(Очерк из истории римской религии и нравственности.)1
В одной из первых2 своих элегий Альбий Тибулл, упомянувши о благосостоянии своего хозяйства в деревне и выразивши надежду на продолжение этого благосостояния, в основание такой надежды полагает то, что он, Тибулл, чтит богов. Поэт чтит божество и при виде врытого в землю и одиноко в поле стоящего деревянного столба, и при виде находящегося на раздорожице старинного камня, которые признаны священными изображениями богов и потому обвиты венками из цветов. Он чтит Цереру, принося ей венок из колосьев со своего поля и вешая этот венок при входе в ее храм, – чтит Приапа, поставляя его статую в охраняемых им садах, – чтит богов земледелия, ежегодно принося им начатки плодов, – чтит ларов сельских, стражей своего поля, принося следующие им дары, в виде больших или меньших жертвенных животных, сообразно со своим достатком, при чем деревенская молодежь возносит к этим божествам мольбу о дарование жатвы, и хорошего вина. Он, в своем поместье, ежегодно, в праздник Палилий умилостивляет богиню пастухов Палесу, окропляя ее статую молоком, и установленным способом очищает своего пастуха.3 В другом стихотворении, написанном, как думают, всего приблизительно года за четыре или за пять до смерти4 и относящемся, во всяком случае, ко времени на несколько лет более позднему сравнительно с вышеуказанной элегией,5 Тибулл опять являемся искренним, по-видимому, чтителем сельских божеств. Из этого стихотворения видно, что он, по крайней мере однажды, праздновал в своем имении приватный праздник Амбарвалий, т. е. праздник обхода сельскими хозяевами своих полей с предназначенными в жертву, одним или несколькими, животными, при чем возносились молитвы к разным божествам о благополучии данной семьи и хозяйства. Совершавшееся в этот праздник очищение полей и поселян6 производилось у Тибулла с соблюдением старинного религиозного обряда,7 исполнение же предписанных религиозных церемоний было проникнуто, видимо, неподдельным религиозным чувством, так же как и прославление Тибуллом, по этому поводу, богов полей.8 Благодаря, именно, руководству названных богов, говорит Тибулл, «отвыкли люди утолять свой голод желудями с дуба. Те же боги первые научили (людей) прилаживать жерди одну к другой и образованную таким способом хижину покрывать зелеными ветвями. Они, по преданию, первые также приучили быков служить человеку и стали употреблять колеса для повозок. Тогда вышла из употребления грубая пища, тогда были посажены плодовые деревья, тогда появился сад, который и стал впитывать орошающую его воду, делаясь чрез то плодородным. Тогда золотистый грозд винограда дал свой сок, выжатый ногами, и отрезвляющая вода была примешана к вину, освобождающему от забот».9 Все эти и подобные10 рассуждения о богах, как виновниках культуры в человеческих обществах и вообще покровителях людей, вдвойне важны потому, что они составляют, по-видимому, и плод размышлений поэта и предмет сердечных его верований. Для такого почитателя сельской жизни, каким был Тибулл,11 сельские божества, производившие вообще, по римским понятиям, весьма значительное влияние на деревенскую жизнь и имевшие в ней важное значение, были, очевидно, существами, реально свидетельствующими о своем бытии и своей близости к человеку.
