоря при вступлении его в неприятельскую землю.

Вступил тогда Игорь

В стремя златое,

И поехал по чистой степи;

Солнце тьмою путь заступало.

Природа как бы отступилась от светлого Игоря и перешла на сторону его врагов. С затмением солнца вступили в свои права темные явления и нечистые силы. Ночь застонала – и птицы от страха проснулись в своих гнездах; звери завыли неистовым воем – и птицы слетелись в стада для самозащиты. До ныне в стенаниях ночи и звериных завываниях народ наш чует беснование нечистой силы, а птицами во всем «Слове» изображаются Половцы.

Ночь, стоная, страхом

Птиц разбудила;

Вой звериный

В стаи согнал¹².

Чудовищный див, словно леший, заревел во всю голову. Гул его, словно богатырский, несется во все концы Половецкой земли до самого моря. Он велит врагам прислушаться к этим ночным стонаниям, к этому воющему вереску диких зверей.

Див рычит над лесом,

Враждебной земле

Послушать велит

И Волге и Поморию и Посулию

И Сурожу и Корсуню,

И тебе, тмутараканская крепость¹³!

И вот, кочевники, словно испуганные птицы, выскакали из своих шалашей; – подобно им, от страху столпились в полчища для самозащиты, и стремглав, без оглядки, дорогой какой попало, бегут на встречу Русским полкам и едут на своих скрипящих, не смазанных арбах.

Половцы бегут

Дорогами неезжаными

К Великому Дону,

Скрыпят их телеги,

Словно лебеди распуганныя.

Очертив переполох в странах Половецких, автор рисует за тем роковую неминуемую опасность, которая ждет Игоря и его дружину на пути к тому же Дону, куда бегут и Половцы. Опасность эта олицетворена в предчувствиях хищных птиц и зверей сопровождающих его движение. Игорь идет все дальше и дальше с своими полками.

Игорь к Дону воев ведет.

И вот на пути их преследует злая судьбина. – В лесу и поле она им видится и слышится; над ними – парит она в поднебесье; пред ними – выскакивает из-под земли.

Хищная птица, чуя их гибель, гонится за ними и летит с дерева на дерево. И вперед не улетает, и позади не остается, и в сторону не ша́тится. Зорко наблюдает она за их движением, за каждым их шагом и тщательно бережет для себя свою добычу. Про запас она держит свои очи. Их страшные беды – ее сытость и пожива.

По дубью птица

Его бед дозирает¹⁴.

По сторонам дороги – слышится зловещий голос той же злой судьбины. Голодные волки, чуя добычу, от жадности воют диким воем. На крутых и высоких оврагах, разинув свои пасти и оскалив зубы, они своим диким концертом как бы разъяряются для своей жертвы. Дикая рознь визжащих голосов, на подобие свиста – рога или свирели, дерет по коже и раздирает душу. Чем пронзительнее этот свист, тем, значит, они жаднее и голоднее, тем страшнее и свирепее.

По оврагам волки

Навывают ужас¹⁵.

Кровожадные орлы вьются стаями по поднебесью и клегчут. С высот они острозрят и видят целые полки, идущие на убой. Они не только предчувствуют, что сами насытятся человеческими трупами, но своим клектанием дают знать голодным зверям, что кости для них готовы. Знает зверь и понимает это орлиное клектание.

Орлы клектом

На кости зверя зовут.

Из нор выскакали во множестве лисицы, и вот лают они на красные щиты, словно собаки. Это брехание их есть злое облание участи Русских полков и предвестник отчаянных воплей, имеющих быть от кровавого зрелища, столь же тяжелого для человеческого сердца, как красный цвет не выносим для глаз лисицы.

На красные лают

Лисицы щиты.

Обрисовав в таких ярких образах злую судьбу, ожидавшую полки Игоревы, автор следит в своем творческом духе за их дальнейшим движением. Вот перешли они уже вал Половецкий. Как бы в страхе за их участь, он невольно с глубоким сожалением вызывает:

О, Русские мужи!

Уже за шеломенем вы!

Уже на вражеской земле, далеко от родной стороны!

Здесь мы невольно останавливаемся и позволяем себе спросить читателя, удавалось ли ему когда-нибудь встречать в текущей литературе столь образную и кованую, столь краткую и вместе полную глубокого смысла художественную картину? Сила этих образов с поразительною краткостию выражения мыслей вполне и строго отвечают Греческому классическому стилю.

Описанию первой удачной стычки Русских с Половцами предшествует прекрасное описание ночи и раннего утра, когда Русские войска выстроились к бою.

Ночь была благоприятная: тихая и спокойная. Она шла своей обычной чередой.

Автор разделяет ночь на две половины и указывает крайние моменты той и другой.

Ночь смелькающаяся: она начинается постепенным угасанием света, смельканием, которое продолжается довольно долго. Момент которым кончается эта половина – потухание зари.

С угасанием последнего ее луча начинается глубокая ночь. Ночь эту автор называет мглою, т. е. густым непроглядным туманом, при котором ни зги становится не видно. Моменты – которыми определяется этот период – суть следующие:

С одной стороны умолкание соловья. С наступлением глубокой ночи он перестает петь и засыпает. А с другой – переклик галок: галки просыпаются еще до утренней зари и своим криком дают знать, что ночь кончилась и наступает уже раннее утро.

Долго ночь смелькает,¹⁶

Заря свет заронила,

Туман степи покрыл,

Уснуло пение соловья;

Говор галок пробудился¹⁷.

Такому объяснению вполне отвечают дальнейшие слова: на другой день весьма рано. Очевидно, выше было описание ночи, а не раннего утра, как думают другие исследователи.

Русские полки уставились в строй, выдвинув впереди себя красные щиты. Червленая, красная линия этих щитов как бы разделила степь на две половины.

Русаки широкие степи разгородили

Своими красными щитами,

Ища себе чести, а князю славы.

Рано по утру, в пятницу, они выступили в бой. Автор ни единым словом не касается затем самого боя, но лишь в восторге рисует триумфы одержанной ими победы. В этой первой стычке Русские наголову разбили врагов и, рассеявшись по степи, поймали много девок-красавиц, захватили много золота, шелковых и парчовых тканей, а остальные менее дорогие уборы, привески, епанчи, шубы и разные узорчатые принадлежности, не знали куда девать, и побросали на дороге, устилая ими болота и грязные места.

С из заранья в пятницу,

Потоптали они

Поганые полки Половецкие,

И, рассыпавшись по степи, как стрелы,

Красных девок Половецких умчали,

А с ними золота и паволок

И дорогих аксамитов.

Подвязками,¹⁸эпанчами и кожухами

Стали мосты мостить,

Половецким узорочьем всяким.

С особенною любовию автор остановился на описании победного знамени, доставшегося князю. Он обрисовал все составные его части и совершенно в классической форме усвояет ее победителю.

Красный стяг,

Белая хоругвь,

Красная чолка,

Серебряная рукоять –

Храброму Святославичу!

Одержав победу, Русские князья со своими дружинами не двинулись ни взад, ни вперед и, как гласит летопись, «облегоша ту».

Автор знает эту заночевку и чувствует ее роковое значение. Враг ловит птицу, пользуясь минутой ее беспечности. Таково же было значение и этой медлительности Русских князей на чужой, дальней стороне.

Дремлет в степи

Гнездо храброе Олега!

Восклицает он:

Далече оно залетало!

Но ликуя победу, он проникается духом, одушевлявшим его героев, которых враг не смел беспокоить в эту ночь. Соколы и особенно кречеты – самые страшные хищники птиц, но не суждено им обидеть гнезда Олегова; тем менее опасен был для него черный ворон:

Не было оно рождено для обиды¹⁹

Ни соколу ни кречету,

Ни тебе черный ворон,

Поганый Половчанин!

Кочевники обращены в бегство.

Гзак обжить серым волком,

А Кончак в след за ним гонится

К Дону Великому.

Образы этого боя автор видит в грозных явлениях природы, где готовится борьба света со тьмою. Эти явления для него – явления живые и потому он переживает их вместе с событиями. Как небесные знамения он непосредственно уясняет чертами действительности, так затем и самую действительность изображает чертами этих знамений.

аа) Знамения, уясняемые чертами действительности

На другой день утренняя заря спорыдала. Переливы ее казались красными, как кровь. Вестница рассвета, она не добрый день обещала.

На другой день весьма рано,

Кровавые зо́ри возвещают рассвет.

С моря издали надвигались темные тучи, готовые омрачить горем четыре солнца. Солнца эти четыре князя: Игорь Северский, брат его Всеволод Трубчевский, сын Владимир Путивльский и племянник Всеволод Рыльский.

С моря черные тучи идут,

Хотят покрыть четыре солнца.

В надвигающихся тучах сверкали неяркие, неослепительные молнии – грозные вестники проливного дождя и страшного грома. Этот дождь и гром – предстоящий бой. Картина ужасающая, потрясающая.

А в них свинцовые молнии²⁰

Трепет наводят²¹:

Быть грому великому,

Итти дождю стрелами

С Дона великого.

Ломаться тут копьям,

Ударяться тут саблям

О шело́мы Половецкие,

У Дону Великого.

Эти грозные образы возбуждают в душе автора действительный трепет за судьбу своих героев – и он вновь, под воздействием этого чувства, выражает сожаление, что они уже на вражеской земле, далеко от родной стороны.

О русские мужи! Взывает он.

Уже за шеломенем вы!

бб) Зловещие знамения вполне оправдались. Как выше автор уяснял их чертами действительности, так за тем самую действительность рисует чертами этих знамений.

Черные тучи в событии. Эти черные тучи с моря, имевшие разразиться дождевыми стрелами, ниспосланы сверхъестественной силой:

Вот ветры – Стрибоговы внуки,

Веют с моря стрелами,

На храбрые полки Игоревы.

Несметная вражеская сила надвигается отовсюду, с моря и суши, и как бы под движением ее:

Гудит земля,

Мутятся реки,

Пыль вьется над степью.

Шум множества знамен говорил ясно, какая эта сила:

Знамена гласят:

Идут Половцы

От моря и от Дона

И от всех стран.

Наступил грозный боевой момент: бесовы дети окружили Русские войска; их неистовый бесовский гик, своим эхом, гулом как бы разделил степь на две части:

Кликом они степь разгородили.

А Русские войска выставили впереди себя красные щиты и красная линия их щитов также разделила степь на две половины:

А храбрые Русаки

Разгородили красными щитами.