Приведенные элегии Тибулла довольно хорошо выясняют образ этого поэта со стороны его несомненной религиозной настроенности в известное время, особенно важное для него как сельского хозяина, и при обстоятельствах, до известной степени решающих судьбу поселянина. Пересмотр других элегий обнаруживает в Тибулле столь же несомненное присутствие религиозности и в другие времена. Притом, эта религиозность выражалась в чествовании не только богов, ведающих разные отрасли сельского хозяйства, по и прочих богов. Поэт ценит и в других римлянах проявления благоговения к богам, – о чем свидетельствует, например, то, что он с удовольствием, как кажется, останавливается на благочестии поселян,12 – и сам показывает некоторые признаки того же благочестия и благоговения относительно отечественных богов.13 Он придает богам такие наименования, как, например, «святой»,14 «великий»,15 «отец»,16 – видит в богах верховных блюстителей правды,17 а также распорядителей судьбой людей, когда, например, говорит: «а я, безумец, мечтал о счастливой жизни после твоего выздоровления! Но бог отказал мне в этом».18 Заболевши, Тибулл обращается к Юпитеру с молитвой об избавлении от угрожавшей, как ему казалось, смерти. «Отче, пощади!» – взывает он, замечая при этом, что преждевременной смерти он не заслужил ни клятвопреступлениями, ни нечестивыми речами о богах.19 Поэта, не умеющего объяснить холодности к нему Делии и ее невнимания к его мольбам, охватывает как будто не притворный страх при мысли о том, не разгневал ли он чем-нибудь Венеру или других богов, и не за это ли несет он настоящее наказание. «Ужели сорвавшимся с языка словом оскорбил я великую Венеру, и теперь мой нечестивый язык несет за то наказание? Ужели ходит молва обо мне, что я, злодей, вторгся в жилища богов и сорвал повязки из цветов с священных очагов?20 Без колебаний, если того заслужил, повергнусь я ниц у храмов21 и облобызаю священные пороги; не остановлюсь я пред тем, чтобы смиренно ползти на коленях по земле и своей жалкой головой биться о священную дверь».22 Он предан богам, особенно, разумеется, Венере и Амуру;23 из них Венере, в благодарность за избавление от обманчивой страсти, он имел однажды в виду принести в дар золотой щит24 с соответствующей надписью,25 подобно тому, как спасенные от кораблекрушения посвящали божеству картину с соответствующим изображением, или, как оправившиеся от болезни вешали в храмах Изиды изображения исцеленного человека, или исцеленной части тела,26 или богини-целительницы, с надписью.27 Фебу, с очевидной уверенностью, придает он знание будущего28 и заведование различными, существовавшими в Риме, предсказаниями. «Ты», обращается поэт к Аполлону, «уже издалека видишь грядущее; тебе преданный авгур хорошо знает, что поет, провидящая судьбу, птица; ты правишь также жребиями; благодаря тебе, предчувствует гаруспекс будущее, когда бог на гладких внутренностях животных наложил знаки (грядущего); при твоем руководстве, никогда не обманывала римлян Сибилла, в шестистопных стихах возвещающая сокрытую судьбу».29 Тибулл разделяет, или, по крайней мере, делает вид, что разделяет, освященную римской религией народную веру в предзнаменования, приметы и предчувствия. При отправлении с Мессалой на восток, оставляя в Риме все дорогое для себя, я – заявляет Тибулл – в беспокойстве всячески старался оттянуть время отъезда: «или на птиц ссылался я, или на предвещающие беду знамения, или указывал в извинение на то, что меня задержал священный день Сатурна.30 О, сколько раз, уже отправившись в путь, говорил я, что моя нога, запнувшаяся в воротах, дала мне печальное предзнаменование».31 Тибулл, без тени недоверия, передает рассказы о страшных знамениях, предвозвестивших некогда беды для Рима, и этой своей объективностью располагает к мысли, что если в его ухе относительно указанного предмета и возникали какие-либо сомнения, то он, все же, не находил достаточных оснований для открытого выражения их. Сибиллы «говорили», передает поэт, «что явится комета, и что на землю ниспадет большой каменный дождь, – зловещие знамения войны!32 Передают также, что были слышны трубы и шум оружия на небе, и что голоса из рощ пророчили бегство (римских войск), и что изображения богов проливали теплые слезы, и быки, заговорив человеческим голосом, предвещали (грядущую) судьбу. Самое даже солнце, в течение года, являлось утратившим прежний блеск и запрягавшим бледных коней».33 Упомянув об этих, давно бывших, страшных знамениях, и прося Аполлона отвратить возможные в будущем продигии, поэт, вместе с тем, и опять по-видимому искренно, молит бога о том, чтобы он дал благоприятное знамение, и именно – чрез треск нарочито возженных лавровых ветвей. По поводу исполнения этой мольбы, поят, видимо проникнутый прежнею верой, не только других призывает к радости, но дает видеть и испытываемую им самим радость.34 Тибулл верит, или, по крайней мере, дает, кажется, понять свою веру в силу очищений, обетов и т. п., замечая при этом, что и очищения и все подобное совершал будто бы и он самолично. «Я, как известно»,35 напоминает он Делии, «своими обетами спас тебя, когда ты лежала, изнуренная тяжкой болезнью, я сам (трижды) обошел около тебя с очистительной серой, между тем как (вещая) старуха напевала волшебный стих. Сам я отклонил зловещие предзнаменования в твоих сновидениях, чтобы они не могли вредить, предзнаменования, которые нужно отвращать трижды священной мукой (бросаемой в огонь). Я сам, покрытый повязкой, в распоясанных туниках, в безмолвную ночь, исполнил девять обетов Тривии. Все я выполнил».36 Тибулл верит и в исполнение зложеланий и проклятий, при соизволении на то богов, и даже как бы в некоторую силу проклятий самих по себе. Соблазнительница Делии, говорит он, «пусть ест кровавую пищу, и своим окровавленным ртом пусть пьет она горький напиток, в котором есть большая примесь желчи. Около нее всегда пусть летают (загубленные ею) души, жалуясь на свою участь, и с крыш пусть раздается грозный крик филина. А сама она, в неистовстве от мучительного голода, пусть ищет трав на могилах и костей брошенных волками. Так и будет: знамениями дает это знать бог».37 Поэт выражает, на словах по крайней мере, веру и в чары колдуний, хотя несколько затруднительно с уверенностью говорить о том, действительно ли сильна была у него эта вера, так как серьезный, по-видимому, тон, в котором начинает поэт свою речь об этом предмете, он потом оставляет, кажется.38 Во всяком случае вряд ли основательно сомневаться в том, что, в трудную минуту, под влиянием страсти, ища какого бы то ни было выхода из тягостного положения, и готовый на что угодно, даже на то, что в другое время и при другом настроении он признал бы величайшей и непростительной глупостью, Тибулл обратился за помощью к колдовству и ворожее.39 Наконец, он верит во власть судьбы над людьми,40 также как, по-видимому, и над богами,41 хотя понятие о судьбе, вообще смутное у древних римлян, и у Тибулла оказывается довольно неопределенным, неустойчивым и неодинаковым.42
Но верующим человеком является Тибулл не всегда. И этот римский поэт, одинаково с другими, оправдывает давнее наблюдение, что человек состоит ив противоречий, что жизнь человеческого духа, не исключая и религиозной ее стороны, слагается из взаимно-исключающих одно другое явлений. Частью, вследствие этого свойства обыкновенной человеческой натуры мириться с диссонансами в своей внутренней жизни и даже отчасти тяготеть к ним, частью, вследствие отсутствия догматов в римской религии и вследствие открывавшегося таким образом значительного простора для верующих римлян в их суждениях о богах, Тибулл иногда думал о божестве, его свойствах, обнаружениях его воли и проч. не так, как подобало думать правоверному, искренно и всецело верующему язычнику и как, по-видимому, думал сам он, когда выражал приведенные выше мысли. Вот примеры.
«О, Феб, будь благосклонен!» взывал поэт к Аполлону по поводу причисления Мессалина к коллегии квиндецемвиров и его инавгурации. «Новый жрец вступает в твой храм. Приди же сюда с цитрой и песнями… Явись в блестящем и красивом виде: облекись сегодня в свою парадную одежду, хорошенько расчеши свои длинные волосы».43 Положим, говорить так мог не один Тибулл;44 но все-таки, подобные речи о богах в устах смертного неуместны и, кажется, не могли быть одобрены даже и правоверным язычником. – Другой пример. Намереваясь отправиться в поход в Аквитанию вместе со своим другом и покровителем Мессалой, поэт обратился к ларам с такого рода молитвой: «Сохраните меня, отеческие лары! Вы же и вскормили меня, когда я еще ребенком бегал у ваших ног».45 Сряду за тем, в непосредственно следующих стихах, тем же божествам внушал он следующее: «Не стыдитесь того, что вы сделаны из старого пня: такими же точно жили вы в доме моего древнего предка».46 Если первое обращение к Аполлону дышало фамильярностью, то второе обращение к ларам еще сильней отзывается ею. Та же фамильярность в отношений к богам видна в наименовании у Тибулла подруги божеством,47 в названии богов жестокими48 и в обращениях к ним на подобие нижеследующих. Поэт, например, в интересах своего друга Тития, желая воспользоваться опытностью Приапа в приобретении благосклонности красивых мальчиков, предложил этому богу такой вопрос: «Благодаря какой своей хитрости, пленил ты красавцев? Ведь борода твоя