Дождь, гром и молнии – в событии. Следовало бы затем ожидать описания самого боя, но в творческом духе автора борьба буй-тура Всеволода заменяет картину целого войска. Еще свежо было предание о старом времени, когда сила народов измерялась богатырством. Отчаянный бой этого святорусского богатыря автор заметно обрисовал чертами победоносной борьбы светлых небесных явлений над темными; при этом он сам как бы соучаствует в его богатырстве, переживает его, волнуется при думах о нем. Выражая свое изумление пред храбростью, он то взывает к своему герою, то обращается к своей братии, то говорит как бы самому себе:

О ты, яр-тур Всеволод,

Стоишь ты на обороне;

Словно дождь, брызжешь

На воинов стрелы;

Словно гром, гремишь

О шлемы мечами булатными.

Как разъяренный тур, скачет он в бою; лишь шлем сиял на нем, как молния; каждый скачок этого тура оставлял за собою целую улицу вражеских голов:

Куда тур ни скокнет,

Златым своим шлемом посвечивая,

Лежат там поганые головы Половецкие.

Удары его саблей были разрушительны, как расщепляющая молния.

От тебя, яр-тур–Всеволод,

Разщепаны булатными саблями

(Самые крепкие шлемы)

Шеломы Аварские.

Охарактеризовав подвиги его как богатыря, автор от внешних его доблестей переходит к характеристике внутреннего его настроения. Он заглядывает, он проникает в самую душу своего героя и потому от его лица обращается к той братии, к которой обращено было его «Слово». В минуты геройского распаления ни по чем была Всеволоду жизнь княжеская, привольная и почетная, ни по чем было отцовское наследство – богатое Черниговское княжество и даже выпала из сердца любимая, задушевная красавица Глебовна: что же значили для него боевые раны и мог ли он их бояться, мог ли он ими смущаться.

Братья! Что тому рана²²,

Кто забыл честь и живот,

И Град Чернигов – злат отецкой стол,

И совет и привет своей милой супруги

Красавицы Глебовны!

Если первые два боя дали автору случай изобразить своих героев во всей славе и нравственном величии дружинников, то последний и роковой бой выступил в его творческом духе во всем его действительном историческом значении, со всеми его гибельными последствиями как для самих героев, так и для всей Русской земли. Никакая храбрость не спасает людей, если она тратится необдуманно; там, где господствует крамола, не только бессилен героизм, но и производит напрасную гибель войска и накликает страшные беды на страну и народ. Под таким воззрением автор приступает к описанию последнего рокового боя Игорева. Самый бой мало занимает автора и он изображает его лишь в самых кратких очертаниях. Но за то бедствия, вызванные боем как для дружины так и для всей Русской земли, рисуются им в самых ярких картинах и освещаются по-Бояновски эпическим преданием. То же самое воззрение побудило его предварить описание боя воспоминанием о времени старом и вставить эпизод о таком же бое в былое время, сопровождавшемся такими же последствиями. Эпизод этот некоторым ученым кажется позднейшею вставкою; между тем он имеет такую внутреннюю и глубокую связь со всем описанием 3-го боя и вызванных им последствий, что без этого эпизода песнь Игорева лишилась бы художественной цельности и потеряла бы самую основу Бояновской песни, на которой она соткана.

Несчастный и гибельный исход последнего рокового боя, несмотря на все величие мужества и храбрости, явленных в боях предшествовавших, зависел от того, что поход был предпринят без согласия с другими сильными князьями, самонадеянно и своекорыстно и бой оказался не равным. Начало такого самолюбивого действия князей, начало крамолы и усобиц, скрывалось в эпохе предшествовавшей и уже тогда давало понимать и чувствовать все зло отсюда возникавшее. Вот почему, переходя к описанию главнейшего и рокового боя, автор переносится мыслию ко времени старому, к князьям и их усобицам, воспетым Бояном и свивает описание этого боя и его последствий с подобными явлениями времени старого, точно так как Боян, воспевая своих князей, уносился творческою мыслю ко временам древним.

Важность момента побуждала сосредоточить здесь все его думы и творческие движения. Форма Бояновой песни, которой он подражает, и внутренняя связь исторических явлений, которую он преследует, заставили его остановиться на воспоминаниях времени старого, и вставить эпизод об усобицах Олеговых и в частности о бое на Нежатиной ниве и о тех бедствиях, которыми разрешились они как для князей, так и для всего Русского народа. Гибельны были тогдашние усобицы, но такой рати, как рать Игорева не только по храбрости героев, но и в ее историческом значении, с такими тяжелыми последствиями для всей Русской земли никогда не бывало.

Переходя к изображению эпизода этой старой эпохи, воспетой Бояном, автор удерживает связь ее с временами древними. Бывали рати и в древние времена Трояна, к коим уносился Боян в своих песнопениях; бывали рати и в эпоху Ярослава и Олега, в тое старое время, которое воспето было Бояном:

Были века Трояновы.

Миновали лета Ярославовы,

Были походы Олеговы,

Олега Святославича.

Не раз тот Олег наводил поганых на землю Русскую:

Тот Олег крамолу ковал

И стрелы сеял по земле.

Но выражаясь так об Олеге, «много бо тогда хрестьян от поганых изгублено бысть», автор однако не его одного считает причиною бедствий, постигших тогда как князей, так и Русский народ. Замечанием, что брат его Борис пал за то, что был обижен Олег, князь молодой и храбрый, он дает понять, что не один Олег был виновник этих зол. Другие князья, его обидевшие, также повинны в его гибельных крамолах. Эпизод на котором он сосредоточил, свое внимание – это именно бой на Нежатинной ниве Ольговичей с Ярославичами из-за Черниговского престола.

Престол этот по праву принадлежал Олегу, но был у него отнят, чем была нанесена ему кровная обида. Олег бежал в Тмутаракань и здесь решился с братом своим Борисом Вячеславичем искать счастия оружием. Наняв Половцев, они вошли в пределы Черниговского княжества и разбили Всеволода, который сидел в их отчине в Чернигове.

Против них соединились четыре князя – Ярославичи и, одержав победу, на Нежатинной ниве, передали Черниговский стол Владимиру Мономаху, сыну Всеволодову.

Автор не рассказывает по обычаю самого боя, но останавливает свое внимание на бедствиях вызванных им, прежде всего для самих князей. Вот Олег

Ступает в золотой стремень

В городе Тмутаракане.

Звон тут слышал

Всеволод сын Ярославов,²³

А Владимир всякое утро

Закладывал уши в Чернигове.²⁴

Вот чем разрешилось выступление в поход крамольного Олега. На дружинном языке это значило, что Всеволод должен был выносить, выдерживать на себе всю тяжесть этого боя; он должен был перенесть поражение, чтобы одержать победу и при том лишь только снискав себе помощь у других князей; сын же его Владимир, заняв не по праву Черниговский стол, поставил себя в положение молодого воина, который боится трубы; должен был постоянно ждать оглушительного звона – внезапных нападений Олега и предупреждать эти опасности – этот оглушительный звон.

Таковы были последствия старой крамолы для самих князей, оставшихся в живых. Двое же из них совсем погибли на злосчастной ниве. Погиб Борис Вячеславич, хвалившийся отстоять свои родовые права.

Похвальба же Бориса Вячеславича

До смертной судьбы его довела

И на Каялу-ниву зеленую²⁵

Погребальный покров постлала,

И все из за того, что обижен был

Олег, князь молодый и храбрый.

Погиб и сам Изяслав, великий князь Киевский; он почил здесь сном вечным – и сын его Ярополк в последний раз на ковре погребальном побаюкал его, перевозя в стольный город.

С той же Каялы-нивы²⁶

Ярополк полелеял отца своего,

Меж Угорскими иноходцами

Ко святой Софии к Киеву.

К таким последствиям в былое время приводили княжеские усобицы их самих. А вот чем разрешались они для народа и родной земли.

Не труд земледельца, а горе над ним посмеиваясь, завладело полями; не хлеб на них сеялся, а само горе рассевалося и целые поля зарастали этим горем. Редко слышался на них голос пахаря, но часто раздавался крик воронов и галок.

Тогда при Олеге, горе похвалялся,²⁷

(По полям оно кидалося),

Семенами разсевалося,

И от усобиц росло оно – плодилося;

Губилось достоянье Даж-Божьяго внука.

И коротались века человеческие.

Тогда на Русских полях

Редко пахари погайкивали,

Но часто во́роны пограивали,

И галки свою речь говорили,

На лакомый корм лететь собираясь.

Таковы были бедствия как для князей, так и для народа в былые времена, «в те рати и в те бои», но такой рати отчаянной и с такими ужасными последствиями, как нынешняя, еще не слыхано.

Описание этой рати в высшей степени художественно. Краткость предложений делает весьма изобразительными выражаемые ими действия. Вы как будто присутствуете при самом бое, и видите эти летающие стрелы и слышите гром и треск самого оружия.

С из-заранья до вечера,

И с вечера до ра́зсвета,

Летят стрелы каленыя,

Гремят сабли о ше́ломы,

Трещат копья булатныя

В степи неприятельской,

Среди народа Половецкаго.

Земля была вспахана конницей, изрыта была конскими ногами; кости были раздроблены на-мелко и раскиданы, словно семена; кровь текла ручьями и поливала их; смена дали ростки, взошли, но не на радость, а на великую скорбь земледельцев; в каждом ростке, виднелась печаль и Русская земля покрылась сердечной тугой, словно поле – зеленью.

Зачернела земля под копытами,

Костьми была призасеяна

И кровию была по́лита

Тугою взошли они

По Русской земле.

Из всех событий этого сражения автор воспроизвел для нас один из самых знаменательных моментов, в котором сказалось сочувствие Игоря к своему брату, уже изнемогавшему в борьбе и даже изломавшему свое оружие. Игорь, сам раненый, рвался воротить бежавшие полки, чтобы оказать ему помощь. Момент этот выражен так живо и так художественно, что как будто автор очертил его на самом поле сражения.

Чу! Что-то шумит,

Что-то звонит,

Вдали рано перед зарями?

Это Игорь полки заворачивает:

Жаль ему стало

Милаго брата Всеволода.

Окончание боя схвачено в двух моментах, поражавших силою своего впечатления: это во 1-х, падение Русских знамен и во 2-х, последнее прощанье братьев-пленников.

Бились день, бились другой,

А на третий ко полудню,

Стяги Игоревы пали.

Тут разлучились братья

На берегу быстрой Каялы.

Всю горечь этого поражения автор выразил затем в образе брачного веселого пира. На этих пирах, чем больше пьют, тем больше требуют, и это до тех пор, пока хозяева спать не лягут. На пиру быстрой Каялы точно также лишь разгорелась от опьянения жадность в Половцах: они еще и еще жаждали бы Русской крови, но вина уже не хватило, хозяева уже опочили.

Тут кровавого вина не достало,

Тут покончили пир храбрые Русаки:

Сватов упоили и сами полегли

За землю Русскую.

Тяжело было автору писать эти строки и вот он выражает свою скорбь словами народных плачей:

Никнет трава от жалости

И леса от туги к земле наклонились.