не красива и волосы на твоей голове не убраны; в наготе проводишь ты холодную зиму, нагим проводишь и знойно-сухое время лета».49 Упомянув однажды о том, что Амор, стараясь завлечь Тибулла, смотрит на него ласково, а потом, увлекши его и таким образом достигши своей цели, становится к нему суровым, поэт делает этому богу такой упрек: «зачем эта твоя жестокость в отношении ко мне? Ужели велика слава для бога подстроить ловушку человеку»?50 Возмущенный вероломством своего любимца, Тибулл разразился однажды резкими упреками по его адресу и сказал об ожидающей его за то, рано или поздно, каре. Но это, сорвавшееся у поэта с языка, слово пробудило в нем чувство старой привязанности, и вот он взывает к богам: «Пощадите, небожители! Справедливо было бы, если бы красавцам можно было один раз безнаказанно оскорблять ваше божественное величие».51 Видя жадность Немезиды, и недостаточно богатый для насыщения ее корыстолюбия, Тибулл говорил, что ему остается обокрасть храмы, и при этом замечал: «но прежде других храмов следует мне наложить руку на храм Венеры: она внушает мне это злодеяние и она дает мне алчную госпожу. Пусть же она (эта богиня) почувствует и святотатственные руки». Корыстолюбие женское, продолжал он, послужило основанием того, что «бог Амор до такой степени стал бесславен».52
У Тибулла часто замечается совершеннейшее отсутствие сколько-нибудь возвышенных представлений о божестве. Он упоминает о богах там, где это совсем не к месту, или не вполне уместно. Так, он говорит, что «есть бог, не допускающий тайных обманов», в элегии, где идет речь о привязанности поэта к Марату.53 Тибулл слишком рельефно выражает мысль о том, что дары богам, в глазах последних, сами по себе имеют громадное значение: из слов поэта как будто следует, что богов можно подкупать дарами.54 Поэт кощунствует, допуская возможность предположения, что Немезида, которая отказывает ему в своей благосклонности, осилит богиню Надежду, которая обещает ему эту благосклонность.55 Тибулл представляет себя слишком хорошо знающим планы и мысли богов, и не в меру легко даже для язычника относится к божественному гневу и могущим, вызвать его, действиям людей, в том числе даже к богохульству. Так, заметивши, что его Керинф страшно боится за жизнь своей не выздоравливающей подруги и то делает обеты богам, то – в сердечной тревоге – ведет о богах дерзкие речи, Тибулл обращается к другу с такими словами: «не бойся, Керинф: бог не обижает любовников. Ты только люби всегда, (и) цела (будет) твоя девушка».56 Боги его в высшей степени человекоподобны по своим часто пустым и мелочным интересам. «Счастливы были люди в старину», восклицает поэт, «когда, по рассказам, вечные боги не стыдились открыто служить Венере».57 Тибулл – человек жизнерадостный, который все, для жизни нужные и жизнь составляющие влечения человеческой и подобной ей природы (отчасти впрочем согласно с государственной религией, как видно из Indigitamenta) признает нормальными, и который поэтому может лишь одобрить то, что делал когда-то Аполлон и что делают все служители бога любви.58 Вообще, в представлениях и суждениях этого поэта о богах есть не мало частностей, крайне сомнительных с точки зрения религиозной и отчасти даже с точки зрения римской религии. Соблазнительные выражения о богах влагаются поэтом в уста даже богов. Таково восклицание: «жестокие боги!» в речи, выведенного Тибуллом, в качестве собеседника, Приапа.59 Поэт словно забыл, и для него как будто безразлично, что сетование на богов в устах бога же, хотя бы и не первого ранга, по меньшей мере странно и неудобно, и что этот способ или образ выражения может дать основание и повод для довольно существенных выводов относительно религиозных понятий автора, относительно его легкомыслия в таких вообще важных и на его взгляд вопросах, как вопросы религиозные. Впрочем и то нужно сказать, что некоторые выражения Тибулла о богах, как соблазнительные с указанной стороны, так и не соблазнительные, быть может, суть не более как привычные и общие фразы.60
Сравнительно большее, по-видимому, единство воззрений наблюдается в Тибулловых суждениях о человеке, об идеале и задачах человеческой жизни на земле и о посмертной судьбе человека. Как отчасти видно уже из сказанного раньше, одним из главных стремлений Тибулла было его влечение к простой сельской жизни. Из этого стремления, которое он признавал нормальным и, видимо, желал бы встречать и в других римлянах, объясняются, отчасти, уже приведенные суждения его богах. Здесь же находят для себя объяснение некоторые из основных его взглядов на человека, в его прошлом и настоящем. У Тибулла встречаем, например, восторженный отзыв о так называемом золотом веке в жизни человечества, веке простоты и незатейливости этой жизни. «Как хорошо», говорит он, «жили (люди) при царе Сатурне, прежде чем земля стала открыта для длинных путешествий. Сосновый корабль еще не рассекал с презрением синих волн (морских) и не поднимал паруса, надутого ветром. Мореход-торговец, ища барышей в неведомых землях, еще не грузил корабля чужестранным товаром. В то время сильный бык еще не носил на себе ярма, конь не грыз удил укрощенной челюстью; ни один дом не имел дверей; не были врыты в полях камни, которые определяли бы известные границы пашней. Дубы сами давали мед, и овцы добровольно приносили свои сосцы с молоком беззаботным людям. Ни боевого строя, ни воинского пыла не было, ни войн, и жестокий кузнец еще не выковал меча при помощи своего дикого искусства. Теперь, когда владычествует Юпитер, постоянные убийства и раны, теперь опасности на море, теперь многие пути смерти открылись».61 Затем Тибулл, с замечательной теплотой чувства, и, притом, не раз, рисовал картины сравнительно незатейливой деревенской жизни, и сам, видимо, услаждался этими картинами.62
Нужно, впрочем, сказать, что преклонение пред старинной простотой жизни было у Тибулла отчасти платоническим. Довольно вероятно, что если бы этому поклоннику и любителю деревенской простой жизни и почитателю Сатурнова века было предложено на самом деле жить жизнью Сатурнова века, то он едва-ли согласился бы на то. Поэт, несомненно, любил простую жизнь; но эта, в целом и сравнительно с жизнью изнеженных богачей, простая жизнь, в его представлении, неразрывно, кажется, соединялась со многими удобствами и с комфортом, о котором, конечно, никто не думал и не мог думать в некультурное – по выражению Овидия – царствование Сатурна. Тибулл, например, очень ценил вино, кажется, неизвестное при Сатурне, по мнению самого же поэта,63 и обращался к нему, по-видимому, всякий раз, как только хотелось, в радости и горе, обращался чаще, чем это было извинительно почитателю Сатурновой простоты жизни. Представляя себя присутствующим на празднике Амбарвалий, т. е. обхода и освящения полей, Тибулл изображает, как он находится при богослужении в этот день в своем имении и как, после жертвоприношения, отдает следующее приказание: «теперь вынесите мне, побывшего в коптильне, фалернского вина, с меткой давно бывшего консула, и снимите смоляную укупорку с хиосского кувшина. Пусть даст вино праздничный характер нынешнему дню: нет стыда в том, чтобы в праздник выпить и оттого плохо владеть своими ногами».64 К вину прибегал он и в кручине, как говорит: «часто пытался я отогнать заботы вином».65 Вообще, он очень ценил этот напиток и даже посвятил ему несколько, действительно, из сердца вылившихся стихов.66 Дальше, он ясно, кажется, давал понять, что не может ни жить,67 ни писать поэтических произведений68 без любви, при чем было видно, что он особенно дорожит именно свободной любовью, не смотря даже на весьма непривлекательные стороны в характере ее представительниц.69
Из сказанного видно, что жизнь, о которой мечтал Тибулл и которою он отчасти жил, была жизнь вблизи природы и господствующих в ней божественных сил, – жизнь, в которой чествование богов занимает не последнее место, хотя и мирится с крайнею подчас фамильярностью смертных в отношении к богам, – жизнь, протекающая под покровительством и надзором богов, в мире с другими людьми, – жизнь, возможно простая, в которой отсутствие или недостаток роскоши вознаграждается другими дарами счастья.70 Эти дары – любовь, встречающая, конечно, и взаимность, любовь к женщинам и к мальчикам. Та и другая любовь должна быть, прежде, всего чиста от подозрения в корысти, хотя в действительности такое условие выполняется редко и выполнимо с трудом, что Тибулл, находясь в пессимистическом настроении, и выразил однажды в сентенции: «подарки сильнее всякой любви».71 Любовь женщин и к женщинам, как и естественно, сопровождается разного рода хитростями с обеих сторон.72 Любовь эта должна быть совершенно свободна и не знать никаких искусственных и условных сдержек и преград; образцом для нее могут отчасти служить отношения между полами в доброе старое время, в золотой век человечества.73 Привязанность к красивым мальчикам или юношам74 может служить как бы некоторой заменой первого рода привязанности.75 Для приобретения ее требуется не малое искусство, и в этом искусстве особенную опытность имеет бог Приап. Поэтому Тибулл однажды обратился к названному богу за потребными указаниями, которые и получил.76