Автору предносится тяжелая картина на Дону, на поле поражения. Там, где было так много народа, где раздавались воинственные клики, где кипела человеческая жизнь, вдруг стала глушь и безнародица, сделалось пустынно и уныло, ни звука, ни следа человеческого.

Уже, братья, взывает он,

Не веселая година настала

Уже пустыня силу прикрыла.

Главная причина всех бедствий, постигших Русскую землю кроется в княжеских усобицах, в личных взаимных счетах и раздорах. Но откуда – самые усобицы? Мы уже выше указывали, что по объяснению автора Игоревой песни источник этих усобиц кроется в надмирных сверхъестественных силах.

Если по взгляду летописцев, «дьявол воздвиже некую ко́тору злу межу князи» «враг дьявол все князи Русские вложи на вражду», то наш автор, в силу эпического мировоззрения, предлагает следующее объяснение этих усобиц:

Встала обида

В силах Даж-Божьяго внука,

Вступила Девою на землю Троянову,

Всплескала лебединым крыльем

На синем море, у Дону плещучись:

Пробудила тучныя времена.

У князей – усобица,

А нам – поганые – погибель;²⁸

Брат стал говорить брату:

Это мое, и то мое же.

И начали князья про пустое

Говорить: это – важное;

А поганые со всех сторон

Приходили с победами

На землю Русскую.

При этом певец как бы невольно обращается к происшедшей от этих усобиц несчастной судьбе Игоря его дружины и с глубоким сожалением взывает:

О, далеко зашел ты сокол,

Охотиться за птицами к морю!

И не воскресить уже храброго полка Игорева!

Вся Русская земля должна была пережить бедствие, вызванное этой далекой погоней сокола за птицами. Слезы и вздохи охватили всю Киевскую Русь.

Но подобно тому, как описанию княжеских усобиц автор предпослал изображение виновницы их Дивы-Обиды, которая возбудила их своим плесканием на синем море у Дона, так далее прежде описания плачей и скорбей вдов и сирот павшего войска, он выводит на сцену Карину и Желю – спутниц Девы-Обиды – виновниц этих плачей и скорбей, пользуясь при этом обычаями погребального языческого культа и озаряя их чертами эпического предания.

Не воскресить полку Игорева!

За ним кликнула Карина.

Карина²⁹ – это вопленица, обрядница мертвых, жрица смерти. Но автор имеет при этом в виду не простую плакальщицу, песенницу по мертвых. Он усвояет ей клик воинский, клик победный, глас радования и торжества.

Кликнула Карина. Неистовый гул ее торжества для автора носился как бы в воздухе и, точно клик богатырский, или клик дива, огласил собою всю Русскую землю. Что это за клик – отчасти видно из плачей даже нынешних воплениц.

Воскликать стану надежную головушку:

....................................................

Хоть по утрышку скачи да серым заюшком,

Хоть по вечерку беги да горносталюшком...

.....................................................

Не убоюсь того, победна, не сполохаюсь...

Но ведь нет того на свете и не водится,

Што ведь мертвыи с погоста не воротятся.

Таким образом даже в дошедшей до нас погребальной причети выражается не только сожаление о мертвых, но и торжество смерти.

И если обрядница мертвых представляла собою самую смерть в образе «красной девушки», то и в данном случае, в образе Карины, вопленицы, кличущей богатырским кликом, разумеется Дева смерти, ликующая гласом радования свое торжество над павшим войском Игоревым.

Не песня только смерти пропета, но и тризна совершилась.

И Желя³⁰ скочила по Русской земле,

Разнося пепел в пламенном роге.

В погребальном языческом культе был обычай, который держится в народе и доныне – посылать от имени покойника к его родным и близким жальницу – печальную вестницу с наказом, что «такой-то долго жить приказал».

В изданных нами погребальных «Плачах северного края» есть прекрасное описание подобной вестницы печали. Автор пользуется образом этой вестницы для изображения горькой скорби, широко охватившей Русскую землю о павшем Игоревом войске, обрисовывая образ этой «Жели» также эпическими чертами и обычаями погребального культа.

Желя – вестница печали, будто удалая поленица, словно на коне, скочила по Русской земле – распространяя весть о павшем полку Игореве. Но не простой только вестницей была эта Желя. Она, подобно Деве-Обиде – виновнице страстей и усобиц, скача по Русской земле, всюду зажигала глубокие душевные раны.

Метая пепел в пламенном роге.

В язычестве, как известно, трупы сожигались и лишь оставшийся пепел сохранялся в урнах. От погибшего войска остался лишь прах, который разносила Желя – по всей Русской земле – в пламенном роге, пепел с пылающими углями, пепел еще не остывший, который как будто был взят прямо из под костра сгоревших трупов. Так свежи и жгучи были раны, производимые Желей по всей Русской земле!

Изобразив кличущую кликом победным Карину, и Желю, разносящую погребальный пепел по Русской земле, автор переходит к соответствующей действительности.

Кликнула Карина, и вот:

Восплакались Русские жены

Причитая:

Уже нам своих лад,

Ни мыслью помыслить,

Ни думой подумать,

Ни очами взглянуть,

«И подавно не придется испытывать былых радостей – от подарков, приносимых из похода возвращавшимися ладами.

А золотом и серебром

Отнюдь нам не тешиться.

Промчалась Желя по Русской земле, разнося пепел в пламенном роге, и вот:

Застонал, братья,

Киев от туги,

А Чернигов от напастей;

Тоска разлилась, словно

Полая вода, по Русской земле.

Печаль тучная, (обильная и глубокая, словно река),

Потекла по средине земли Русской.

Так автор свил нынешние были с Старыми словесами. Прежде чем плачут жены, кличет Карина, и прежде чем стонут Киев и Чернигов, скачет по Русской земле Желя, разнося погребальный пепел в пламенном роге. Та и другая являются спутницами Девы – Обиды, разжигательницы княжеских усобиц, служивших первою причиною всех тогдашних зол.

Но не семейным только горем, не нравственными только скорбями о погибшем войске разрешилась «невеселая година». Пользуясь раздорами князей, враги на всей своей воле устремлялись на Русскую землю и делали ее своим данником.

Князья сами на себя

Крамолу ковали,

А поганые одни с победами,

Наскакивая на Русскую землю,

Брали дань по белке со двора.

Изобразив бедствия, вызванные походом Игоря, автор переносится мыслию к Великому Киевскому князю Святославу, на котором сосредоточена вся следующая вторая часть «Слова». Переход в высшей степени искусный, творческий, художественный. Автор припоминает бывший за несколько месяцев пред тем (в 1184 г.), поход Святослава на тех же Половцев, когда Русские пленили до 7000 поганых, в том числе Кобяка руками взяли и возвратились домой со славою и честию великою – и сопоставляет с этой победой жалкий и постыдный поход Игоря. Такова нить мыслей, внутренно связующая первую часть «Слова» со второю – и служащая переходом ко «Сну Святославову и его Золотому слову». Противоположность того и другого похода выражена в высшей степени характерных и художественных очертаниях.

Тон этого сопоставления по отношению к Святославу усиливается в своей торжественности, а по отношению к Игорю является все более и боле печальным.

Святослав с своими мощными и крепкими полками победосно прошел по земле Половецкой, а Игорь загубил Русское добро в болотном дне вражеской реки – добро дорогое, золотое. Святослав поверг к ногам своим поганого Кобяка, а Игорь сам пересел в позорное седло пленника. Чужестранцы Святослава превозносят, а Игоря жалеют.

Эти два храбрых Святославича,

Игорь и Всеволод

Разбудили погань,

Которую усыпил было тут

Отец их – Святослав Грозный

Великий Киевский – грозою,

Заставил было трепетать

Своими сильными полками

И булатными мечами;

Наступил он на землю Половецкую,

Притоптал холмы и овраги,

Возмутил реки и озера,

Изсушил потоки и болота,

А поганого Кобяка из лукоморья,

Исторгнул, как вихорь;

И пал Кобяк в граде Киеве

В гриднице Святославовой.

Столь блистательная победа доставила ему заслуженную славу:

Тут Немцы и Венециане,

Тут Греки и Морава

Поют славу Святославу.

Не того достиг Игорь своим походом. Он заслужил лишь одно сожаление, что загубил так много жизней и Русского добра: все пропало ни за что, словно в воду брошено, и загрязло в болотном дне вражеской реки:

А князя Игоря жалеют,

Что погрузил он столько тука

Во дне Каялы реки Половецкой.

Русского золота насыпал³¹.

Да и сам наконец сделался пленником:

И тут Игорь из золотого-то седла

Да пересел в седло кощея.

Тяжело отозвались на Русской земле все эти события. Подобно Гомеру, который в Илиаде краткими словами оплакивает судьбу каждого своего героя, наш автор заканчивает печальную картину участи Игоря также словами плачущей народной поэзии:

Приуныв стоят стены городские.

И за тем прибавляет:

Поникло веселие,

т. е. как трава, оно склонилось и увяло. Все бывшее радостным вдруг стало при печали.

Во второй части своего творения автор излагает 1) Сон Святослава и 2) его Золотое слово.

Весть о поражении Игоря и его дружины, как известно из Летописей, принесена была на Русь Беловолодом и достигла наконец Киева. Но автор, по образцу Старых Словес, в своей песне предваряет эту весть таинственным откровением в сонных мечтаниях и видениях Киевского князя Святослава и толковниками этих сновидений и первыми провозвестниками несчастия Игоря и его дружины, делает бояр, окружавших Святослава.

В глазах автора Киевский князь – был главою и стоял так сказать, на вершине всей Киевской Руси, точно так, как и самая столица была на горах.

Вот Святослав в Киеве на горах

Мутной сон видел.

Сон этот был именно мутной с одной стороны потому, что в нем светлые и приятые представления мешались с мрачными и безотрадными, словно вода с песком мутилася; с другой – потому, что это был сон зловещий и потому беспокойный; он производил смущение в душе Святослава.

Сон этот состоял из нескольких отдельных видений, из коих одни служили выражением личного тяжелого предчувствия самого Святослава; из остальных же – одно указывало на участь постигшую Игоря и его дружину, и другое – на бесчестие и бесславие Русской земли, коими завершился его поход.

Сновидения, основанные на личных предчувствиях Святослава, предвещали ему печаль, горе и слезы.

аа) Печаль. С одной стороны снилось ему, что лежал он на кровати дорогой, сделанной из тиса, а с другой – что он был покрыт на ней черным одеялом.

бб) Горе. С одной стороны угощали его синим вином, а с другой – это вино было отравлено мучением.

вв) Слезы. С одной стороны рассыпали по белой его груди крупный жемчуг, ласкали и утешали его, а с другой – снилось ему что этот жемчуг катился на его грудь из колчанов пустых, из коих стрелы были расстреляны погаными толковинами.