Когда, после счастливой или несчастливой в вышеуказанном смысле жизни на земле, по решению судьбы, к человеку «тихими шагами» и «тайно» приблизится смерть77 с «головою, окутанною мраком»,78 то в существовании человека начинается новый период, именно посмертная жизнь в Елисие или Тартаре.79 Вот как представляет себе Тибулл жизнь в Елисие. «Здесь – пляски и пение; там и сям летающие птички из своих тоненьких горлышек издают приятные мелодии; невозделанная почва произращает дикую корицу, и благодатная земля во всех полях, покрыта благоухающими розами; а ряд юношей, смешавшихся с нежными девушками, забавляется играми,80 и любовь беспрестанно вызывает их на взаимную борьбу. Там находятся все, к кому пришла хищная смерть, когда они любили, и на головах их красуются миртовые венки». «А местопребывание грешников», продолжает поэт, «сокрыто в глубоком мраке; кругом его, с шумом текут черные реки; и Тисифона, вместо волос имея на голове змей оцепенелых, неистовствует (среди грешников),81 и нечестивая толпа мечется туда и сюда. Затем, в воротах черный Цербер шипит (находящимися у него на голове) змеиными головами и сторожит перед медными дверями. Там, на быстро вращающемся колесе, кружится грешное тело Иксиона, дерзнувшего искушать Юнону, и Титий, раскинувшись на пространстве девяти югеров, своими черными внутренностями кормит не покидающих его птиц. Тантал там, и кругом его вода; но лишь только сделает он попытку испить (этой воды), как волна убегает, не утолив его жестокой жажды. И дочери Даная, за оскорбление божественного достоинства Венеры, носят здесь воду из Леты в дырявые сосуды. Там да будет и тот, кто оскорбил мою любовь и пожелал мне долгой военной службы», вдали от любимой женщины.82 Относительно себя поэт уверен, что, когда он проживет определенные ему роком годы, «сама Венера поведет его в Елисейские поля, так как он всегда был послушен нежному Амуру».83 Жизнь за гробом есть жизнь сознательная, как видно из предыдущего, а также и из того, что, заговорив однажды о своих похоронах, Тибулл просил Делию умерить при этом свою печаль и выражениями этой печали не огорчать его, Тибулла, Манов.84 Жизнь эта многим усопшим обещает немалые утехи; однако, самовольно стараться перейти в эту жизнь безумно, – не потому, что насильственное прекращение жизни земной противно каким-либо высшим соображениям (таких соображений у Тибулла не заметно), но просто потому, что смерть, которая притом и сама не замедлит прийти в свое время, и по существу своему и по своим последствиям, есть вообще нечто весьма неприятное для человека.85 Впрочем, сам поэт, под влиянием известных неудач, не раз подумывал о лишении себя жизни и, если остался жить, то только в надежде на лучшее будущее.86
Итак, по Тибуллу, боги существуют, и притом совсем не в качестве далеких от мира и не имеющих никакого отношения к человеку существ, как доказывала одна из распространенных в Риме философских школ. Они близки к человеку, иногда даже живут или жили почти рядом с ним, оказывают влияние на человеческую жизнь, принимают, дары и выслушивают молитвы смертных, объявляют им свою волю и свой гнев или милость в разных знамениях, истолковываемых особо назначенными для того лицами, и вообще живут и поступают именно так, как учит по преданию переходящая народная вера и поэтическая мифология. Но не следует ли представлять божество существом бесконечно высшим человека и обладающим более высокими стремлениями и понятиями, чем те, какие обыкновенно предполагают и хотят видеть в нем римляне, – нет ли противоречия в обычных воззрениях на божество, как существо, стоящее иногда как будто выше человека с его мелкими часто интересами, а иногда – на одном уровне с ним, – можно ли, оставаясь действительно религиозным человеком, возносить молитвы к божеству и спустя недолго или даже вслед за тем относиться к нему как к равному, – эти и подобные вопросы, как кажется, совсем даже не приходили Тибуллу в голову. В суждениях его о человеке почасту совсем незаметно стремления – вывести все поступки людей из некоторых общих и притом более или менее возвышенных нравственных или религиозно-нравственных правил; к возмутительнейшим, на более просвещенный взгляд, явлениям в нравственной области относится он как к явлениям нормальным.
Такого рода отношение одного из образованнейших и притом, сравнительно, наиболее набожных членов римского общества к важнейшим вопросам жизни, конечно, не предполагает существования в этом обществе, или по крайней мере в значительной его части, серьезной и глубокой религиозной настроенности, которая налагала бы заметный отпечаток на весь склад его жизни. Но от такого признания еще далеко до мысли о совершенном разложении римской религии в то время, когда жил Тибулл. Мысль эта доселе поддерживается, но без достаточных оснований.
Александр Садов
* * *
Примечания
Автор предлагаемого очерка пользовался следующими изданиями: Albii Tibulli carmina, novis curis castigavit Chr. G. Heyne, 1777; A. Tibulli carmina ex rec. et cum animadvers. I. G. Huschkii, t. II, 1819; A. Tibulli carmina explicuit L. Dissenius, 1835; Die römische Elegie, von О. F. Gruppe, 1838–39; Catulli, Tibulli, Propertii carmina, rec. et praef. est L. Mueller, 1874; Röm. Elegiker, bearb. von K. Р. Schulze, 1884; Selections from Tibullus and Propertius with introduction and notes by G. G. Ramsay, 1887. Цитаты сделаны по редакции Л. Миллера, хотя с принятым у названного ученого порядком Тибулловых стихов соглашаться всегда нет достаточных оснований.
Dissen (в латинизированной форме – Dissenius), pagg. XVI, XXXIV. Не бесполезно впрочем принять к сведению остроумные замечания Группе (в I, 260 след. и друг.) относительно стараний установить точные даты отдельных стихотворений Тибулла.
Tib. I, 1, 11 и след.
Dissen, pp. XXIV–XXV, XXXV. 210.
Dissen, Introd. ad eleg. 1. lib. II, pag. 210.
II, 1, 1, 17.
II, 1, 2 след.
Notandum et illud in poeta, quod diis agrestibus vitae cultioris initia tribuit; quandoquidem eorum beneficio factum, ut homines mitiorem victum cultumque excogitarent. Etsi et vulgari more Cereri Bacchoque hoc tribuitur, ut monstrasse ac docuisse ea omnia dicantur. (Heyne).
II, 1, 37–46 и друг., особ. стихи 54 и 60.
Срав. I, 7, 29 след.
I, 1; 1, 5, 19 след.; I, 10, 39–42; II, 5, 87 след.
II, 1, 54, 60; срав. II, 5, 95 и др.
Тибулл, как и многие другие его современники, несомненно чтил и иноземных богов, культ которых нашел доступ в Рим, как видно из I, 3, 27 след. Что касается I, 7, 53–54, то вряд ли здесь разумеется Озирис, как думал Гейне. См. Dissen, 163.
I, 3, 52; II, 1, 81; IV, 4, 9; IV, 6, 7; IV, 13, 23, а также II, 2, 6, где тот же эпитет употреблен при Genii comae, и IV, 13, 15, где тоже определение приложено к Junonis numina. Срав. IV, 5, 12. По поводу последнего места следует вообще заметить, что хотя Тибулл иногда и высказывает те или другие суждения, прежде всего, потому, что становится в положение лица, от имени которого говорит; однако, и при таком условии, выраженные поэтом мысля могут отчасти характеризовать и его самого: способность одного человека стать в положение другого доказывает, что это, теперь чужое, положение, при известных условиях, могло или может быть для него и своим. Затем, возможно, что поэт иногда высказывается так, а не иначе, почти совсем не потому, что сам серьезно так думает в данную минуту, а потому, что, в его положении и при данных обстоятельствах, думать так натурально, и может быть, даже обычно; однако и такие мнения Тибулла, очевидно, должны быть принимаемы в расчет при общей характеристике его воззрений. Срав. Dissen, 257.
I, 2, 79; I, 6, 50; срав. III, 4, 16. Места из так называемой третьей книги элегий Тибулла, вряд ли принадлежащей Тибуллу, приводятся потому, главным образом, что автор ее мог быть другом, учеником и подражателем Тибулла. Gruppe, I, 124.
I, 3, 51; I, 4, 23; II, 3, 66; срав. III, 4, 48; III, 6, 38. Срав. IV, 5, 9 где Гений называется «великим» (впрочем, см. у Гейне, Гушке и Диссена о чтениях mane и alme, рядом с magne в IV, 5, 9). Еще встречается у Тибулла название богов caelestes в I, 9, 5.
Некоторым подтверждением этого может служить и клятва в IV, 13, 15.
I, 5, 19–20 и др. Сравн. ΙΙΙ (Lygd.), 4, 43 след. о покровительстве богов поэту.
I, 3, 51–52. Сравн. III, 4, 11–16; III, 5, 5–8, 11, 14.