В эту ночь, рассказывал он,

На кровати тисовой

Одевали меня черным покрывалом;

Черпали для меня синее вино

Со страдою смешано;

Сыпали мне на грудь

Крупный жемчуг

Из пустых колчанов³²

Поганых Толковин

И нежили меня.

Мутность этих сновидений состояла именно в том, как мы сказали, что приятные представления в них мешались с неприятными. Тис и черная папалома предвещали печаль, вино с примесью – горе, и наконец жемчуг и тулы поганых – слезы.

Дальнейшее сновидение указывало на бедственную участь, постигшую Игоря и его союзников в несчастном походе.

гг) Снилось ему, что в его дворце с позолоченным верхом крыша без жолоба, скрепляющего тес.

Уже доски без князя

В моем тереме златоверхом.

Сон этот указывал, что в Киевской Руси – многие княжения лишились князей с их дружинами. Он имел внутреннюю связь с действительным совершившимся фактом, народившим тяжелые предчувствия в душе Святослава и был основою всех предшествовавших его видений, знаменовавших его печаль, горе и слезы.

дд) Наконец последнее сновидение – относилось по своему внутреннему значению к бесчестию и бесславию Русской земли, вызванным несчастною судьбою Игоря с его союзниками: снилось ему, что

В эту ночь с вечера

Граяли паршивые³³ вороны,

На болотине у Плесненска были,

У дебрьской Сани,

И понеслись к синему морю.³⁴

Видеть во сне каркающих воронов – предвестник худой молвы и бесславия. Связующим началом для дальнейших представлений в этом сновидении по-видимому служит болото. Вороны граяли около Киева, затем полетели на болото Плесненское, отсюда перебрались на низкое пребрежье Сана и оттуда уже понеслись к синему морю. Едва ли для подобной ассоциации сонных представлений не послужило наблюдение, что Плесненская болонь и Дебрьская Сань были станциями птиц, где наиболее останавливались они для корма, при своих перелетах к Черному морю. Исхудалые, паршивые во́роны, по смыслу сновидения, с одной стороны стали сыты и довольны – так как запасались силами и туком на самых заживных для них местах, а с другой – каркание их простиралось за пределы Киевской Руси и сосредоточивалось у моря. По аналогии, Половцы, точно также запаслись Русским туком и золотом и, ликуя свою победу, бесславили Русь.

Не менее замечательно по своему построению и толкование сна боярами. Бояре не останавливаются на сновидениях, вытекавших из личного тяжелого предчувствия Святослава, предвещавших ему печаль, горе и слезы и лишь коротко замечают, что мысль его настроилась под воздействием гнетущего чувства и все эти сновидения – суть порождения его нравственного состояния.

И сказали бояре князю:

Княже! Туга умом завладела.

Но за то они сосредоточивают свое внимание на остальных двух сновидениях, имевших отношение к действительности, служившей причиною нравственного угнетения Святослава.

Гибель князей с их дружинами, предзнаменованная падением шелома с дворцовой крыши, изображается в эпических очертаниях. Автор как будто сам был свидетелем солнечного затмения, заступавшего князьям путь, и потому заставляет Святославовых бояр толковать означенный сон в чертах и образах этого затмения, как будто под непосредственным его впечатлением, с живою верою в таинственное его значение, оправданное действительностью.

Вот ведь два сокола слетели,

С отцовского золотого стола,

(Говорят бояре)

Поискать города Тмутараканя,

Или же шлемом напиться из Дона.

Т. е. или возвратить Тмутаракань Руси, которой она принадлежала, или же по крайней мере одержать победу над погаными, которые ею владеют. Но жалкая судьба их постигла:

Уже крыльица у соколов

Исколоты поганых саблями,

И самих опутали в цепи железные.

Совершилось ведь то, чем наяву угрожало им солнечное затмение, тьмою заступавшее им путь.

Темно ведь стало, в 3-й день;

Два солнца померкли;

Оба красные столба погасли;

А с ними и молодые месяцы

Олег и Святослав поволоклись тьмою,

Т. е. Омрачились горем.

Еще боле несчастная судьба постигла их дружины. Поражение их погаными представляется также эпически – в образе борьбы света с тьмою.

На реке на Каяле

Тьма возобладала над светом:

Половцы, словно гнездо Пардусов,

Роспростерлись среди Русских дружин

И в море их погрузили.

Т. е. в конец их загубили

И великую гордость придали Хинове.³⁵

Не нужно забывать, что именем Русской земли автор не раз называет в своей песне именно Русские войска.

Наконец, с такою же ясностью и силою истолковывают бояре и последнее сновидение Святослава.

Похвальба князей, с которою они выступили в поход, разрешилась позором; отвага, которую они проявили в походе, кончилась насильем. И Див, скликавший поганую силу, теперь кончил свое дело, дело позора и насилья над Русской славой и отвагой. Вот до чего дожили! Готские девки, жившие по берегам Черного моря, с которыми поганые Половцы делились добычей, теперь и те словно жадные вороны насытившись добычей, русским золотом, там у синего моря, участь Русских приограли, поют победные торжественные песни, вспоминают время Бусово и радуются, что Русь получила теперь жестокое отмщение за победу над Шаруканем.

Ужо позор ниспал на славу;

Уже над волей разразилось насилье;

Уже Див низвергся на землю:

Вот ведь Готския девы,

Звоня Русским золотом,

Запели на берегу синяго моря:

Поют они время Бусово,

Месть за Шураканя ублажают.

В противоположность этому ликованью на берегу синего моря бояре выражают Святославу свое нравственное угнетение:

А мы, дружина, говорят они,

Жадаем веселия.

Т. е. мы томимся, что них у нас радости и тем нам тяжелее, чем веселее ликуют на берегу синего моря.

Речь бояр, изъяснивших Святославу виденный им сон, произвела на него глубокое впечатление; она коснулась самых сердечных его движений и растрогала до слез; она подняла его дух и заставила сказать свое слово, достойное князя, сидевшего в Киеве на горах, столь чуткого к судьбам Киевской Руси и ее несчастиям. С одной стороны слово это было ясным и сознательным выражением той личной печали и горя, которые отразились предчувствиями в его сновидениях, а с другой оно было таким же выражением высокого политического ума, стоявшего в эту тяжелую годину на высоте своего призвания. Но своему внутреннему смыслу и значению, Слово это было дорого не только для боярской Думы, его слушавшей, но и для всей Киевской Руси из конца в конец. Это было слово Золотое и трудно подыскать другой эпитет, который бы выражал его историческую цену лучше этого эпического величания.

Когда Святослав говорил, слезы крупные, как жемчужины виденные во сне, падали из его очей: ронил он горючи слезы. Речь его лилась, как и самые слезы, мыслями светлыми и ясными, выражениями сильными и осязаемыми.

Тогда Великий Святослав

Изронил золотое слово

С слезами смешанное.

Слово это состоит из двух отделов, из коих в первом выражаются горькие упреки Игорю и Всеволоду за то, что они необдуманно, не воздержавши своей юности, пошли искать себе воинской славы, без его ведома и не выждав брата его многовоя и вместе сожаление о том, что один он, Киевский князь, без содействия других князей не может оказать им той помощи, какая требуется вопиющими событиями. Само собою разумеется, что эта часть речи Святослава, как выражение его личного горя, не делает еще его слова столь ценным, чтобы можно было достойно назвать его золотым. Гораздо выше по своему внутреннему значению стоит дальнейший отдел, в котором содержится воззвание ко всем прочим князьям и призыв их вступиться, за землю Русскую, за раны Игоревы. Именно это-то обращение ко всем прочим князьям – соединиться во едино для отмщения обиды земли Русской, за раны одного из них, вполне достойно Великого Князя в Киеве на горах и оно-то именно делает слово его – словом золотым. Тот и другой отдел внутренне связаны между собою и лишь в своем целом представляют Золотое Слово Святослава.

Обращаясь к Игорю и Всеволоду, Святослав прежде всего упрекает их за то, что они не по летам славолюбивы и храбры не по разуму: прежде времени стали приводить в слезы вдов и сирот Половецких и домогаться себе славы; что сколько они храбры, столько же заносчивы и не покорны; ушедши в поход без его ведома, они посмеялись над его почтенной сединой.

И сказал он:

О мои сыновцы, Игорь и Всеволод!

Прежде времени начали вы

Мечами квилить Половецкую землю

И искать себе славы;

Но без славы одолели вы,

Без славы ведь пролили вы поганую кровь.

Ваши храбрыя сердца

Из крепкого булата скованы

И в дерзости закалены.

То ли вы учинили

Моей серебряной седине!

Второй упрек касается того, что они не выждали брата его Ярослава – со всеми его героями, которые звеня, вдохновляясь славою предков, кликом врагов побеждают, но захотели одни воспользоваться предстоявшей славой, одни поделиться и славой минувшей.

И уже не выждали вы³⁶

Сильного и богатого и многовоя

Брата моего Ярослава

С Черниговскими Былями.

С могутами и с Таранами,

И с Шельбирами и с Топчаками

И с Ревугами и с Ольберами.

Те ведь без щитов,

С засапожниками кликом

Полки побеждают,

Звоня прадедней славой;

Но вы сказали: одни станем мужаться,

Одни мы похитим предстоящую славу

И минувшею одни мы поделимся.

Затем Святослав, как глава Ольговичей и сам глубокий старик, дышет готовностию молодого сердца оказать им защиту, но вот зло нынешнего времени – другие князья не помогают. На что похоже? И до чего наконец дошло? В Риме взывают о помощи под саблями Половцев, а Владимир – единственный защитник Русской земли – лежит весь израненный. Горе и скорбь предстоят сыну Глебову!

И диво ли, братья,

Старику помолодеть?

Коли сокол в мытах побывает

Свысока птиц убивает:

Не даст он в обиду

Гнезда своего.

Но вот зло: князья мне не помога.

Времена ни на что стали не похожи!

В Риме кричат

Под саблями Половецкими,

А Владимир – под ранами.

Туга и тоска сыну Глебову!

Здесь, по мнению Карамзина и других исследователей, кончается Золотое Слово Святослава. Но в означенных упреках нет ни особенно золотых слов, ни золотых мыслей. Святослав не мог ограничиться одними горькими сожалениями о несчастиях Игоря и Киевской Руси, и столь же горькими разочарованиями в собственной силе. Воззвание его к князьям о помощи имеет, говорим, такую внутреннюю связь с предыдущим, что лишь в нем сосредоточено и им завершается Золотое его слово. Художественный такт автора не мог назвать золотым словом одних упреков и разочарований в устах Святослава. Золотое Слово, как и сон Святослава, есть только творческий литературный прием для выражения политических дум самого автора и потому для него не представлялось надобности отделять воззвание к князьям о помощи от предыдущей речи Святослава.

Первое воззвание обращено к Всеволоду Юрьевичу, который прозывался Большое гнездо и сидел далеко от Киева в Заокской Руси. Воззвание это показывает, какое важное значение в политическом отношении уже тогда получила Северная Русь.

Слава Всеволодова похода на Болгар в 1182–1184 гг., как видно, произвела в Киеве сильное впечатление, которое долго переживалось. Победоносное поражение им Болгар на Волге, множество захваченных им пленников, сделало его могущество на воде знаменитым. Обращаясь к Всеволоду, Святослав указывает на эту Волжскую победу и выражает убеждение, что если бы он захотел, то сумел бы отстоять Киевскую Русь от поганых, и на Дону он был бы также победоносен, как на Волге, и здесь пленники были бы дешевы, как там. Но теперь пришлось бы сражаться не на воде только, но и на суше – в степи. Заокская Русь в глазах Киева казалась уже могучею и своими сухопутными силами: удалые сыны Глебовы – были живые шереширы, могущие смертельно поражать врагов. Это были Рязанские князья, Всеволод и Владимир, дети Глеба Ростиславича, в 1180 году, целовавшие крест ко Всеволоду, на всей воле его. Рязанская область, бывшая уделом князей Черниговских, теперь тянула уже к великому князю Суздальскому.

Воззвание это имеет иную форму, чем обращение к князьям южным. Всеволод, сидя далеко от Киева, занятый устройством домашних дел, как будто совсем забыл Киевскую Русь, безучастно относился к ее судьбе и не был расположен отзываться на голос Киева и потому Святослав прежде всего напоминает ему, что эта Русь – ему родная и за тем лишь в форме вопросительной выражает свою просьбу о возможно скорой помощи и в тоже время как бы сомневается в возможности ее.

Великий князь Всеволод!

Нет ли мысли у тебя

Перелететь издалеча,³⁷

Поберечь отеческий престол золотой;

Ведь ты можешь Волгу

Разбрызгать веслами

И Дон вылить шеломами.

Если бы да ты был

То чага была бы по ногате,

И кощей по резани:

Ведь ты можешь по суху

Живыми шереширами³⁸ стрелять

– Удалыми сынами Глеба.

Воззвание это вложено автором в уста Святослава, очевидно, лишь в силу литературной задачи, в силу идеи Золотого Слова. Автор указывает, что и Русь Южная и Русь Северная – единая земля Русская; Русские и князья той и другой – одного рода племени. На Киевском столе сидел отец Всеволода Юрий Долгорукий и та же самая Переяславская область, которая разорена теперь Половцами, принадлежала некогда родному брату Всеволода – Глебу Юрьевичу, сын коего Владимир теперь под ранами. Как не далеко Суздаль от Киева, это, по мысли автора, не освобождает Северного Великого Князя от обязанности действовать за едино с Южными Князьями и беречь от поганых единую землю Русскую. Но, как мы сказали, из приемов воззвания к Всеволоду видно, что в Киеве считали помощь от него уже сомнительною.

Следующее за тем воззвание к Рюрику и Давиду Ростиславичам также отражает, на наш взгляд замечательную особенность. В своем обращении к ним Святослав ничего не говорит об их личностях и великодушно умалчивает об их розни и вялых действиях, о которых гласит летопись, по поводу мольбы к ним израненного Владимира Глебовича, да быша ему помогли. Чтобы личными упреками не внести в них новой розни и скорее побудить выступить на защиту земли Русской, он напротив лишь вспоминает былое их геройство и восхваляет славные доблести их храбрых дружин.

Ты рьяный – Рюрик и Давид!

Не ваши ли позолоченые шлемы

Плавали по крови?

Не ваши ли храбрые дружины,

Рыкают, как туры,

Раненые калеными саблями,

В степи неприятельской?

Вступите господа

В златые стремена,

За обиду сего времени,

За землю Русскую,

За раны Игоревы,

Рьяного Святославича!

Со стороны автора здесь сказывается замечательный такт. Намекать на вялые действия Рюрика и Давида, заявленные ими по поводу мольбы о помощи со стороны Владимира Глебовича, было здесь тем неприличнее, что в этих вялых действиях отчасти участвовал и сам Святослав, который теперь обращается к ним с воззванием постоять за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы.

Иным характером отличается воззвание к Галицкому князю Ярославу. Здесь в ярких очертаниях и в художественных образах рисуется его собственная личность. Чаяния Киева на Галицкую помощь выступают во всей своей силе, тем больше, что это был тесть плененного Игоря, и его дочь Ярославна, супруга Игоря, переживала теперь горькую долю. Это был князь кипучей и многосторонней деятельности; сильный и грозный в делах политики, он был и заботливый и предусмотрительный хозяин своей земли: «бе бо, гласит летопись, разстроил землю свою». По словам воззвания, это был – осмомысл, у которого восемь мыслей и восемь забот за раз. Галич, где он сидел, расположен был на горе, на верху коей красовался княжеский кремль. Внешнее положение Галицкого стола отвечало таким образом его политической славе. На это прежде всего указывает воззвание.

Ярослав, осмомысл, Галицкий!

Высоко сидишь ты

На своем златокованном столе.

Занятый множеством домашних дел, где была нанесена ему обида, он сам не ходил с своими полками, но посылал их с воеводами; полки его были вооружены крепкими латами, и потому они были не сокрушимы как железо. К тому же престол его ограждали Карпатские горы и потому далее взывает Святослав:

Ты подпер Угорския горы

Своими железными полками.

Владения его от Карпатских (Угорских) гор простирались до устья Серета и Прута и потому он был заставою великою: мог затворять Дунаю ворота, заграждать в него вход Венгерскому королю и препятствовать плаванию по нем, что далее и выражено словами воззвания:

Заступив путь королю

Затворив ворота Дуная.

В делах воинских это был богатырь, в делах гражданских мудрый судья:

Метая бремена³⁹ через облака,

Суды правя до Дуная.

Для изображения его воинской силы и легкости передвижения воинских тяжестей чрез горы, нередко покрытые облаками, автор по-видимому воспользовался образом богатыря, который легко кидает тяжелые палицы выше лесу стоячего, выше облака ходячего.

Для далеких стран – он был страшен. В Киев он мог пустить кого угодно и когда угодно. По словам воззвания, он метал свои стрелы на Салтанов или Мадьярских, между вождями коих были имени Салтанов; или, быть может, даже Турецких, так или иначе участвуя в походе Венгров в Палестину. Все это Святослав выражает следующими словами:

Грозы твои по землям текут,

(Словно вода, разливаются)

Ты отворяешь ворота Киева;

Ты стреляешь с отцовского

Стола золотого,

Салтанов за землями!

Стреляй, Господине, Кончака,

Поганого кощея.

За землю Русскую,

За раны Игоревы,

Рьяного Святославича.

За тем следует воззвание к Роману Мстиславичу Волынскому и его двоюродному брату Мстиславу, сыну Ярослава Луцкого. Летопись, как мы замечали, говорит об этом Романе, что он был стремителен на поганых, как лев; сердит был, как рысь; губил их, как крокодил; проходил землю их, как орел и храбр был, как тур. Он так был страшен, что Половцы его именем стращали своих детей. Воззвание к нему Святослава изображает его высокие полеты мысли, широкие воинские замыслы, и, по ловкости его героизма, сравнивает с соколом, который, паря в высотах, быстро и яростно нападает на свою добычу, намеченную им птицу. При этом образные выражения, по обычаю, соединяются с выражениями действительного факта.

И ты рьяный Роман и Мстислав!

Храбрая мысль увлекает ум ваш

К воинскому подвигу:

Высоко плаваешь ты

В рьяности на воинский подвиг.⁴⁰

Словно сокол парящий на ветрах,

Целящийся яростным нападением

Одолеть птицу.

Вооружение делало их могучими, непобедимыми, подобно соколам: мало того, что у них шлемы были немецкие, но под шлемами были еще и грудные брони.

Ведь под шлемами латинскими

У вас железные паперси;⁴¹

Эти латинские шлемы и железные паперси наводили страх на всех врагов и обезоруживали их.

От них дрогнула земля

И многие страны Хиновы;⁴²

А Литва, Ятвяги,

Деремела и Половцы

Повергли свои сулицы,

И подклонили свои головы.

Под те мечи булатные.

Известно, что Роман поразил хищных Ятвягов, обитателей Подлесья и до того усмирил свирепых Литовцев, что Летопись сохранила для нас народную поговорку: «Романе, худым живеши, Литвою ореши». К числу этих подчиненных им племен, относится и Деремела, по всей вероятности, какое-нибудь Латышское племя.

В противоположность высоким и победоносным полетам сокола – Романа с братом Мстиславом, воззвание рисует нравственное угнетение Игоря и опустошение Киевской Руси. У Игоря потерялся белый свет во ясных очах – и Киевская Русь лишилась своих владений, словно дерево сронило свои листья: Половцы по притокам Днепра делили уже Русские города.

Но, княже, у Игоря

Ослабел⁴³ уже солнечный свет:

И деревье не к добру сронило листье:

По Росе и по Суле грады поделили.

Некому защитить его Русских городов. Автор выражает это предыдущей припевкой:

И не воскресить уже храброго полку Игорева.

Призыв на помощь здесь в иной форме, чем в обращениях к предыдущим князьям. Воззвание прямо выражает уверенность в их победе и заявляет, что храбрые князья Ольговичи, сделали все, что могли и больше сделать ничего не могут.

Княже! Дон тебя кличет

И зовет князей на победу!

Ольговичи храбрые князья.

Изнемогли на брани!⁴⁴

Далее следует воззвание к Ингварю и Всеволоду сыновьям Ярослава Луцкого, кои называются здесь Мстиславичами по деду своему Мстиславу Великому († 1132 г.) со включением и 3-го брата Мстислава Ярославича, который здесь по имени не назван, так как упомянут выше. Воззвание величает их птенцами шестокрылыми не худого рода-племени. Указывая, что они получили свои владения по праву наследства, а не жребием побед и потому им нет надобности в оружии для защиты добытого оружьем, Святослав просит их обратить свои шеломы и Польские копья и щиты против поганых Половцев.

Ингварь и Всеволод

И все три Мстиславича.

Не малого гнезда шестокрыльцы!

Жребием побед волостей вы

Себе не расхитили.⁴⁵

К чему же ваши золотые шлемы,

И сулицы Польские, и щиты?

Загородите ворота степи,

Не давайте ходу Половцам

Своими острыми стрелами,

За землю Русскую,

За раны Игоря,

Рьяного Святославича!

Здесь, на наш взгляд, оканчивается «Золотое слово», вложенное в уста Святослава и за тем начинаются рассуждения автора от своего лица. От Киевской Руси он обращается мыслию на Запад, к Полоцкому княжеству, некогда славному, с которым связано имя знаменитого Всеслава, и находит, что теперешние его потомки – на него не походят и ждать от них помощи – нечего. Поэтому, он говорит о Полоцких князьях от самого себя и не заставляет Святослава – взывать к ним за помощью.

Переход к этим рассуждениям – творческий и оригинальный.

Вот Сула, принадлежащая Переяславльскому княжеству и бегущая из своего истока в сторону Переяславля, течет теперь уже не прозрачными и чистыми струями; она помутилась, а Двина – так та и совсем течет уже болотной водой к жителям Полоцка. Это от того, что как там по Суле господствуют Половцы, и уже Русские города между собою поделили; так здесь по Двине – на всей своей воле распоряжаются Литовцы. Те и другие – поганые, и их победные клики громко раздавались над струями как Сулы так и Двины – они осквернили, смутили и загрязнили их воды.

Уже ведь не серебряными струями

Течет Сула к городу Переяславлю,

И Двина течет болотом

К оным грозным Полочанам,

Под кликом поганых.

Это последнее выражение, под кликом поганых по свойству синтаксиса «Слова» относится столько же к Суле, сколько и Двине.

Полоцкое княжество было некогда грозным, но теперь в нем также происходят княжеские раздоры, которые открывают полный простор господству в нем поганых Литовцев. Теперь один лишь Изяслав Василькович, князь Городенский напоминает собою его прежнюю славу, время знаменитого своего деда Всеслава, которого он как внук его, живший его преданием, еще более возвеличил своим геройским патриотическим подвигом.

Один же Изяслав, сын Васильков,

Позвонил своими острыми мечами

О шлемы Литовские,

Прибавил⁴⁶ он славы

Деду своему Всеславу.

Эта слава, в борьба с погаными Литовцами, была куплена им кровию. Он был сражен, и на глазах его павшая его дружина была терзаема хищными зверями и птицами. Сам он плавал в крови, лишь с своим Хотием, ближником и оруженосцем, который понимал своего князя, и также плавая в крови, выражал пред ним сожаление не о себе, а о павшей дружине.

А сам на кровавой траве,

Под красными щитами.

Разбит⁴⁷ был Литовскими мечами,

И с Хотием – на крови,⁴⁸

И тот сказал:

Княже! Дружину твою

Птица крыльем приодела

И звери кровь полизали.

Один он сражался и один умирал; никто из братьев ему не помог и никто из них не видел его смерти.

Не было тут брата Брячислава,

Ни другого Всеволода;

Один он изронил

Из храброго тела

Жемчужную душу

Чрез златое ожерелье.

Автор передает и общественное впечатление, вызванное кончиною этого князя патриота-страдальца: всюду в разговорах послышалось уныние; словно трава – увяло веселие. Городенские трубы оглашают печальную весть и созывают граждан для последнего почета его жемчужной души. Не в поход только собирали трубные звуки, но и в те времена умели, конечно, играть похоронные марши.

Приуныли голоса,

Поникло веселие!⁴⁹

Трубят Городенские трубы!⁵⁰

Эти Городенские трубы дают знать и нам, что Изяслав Василькович был князь Городенский.

Все прочие внуки или правнуки Всеславовы недостойны славной памяти своего деда. Крамолясь между собою, они стали приводить поганых Литовцев на Русскую землю – на достояние Всеславово. Автор советует им лучше сложить свое оружие:

Ярослав и все внуки Всеславовы!

Уже понизите свои знамена!

Вложите мечи свои поврежденные!

Ведь вы уже выскочили

Из дедовской славы:

Своими крамолами

Вы ведь начали наводить поганых (Литовцев)

На землю Русскую.

На достояние Всеславово,

Которому было ведь насилие

И от земли Половецкой⁵¹.

Далее уже следует переход к 3-й и последней части Слова. Переход также искусный и художественный, как и от 1-й части ко 2-й.

Окончив воззвание Святослава к князьям – вступиться за землю Русскую и раны Игоревы, и изобразив, что на запад Руси к князьям Полоцким, потомкам Всеслава, бесполезно даже и обращаться за подобной помощию, автор останавливается на идее суда Божия, для развития которой представлялся столь осязательный пример в лице того же славного Всеслава.

Горькая и безотрадная действительность настоящего времени в сравнении с временем старым также давала чувствовать, что выше «суда Божия» не будешь. Мысль эта представляет внутреннюю нить, связующую Слово с плачем Ярославны и спасением Игоревым.

В виду этого убеждения автор характеризует: а) дерзое тело Всеслава, показывая при этом, что вся жизнь его состояла из неожиданностей и приключений, и б) вещую его душу, объясняя при этом, что хотя в дерзом его теле была и вещая душа, не мог он избежать своей судьбы.

Киев достался Всеславу совершенно случайно, по игре жребия как достается милая девица по игре судьбы. Замысел его овладеть Киевом автор рисует в образе искания им своей судьбы, сватовства его к милой ему девице.

На седмом веке Трояновом,

Бросил Всеслав жребий –

О любой себе девице.

Он был призван в Киев обманом и доверился хитрому приглашению. Заверения, обнадеживавшие его безопасность, оказались хитростями, клюками: так как по приезде он тотчас же брошен был в поруб. Эти-то клюки, хитрые заверения, коим он доверился, служили для него поддержкою при поездке в Киев; опираясь на них, он смело и твердо сидел на конях и спешил в Киев град.

Подпершись клюками на конях,

Скочил он ко городу ко Киеву,

Жребий – посчастливил ему, хотя не на долго. Киевляне выпустили его из поруба и посадили на Киевской стол золотой. Таким образом, по воле судьбы, он стал обладателем желанной своей любы – града Киева.

И доткнулся он рукоятью копья

До золотаго престола Киевского.

Недолго, всего семь месяцев наслаждался он своей милой любой, сидел на Киевском золотом столе. Когда пред Белгородом не далеко от Киева появился сверженный великий князь Изяслав 1-й с Польскою помочью, для защиты своих прав на Киевский стол, Всеслав, выступив против него с своими войсками, вдруг внезапно ночью убежал из стана: не стал он орудовать копьем своим ради золотого престола Киевского; он лишь дотронулся до него рукоятью копья.

Скочил он от них

(От града Киева и стола Киевского)

В полночь из Белграда

Лютым зверем.

Таков был его жребий по отношению к милой ему девице-городу Киеву. Гораздо счастливее была его судьба по отношению к Великому Новгороду.

Неожиданно появился он пред его Кремлем. Накануне он был невидим, словно висел в густом тумане, какой облегает часто прибрежья Ильменя и Волхова, а на другой день, поднявшись, одержал блистательную победу.

Повис он в синем тумане,

А на утро поднявшись,

Бронями оттворил⁵² врата Новограда,

Расшиб славу Ярослава.

Не только взял Новгород, но и ограбил его, даже снял колокола и паникадила в Софийском соборе. (1067 г.).

Но и эта победа не прошла ему даром. Три Ярославича Изяслав, Святослав и Всеволод, выступив против него, подошли к Немизе.

Скочил он волком

До Немиги с Дудуток.

Произошло кровавое сражение «и мнози падоша». Автор описывает это побоище в образах молочения, веяния и сеяния.

На Немизе снопы стелют головами,

Молотят цепами булатными,

На гумне кладут жизнь,

Веют душу от тела;

Кровавые берега Немиги

Не благом были засеяны,

Засеяны костями Русских сынов,

Изобразив его бедственную судьбу и дерзое тело, автор рисует его нравственную природу.

С одной стороны – это был князь обыкновенный, деятель исторический.

Всеслав князь народ судил,

Князьям города наряжал.

А с другой – это был богатырь, обладавший вещею душею, – подобный Волху Всеславьевичу. Днем он народ судил и князьям города наряжал, а по ночам он волком рыскал:

Из Киева до петухов

Великому Хорсу волком путь перебегал.

Поспевая в Тмутаракань;

Позвонили ему в Полоцке

Рано заутреню у св. Софии – в колокола,

А он в Киеве звон слышал.

Такова была его нравственная природа, но не мог он избежать своей судьбы.

Если была и вещая душа в мужественном теле,

Но часто страдал он от бед.

Все эти очертания Всеслава, относившегося к эпохе старой, петой Бояном, по всей вероятности составлены на основании его песен. На это указывает и то, что автор заканчивает свои соображения о судьбе Всеслава припевкой Бояна:

На счет его вещий Боян,

И еще прежде, Премудрый сказал:

Ни хитру, ни удалу,

Ни птице удалой,

Суда Божья не минуть.⁵³

При мысли о старом времени, воспетом Бояном, после воспоминаний об исторических судьбах Всеслава, автор как бы изнемогает под тяжестью бедствий и бесславия своего времени, разразившихся над Киевскою Русью:

О, стонать Русской земле, восклицает он,

Помянувши прежнюю годину

И прежних князей!

Автор как бы сознает, что напрасно он взывал, влагая в уста Святослава «Золотое Слово», приглашая всех князей соединиться во едино ради единой земли Русской. Старые времена не повторятся. Нет теперь единодержавного Мономаха, завершившего собою первую эпоху, который всех князей умел держать под своей рукой и мог собирать их около себя. Выше суда Божия не будешь: нельзя было на веки удержать его великим князем Киева.

Не льзя было того старого Владимира

Пригвоздить к горам Киевским.

Автор выражает здесь свою веру в историческую судьбу, в суд Божий, который так ярко сказывался для него в жизни вещего Всеслава!

С другой стороны имя Владимира – в Киевской Руси было символом единодержавной власти. Выражая, что нельзя было на веки удержать его князем киевским, автор вместе с тем выражает, что единодержавной власти нельзя было навсегда закрепить за Киевом и единое знамя единой земли Русской не могло на всегда развеваться на его горах. Центр Киевской власти распался.

Со смертию Мономаха все переменилось: потомки его разделили его знамена, но, надмеваясь друг перед другом, они действуют в разных направлениях; превознось силою, они врозь разбегаются кривыми путями.

Стяги его теперь стали

Одни Рюрика, другие Давида,

Но роги нося (как туры)

Они хоботы метают⁵⁴ (подобно лисицам).

В третьей части своего творения автор в силу своего замышления излагает 1) Плачь Ярославны и 2) Спасение Игоря.

Плач Ярославны представляет в «Слове» такую же самостоятельную картину, созданную творчеством автора, как и «Сон Святослава» с его «Золотым Словом». Плач этот не имеет внешней видимой связи с предыдущим, но в общем плане Игоревой песни он имеет глубокое внутреннее соотношение. Как мы уже объясняли, все события автор поставил в своем творении под высший порядок надмирных явлений. На яву, в степи, знамением солнца небо предостерегало Игоря от его безумного предприятия, но он его не послушал и чрез то навлек столько бед и себе и всей Русской земле. Далее следует таинственное откровение Святославу в его видениях о несчастной участи Игоря и бесславии Киевской Руси, откровение заставившее его обратиться ко всем князьям за помощию. Но судом Божиим совершающееся, только судом Божиим разрешается. Не сила и оружие, но лишь плач или точнее, молитва Ярославны, устрояет спасение Игоря и радование Русской земли.

Таково внутреннее отношение Плача Ярославны к предыдущим частям «Слова».

Внешняя связь выражается, по-видимому, словами Бояна:

Копья поят на Дунае.⁵⁵

Т. е. там, на Дону, идет кровавый бой. Как известно, оборот: «Напоить или упоить оружие» в восточной и классической поэзии употреблялся для выражения представления кровавого боя.

Раны Игоря, которые далее хочет утереть ему Ярославна, полетев на Дунай, указывают, что значило, поить копья на Дунае. Дон лишь поэтически здесь называется Дунаем, быть может по подражанию песням Бояна, или по образцу народной поэзии, которая всякую большую реку доныне величает Дунаем.

Ярославна рисуется здесь в образа зегзицы или кукушки, как до ныне в народном песнетворчестве изображается всякая горюющая женщина. Зегзица названа здесь незнаемою, т. е. бесприветной, как и до ныне она называется в народных плачах – кокошей горегорькой или птиченькой незнамой, (бесприветной) серой малоей загозочкой.

Автор как бы чует ее скорбный голос и слышит ее пламенные молитвы.

Чу! Ярославны слышится глас.

Рано начинает она куковать; рано плачет в Путивле; рано посылает слезы на море. Этим многократным повторением слова «рано» указывается, что Ярославна считала нужным посылать свои слезы на море, не когда случится, но именно рано. Плач ее обращен к стихийным силам с мольбою о спасении Игоря и потому он есть именно, заговор, заклинательная молитва, которая, чтобы иметь свое действие, должна быть читаема, рано, на утренней заре, как объясняется то и в заговорах нашего времени.

Рано безприветной кукушкой кукует она.

Начало этого кукования еще более сближает его с заговором, в котором прежде всего заявляется о том, что будет делать лицо, его говорящее. «Стану я, раба Божия, ранешенько, умоюсь белешенько, пойду перекрестясь по утренней росе» и т. п. Точно так и Ярославна, прежде чем обращаться к стихийным силам, также заявляет, что она поспешит на помощь князю; рукавом и именно бобровым почерпнет воды из реки Каялы, чтобы утереть этим рукавом его раны, чтобы остановить лившуюся из них кровь и все это она готова сделать для того, чтобы прекратить боли и как можно скорее уврачевать раненого.

Полечу, говорит, кукушкою по Дунаю,

Омочу бобровый рукав в Каяле реке,

Утру у князя его кровавые раны

На его мужественном⁵⁶ теле.

Далее уже следует самый заговор, который должен придать целительную силу холодной воде Каялы. Заговор этот состоит из трех частнейших молений, обращенных а) к Ветру, б) Днепру и в) Солнцу.

Ярославна рано плачет в Путивле,

На городской стене приговаривая.

Это – припевка, которую автор повторяет пред каждым молением.

Выше ветры называются внуками Стрибога – и потому не удивительно, если здесь Ярославна, обращаясь к Ветру, называет его Господином.

Моление это имеет характер жалобного к нему воззвания, за что он так к ней не милосерд и за что он так жестоко ее наказывает, подвергая таким опасностям ее милого друга и чрез то отнимая у нее ее радость.

О, Ветер, Ветрило!

Почто, господине, так упорно веешь?

Зачем несешь ты

На своих легких крыльях,

Хиновских стрелков

На воинов лады моей?

Или тебе мало веять вверху под облаками,

Лелея корабли на синем море?

Почто, Господине, развеял ты

Мое радование по ковыль траве?

Ярославна плачет в Путивле граде,

На городской стене приговаривая:

О, Днепр Славутич!

Она величает его сыном некоего Словуты, быть может, Великана, от которого народная вера производила рождение Днепра, как объясняет она появление и других рек.

В своем молитвенном к нему обращении Ярославна указывает на его могущество:

Ты пробил, говорит, каменные горы

Сквозь землю Половецкую.

Нужно видеть каменные утесы, которые торчат в порогах из-под воды, чтобы чувствовать величие силы, разрушившей встретившиеся ей на пути каменные горы, остатками которых служат эти утесы. Эти утесы дают понимать, какую страшную борьбу вела некогда река с каменными горами.

Далее, она указывает на его благость:

Ты, говорит, лелеял на себе

Святославли насады⁵⁷

До полку Кобякова.

Она вспоминает незадолго пред тем одержанную победу над Половцами великим князем Святославом Киевским вместе с другими князьями, когда Днепр благоприятствовал своими волнами плаванию их насадов и когда они пять дней, по сказанию Летописи искали варваров за Днепром.

Ты силен и благ, как бы так говорит Ярославна, пожалей же меня и избавь меня от слез, которые проливаю с раннего утра.

Прилелей же, о Господин, мою ладу ко мне

Чтобы не слала я рано к нему слез на море.

Ярославна рано плачет в Путивле,

На стене городской приговаривая:

О, светлое и Тресветлое Солнце!

Она называет его, также как и Ветер, Господином и выражает пред ним жалобное воззвание, зачем оно так немилосердно к воинам ее, обезоруживая их зноем и безводьем на поле брани.

Ты для всех тепло,

И для всех красно;

Почто же, Господине,

Простерло ты свой знойный луч

На воинов лады моей

В безводной степи?

От насилья не могут стрелять, от натуги и стрел вынимать.

Нуждою⁵⁸ их луки свело,

Истомой их тулы заткнуло!

Заговор Ярославны имел свое действие. Заклинательная молитва ее была услышана. Чтобы резче и нагляднее представить спасающее действие ее молитвы, автор нарисовал картину явлений природы, благоприятных Игорю и как бы вызванных ее молитвой.

Прыснуло море в полунощи⁵⁹

.

Т. е. на море пошел частый дождь, так как лишь только о мелком и теплом дождике говорится, что он прыскает или напрыскивает.

Прыснуло море в полунощи, т. е. в полуночные часы, которые по народному счислению начинаются тотчас же, как потухает вечерняя заря.

Далее:

Идут смерчи туманами⁶⁰.

Поднялись за тем теплые туманы, кои быстро движутся, словно морские столпы известные под именем смерчей.

Само собою разумеется, что эта картина имеет лишь символическое значение, относящееся к пути Игоря, по которому должно следовать его спасение.

Море символически означает здесь воды Дона и его притоков, по которым должен следовать его путь.

Прыскание дождя есть благодатная примета и едва ли, по воззрению автора, не находится в связи с молением Ярославны, обращенным к Днепру Словутичу, Владыке рек, предвещающему ему добрый счастливый путь.

Движение теплых туманов в виде смерчей обещает ему в пути безопасность и покров и едва ли, по воззрению автора, не есть последствие моления ее к Ветру – Ветрилу, внуку Стрибога, который движет их как смерчи.

Вместо страшного зноя море и ветер посылают ему теплую влагу, которая укроет их на пути и укрепит их силы.

Так как это явление по представлению автора было в полунощи, то понятно, что он не мог выставить здесь участия Солнца, к которому также с молением обращалась Ярославна, и уже прямо выдвигает здесь Божество и говорит не языком «Старых Словес», но языком своего времени:

Князю Игорю Бог путь указует⁶¹

Из земли Половецкой

В землю Русскую,

К золотому престолу отецкому.

Впрочем трудно сказать, на сколько автор разумеет здесь Божество в христианском смысле.

Следующее за тем описание самого спасения Игоря отличается необыкновенною живостию, что указывает на сердечное участие автора к судьбе его. Живость эта сказывается в кратких, отрывочных предложениях, быстро сменяющих одно другое и выражающих целые картины событий.

Бегство Игоря последовало по Летописи «при вечере»; в «Слове» говорится о том определеннее:

Погасли вечерние зори.

Это были часы, когда по народному счислению, как мы выше сказали, начиналось полунощное время.

Летопись замечает, что сторожа считали князя спящим и что «встав он был ужасен и трепетен». «Слово» рисует это нравственное его состояние гораздо характернее: Игорь спит – не спит, думу думает. Сознание его боролось между сном и бодрствованием.

Игорь спит,

Игорь бодрствует.

То напряженные думы утомляли его и вгоняли в сон, то страх и беспокойство будили его и заставляли бодрствовать.

«Слово» передает и самые думы его: он носился мыслию по степи; он думал о том, как пробежать ему самое открытое и опасное степное пространство от великого Дона до малого Донца; там, от малого Донца, путь казался ему безопасным. Не выдаст его малый Донец.

Игорь мыслию степи меряет

От великого Дона до малого Донца.

По летописи, конюший пришед, передал Игорю, что ждет его Лавер. В Слове отмечены частнейшие моменты этого события. Конь был для него готов. Лавер свистом дал Игорю знак, но князя нет как нет, и тот должен был кликать его:

Комонь (стоит) в полуночи;

Овлур свистнул за рекою,

Велит князю догадаться;

Князя Игоря не было.

Кликнул тот.

В след за Игорем погналась погоня Половецкая. В станах половецких началось такое движение, что словно земля гудела и трава шумела.

Стукнула земля,

Зашумела трава:

Вежи Половецкие подвигнулись.

Самое бегство изображается эпически. Игорь рисуется в образах Русских былин и песен; то он является в виде горностая, или гоголя, то превращается в волка или сокола. Он принимает тот или другой вид в силу требований местностей, по которым бежит: в тростниках скачет горностаем, по воде плавает гоголем, по лугам скачет серым волком, при тумане летит соколом по поднебесью. Прежде всего, как гласит летопись, Игорю пришлось перебродить реку, и вот:

Князь Игорь

Поскакал горностаем к тростнику

И белым гоголем на воду.

За тем, как мы выше видели, конь дожидался его на другом берегу реки, и вот он:

Кинулся на борзого коня,

И скочил с него серым волком

И побежал к лугу Донца.

На пути была нужда в хлебе, но эта беда легко устранялась. Игорь добывал корм охотою, которой благоприятствовали туманы.

И полетел соколом под туманами,

Избивая гусей и лебедей,

На завтрак и обед и ужин.

Но постигла еще другая беда, которая была опаснее нужды в хлебе: быстрым бегом путники надсадили своих коней и должны были пешком уходить от погони. Автор, согласно с летописью, отметил и это обстоятельство. Друг перед другом Игорь и Лавр спешили путем-дорогой и как бы старались обогнать друг друга. Холодный пот от усталости капал с них, словно сыпалась роса. Это соревнование в быстрой усиленной походке, взаимно их ободрявшее, выражено также эпически:

Когда Игорь соколом летел,

Тогда Влур волком бежал,

Сыпая с себя холодную росу:

Надорвали ведь они своих борзых коней.

Но вот Игорь наконец на Малом Донце, о котором мечтал он, как о пристани спасения, когда собирался в страшный путь, меряя мыслию поля от Великого Дона до Малого Донца. Он не ошибся в его сочувствии – Донец спас его.

Автор за тем весьма искусно, при посредстве речи самого Донца, переходит к изображению трех фактов вызванных его спасением, каковы: а) торжество самого Игоря; б) раздражение и досада Половецких ханов, его не догнавших и наконец в) радость и веселие Русской земли об его спасении. Последние два факта автор изображает от себя; торжество же Игоря – предоставил выразить ему самому, в беседе его с Донцом.

В противоположность тяжелой нравственной борьбе, какую пережил Игорь, когда, собираясь в путь, спал-не спал в Половецком шалаше, думу думая, теперь, у безопасной пристани, он представляется радостно ликующим свое спасение. Это ликование выражается в беседе его с Донцем.

Донец как бы видел и понимал все обстоятельства дела; гордо сознавал свою услугу, оказанную Игорю своими волнами, берегами и туманами; знал, с каким нетерпением стремился догнать его Кончак; чувствовал, с какою радостию встретит его Киевская Русь – и вот, обращаясь к нему:

Донец сказал:

Княже Игорю! Не мало же тебе

(Доставил я) величия,

А Кончаку досады

А Русской земле веселия!

Игорь отвечал ему с достоинством человека сколько благодарного, столько же и гордо-благородного. Чувствуя свою безопасность он признавал, что обязан ею Донцу; он ценил, как колыхал он его на своих волнах, как утешал его зеленой травой, когда выходил он на его берега омываемый светлыми струями, как прикрывал он его теплыми туманами, когда ложился он отдыхать под зеленым деревом, как берег он его от врагов и гоголем на воде и чайками на струях и чернядьми на ветрах, но вместе он дал заметить Донцу, что, оказав ему такие благодеяния, он может за то гордиться тем, что не походит на Стугну.

Игорь отвечал:

О, Донец, не мало и тебе величия,

Что лелеял ты князя на волнах,

Постилал для него зеленую траву

На своих серебряных берегах,

Одевал его теплыми туманами

Под тению зеленого дерева,

Стерег его гоголем на воде,

Чайками на струях,

Чернядьми на ветрах.

Стугна, это мелководная речка текущая в Днепр; с левой стороны – в нее впадает нисколько ручьев и притоков, которые текли из владений Половецких – и были потому чужие; низкие ее берега при впадении в Днепр покрыты были кустарником также как и в наше время. Весной, наполняясь чужими Половецкими водами, она сильно разливалась и покрывала собою кустовье. Эта поганская река, наровя Половцам, утопила князя Ростислава ,искавшего в ней спасения и учинила на Руси великое горе. Не лестно было бы для Донца – походить на такую реку, если бы он не дружелюбно отнесся к Игорю. Это именно и выражается далее в ответе Игоря Донцу.

Не так текла⁶² Стугна, как поскажут:

Имея скудную струю,

Пожрав чужие ручья и потоки,

Растертая по кустовью,

Юноше князю Ростиславу,

Затворила она Днепр.

Великое горе на Руси она учинила: Плакася по нем мати его, гласит летопись – и вси людие пожалиша он уности его ради. (Лавр. стр. 213); Почти теми же словами говорит и автор «Слова»:

На темном берегу,

Плачет мать Ростислава

По юноше князе.

Всеобщую же скорбь он выражает Словами народной причети:

Приуныли цветы от жалости,

И леса от туги к земле наклонились.

Так художественно свил автор это событие из эпохи Бояна с былями своего времени.

За тем автор обращает свой взор на то, что делалось позади Игоря, на погоню за ним Гзы и Кончака. Их частый переклик, раздававшийся в этой погоне, он сравнивает здесь с стрекотанием сорок, как выше скрип Половецких телег сравнил с криком распуганных лебедей.

И не сороки – застрекотали,

То по следу Игореву

Едет Гзак с Кончаком.

Указателями его движений в пути могли быть полевые жители – птицы. Так как дело было ночью, то беглецы своим движением могли встревожить их покой и возбудить их крик. Гзак и Кончак прислушивались, конечно, не отдается ли где подобного крика, который указал бы им на движение беглецов. Но никакого крика не было слышно. Царство птиц не выдало Игоря:

Тогда вороны не граяли,

Галки замолкли,

Сороки не трескотали,

Лишь полозы ползали⁶³.

Слышался по временам стук, но это было долбление дятлов в стороне реки, которые направляли преследователей к воде, чтобы задержать их погоню.

Дятлы тектом

Путь к реке направляют

Между тем уже ночь была на исходе:

Соловьи веселыми песнями

Рассвет возвещают.

Можно себе представить досаду Гзы и Кончака, после того как в течении ночи они не открыли ни малейших признаков направления Игорева бегства.

Говорит тут Гза Кончаку:

Если сокол к гнезду улетит,

Соколенка разстреляем мы,

Да своими стрелами злачеными.

Гзе Кончак тут ответ держал:

Если сокол к гнезду улетит,

Да мы соколенка опутаем

Красной девицей.

Возговорил тут Гзак Кончаку:

Если его да мы опутаем красной девицей,

Не будет у нас соколенка,

Ни красной девицы не будет у нас,

И почнут да нас бити,

Птицы в поле Половецком.

Этот разговор объясняет предыдущее сравнение: «не сороки втроскоташа» и рисует досаду ханов на то, что они не могли догнать его. Образ – прекрасный, так как до ныне народ сравнивает с стрекочущей сорокой того, кто много и часто говорит, притом же пустяков.

Таково поэтическое изображение досады, которую учинил Донец Половецким ханам спасением Игоря. Один из них в этой досаде готов был, вернувшись домой, убить сына Игоря, а другой склонялся к тому, чтобы сохранить ему жизнь, но за то сделать его навсегда своим подданным. Разногласие это не имеет ничего общего с той враждой их, о которой говорит летопись, и в силу которой Кончак с своими полчищами пошел на Киев, а Гза направился в другую сторону – раззорять Посемье. Изображение это полно эпической правды и выражает лишь разные степени досады двух ханов, вызванной тем, что они не могли догнать беглецов⁶⁴.

Наконец автор переходит к изображению веселия самой Русской земли, которое доставил ей Донец спасением Игоря. Автор начинает эту картину старыми словесами Бояна:

Сказал Боян и на счет годины Святославовой –

Он же – песнотворец старого времени,

Ярославова, Олегова:

Когане! Хоть и тяжко ведь голове без плеч,

Зло и телу без головы⁶⁵.

Применяя эту припевку к своему времени, автор говорит, что точно также тяжело и Русской земле без Игоря. Пока Игорь был в плену, Русская земля была телом без головы.

Дорог был он для Киевской Руси, словно мило и дорого красное солнышко. Вот он уже на родной земле: всем он светит и всех радует, словно оно золотое.

Солнце светится на небесах,

Игорь князь в Русской земле⁶⁶.

Радость эта раздается в хоровых песнях, которые от берегов, где ступил он на родную землю, несутся по водам, отражая сливающиеся голоса, до самого Киева. Мысль эту выражает автор эпически, пользуясь народными образами Дуная и моря и быть может даже подражая в этом Бояну.

Девицы поют на Дунае;

Вьются голоса чрез море до Киева.

Вот наконец он в самом Киеве и прежде всего спешит в храм Богоматери для благодарственной молитвы.

Игорь едет по Боричеву,

Ко Святой Богородице Пирогощей.

Весть о его приезде разнеслась по всей Киевской Руси, по всем волостям и по всем городам, и всюду – радость и веселие.

Страны рады,

Грады веселы.

Так изобразил автор веселие Русской земли, которое доставил ей Донец спасением Игоря.

Как песнь, подобная Бояну, она завершается лишь пением славы князьям и дружине, обычным в хвалебных песнях. Из князей здесь величаются сам Игорь, брат Всеволод и сын Владимир. Это, по-видимому, указывает, что «Слово» было предназначено его творцом исключительно для дома Игорева.

Автор не раз обращался в своем песнопении ко временам старым и не раз вспоминал князей старых, прославляя их сравнительно с нынешними, так что его песнь – была хвалебною прежде всего по отношению к князьям старым. Заключительное пение славы он также считает долгом предложить сначала в честь князей старых, а потом и молодых. Это вместе с тем может указывать и на то, что автор, воспевавший старых князей под воздействием песен Бояна, воспользовался и заключительным их славословием, для окончания своей песни, и применил его к молодым.

Пропев хвалу сначала князьям старым,

Потом и молодым подобает воспеть

Игорю Святославичу,

Буй-туру Всеволоду,

Владимиру Игоревичу – Слава!

Будьте здравы, князья и дружина,

Поборающие за Христиан

На поганые полки:

Князьям и дружине – Слава!

Таково «Слово», на наш взгляд, в его целом и частях. Всякий может заметить, что оно по своей форме отнюдь не есть историческое повествование, но именно песнь, созданная по сознанию самого автора, под воздействие «Старых Словес» или песен Бояна.

Были, исторические факты, здесь подчинены «замышлению» идеальному распорядку, плану старых песен дружинного Бояновского эпоса.

Сам автор своими припевками, которые повторяются в каждой части «Слова» указывает ту главную мысль, к которой приурочивает он были своего времени. Так в первой части он повторяет:

О, Русские мужи,

Уже за шеломенем вы!

Дремлет в поле

Гнездо храброе Олега!

Далече залетело!

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­

О, далече зашол соко́л,

Птиц бия к морю!

Таким образом главная мысль, которую автор имеет в виду в первой части «Слова» это именно та, что Русские полки слишком далеко зашли, от одной стороны, на вражескую землю.

Подобными же припевками автор уясняет основную мысль и второй части своего произведения.

Ольговичи – храбрые князья

Изнемогали на брани!

Вступите, господа,

В златыя времена

За обиду сего времени,

За землю Русскую,

За раны Игоревы!

Загородите полю ворота

Своими острыми стрелами,

За землю Русскую,

За раны Игоревы,

Рьяного Святославича!

О, стонать Русской земле,

Помянувши старую годину

И старых князей!

Таким образом основная мысль второй части та, что обстоятельства были вопиющие; помощь требовалась неотложная; а Киевская власть, державшая некогда в своих руках всю Киевскую Русь, теперь является бессильною.

Третья часть излагающая спасение Игоря, как следствие молитвы Ярославны, также уясняется не раз повторенными припевками:

Ярославна рано плачет,

В Путивле, на стене городской

Приговаривая.

Повторением этой припевки автор дает заметить значение ее молитвы.

Вера в судьбу, в суд Божий, составляет душу этого творческого произведения и проникает его от начала до конца, от первых шагов похода Игоря до вступления его, по возвращении, в храм Богородицы Пирогощей. В виду того, что «Слово» написано, по сознанию автора, под воздействием песен Бояновых, можно думать, что та же вера в судьбу составляла основный мотив и «Старых Словес», обнимавших широкое поле времен и событий.