Loquitur per totum locum de talibus delictis, quae imprudens aut inscius admiserit. Factum autem interdum videtur, ut juvenes vino ebrii noctu templa deorum intrarent sertaque de aris raperent, quae sibi imponerent aut ad januas puellarum ferrent. Iam dicit: Num fortasse etiam de me fama talis est? Ipse enim non memini. Quodsi vero est et vidit hoc aliquis promptus sum ad supplicationem (Diss.). Относительно incestus тот же комментатор замечает: incestus, h. e. improbus, scelestus, quod ad ipsum raptum sertorum pertineat, dicit Wunderlichius. Alius malit: non pure casteque… Sed… loquitur de uno peccato, ut ostendit copula «que» (Dissen).
Procumbere templis, h. e. ad templa (Idem).
I, 2, 79–86.
I, 2, 97–98, срав. I, 3, 21–22, 57; I, 6, 30; IV, 13, 24.
Такой дар понятен: служение любви, по взгляду римских лириков, есть тоже своего рода militia. Относительно разночтений срав. у Гейне в Observat. in I, 9, 82.
I, 9, 81–84.
Dissen ad I, 3, 27 sqq. Сравн. сообщение о следующем открытии в Риме: «Beim Aesculaptempel, der im Altertum durch mirakulöse Heilungen berühmt war, wurden eine Menge seltsamer Terrakottagebilde ausgegraben. Sie stellen sämtlich einen geöffneten menschlichen Rumpf vor, so dass man Herz, Lungen und Eingeweide sehen kann. Ein ähnliches, aber ungeschickter gearbeitetes Stück ist vor zwei Jahren in Nemi gefunden worden (Berl. ph. Wochenschrift, 1888, № 19, col. 607).
См. Dissen и Heyne к I, 3, 27 сл.
II, 5, 11; срав. слова Сульпиции о гении в IV, 5, 19–20. В III, 4, 5 говорятся о верности внушений или откровений божественных. Divi vera monent, именно – как дополняет Диссен – verbis per vates et oracula.
II, 5, 11–16; срав. I, 8, 3–4 о бывших у римлян способах предугадывания будущего. Срав. еще суждения в III, 4, 5–6 о верности гаруспиций в противоположность снам (там же; ст. 1 след. и 95–96).
Fuit Saturni die sabbatum Judaicum, atque erant etiam inter Romanos, qui peregrina religione tacti hoc die nihil agerent (Dissen).
I, 3, 17–20.
Conf. Heyne ad II, 5, 71.
II, 5, 71–78.
II, 5, 79–83 след. и комментарии.
Ср. Dissen ad h. v.
I, 5, 9–17; сравн. там же, в ст. 43, verbis.
I, 5, 49–57. Срав. II, 6, 53–54.
I, 2, 41–54; срав. ст. 57–58. Срав. еще I, 8, 17–23.
Такой вывод позволяют, кажется, сделать стихи 59–64 в той же второй элегии первой книги.
I, 1, 69; I, 4, 36; I, 7, 1–2; II, 5, 16.
I, 4, 37–38; срав. ст. 36. Сопоставление этих стихов может приводить к мысли, что от fata зависит как непродолжительность человеческой красоты, так и вечная юность Феба и Бакха.
Кроме указанных мест срав. еще I, 3, 53; I, 4, 31; I, 5, 69; II, 5, 12, 57, 78; II, 6, 34; IV, 4, 11. Срав. также III, 3, 35; III, 4, 47; III, 5, 18, 32; III, 6, 30.
II, 5, 1–2 и 7–8; ср. IV, 6, 13.
Ornatum etiam deos mutare pro festis diebus credidit antiquitas, et documentum est habitum faventis dei, si bene ornatus interesset (Dissen).
I, 10, 15–16; срав. ст. 25 сл.
I, 10, 17–18; срав. также довольно характерное выражение – «ligneus deus» – в ст. 20.
I, 10, 59–60: А, lapis est ferrumque, suam quicumque puellam verberat: e caelo deripit ille deos.
I, 4, 35.
I, 4, 3–6. Срав. также у Л. Миллера в Priarea № 82 и № 81. Диссен в комментарий, стр. 463–464, поддерживает мнение, что recte abjudicare videntur hocgenus poeseos Tibullo Brouckhusius aliique plurimi. Может быть, эти ученые и правы; но нельзя не заметить, что отдельные стихи в этом роде у Тибулла есть. Срав. еще Gruppe, I, 233 след.
I, 6, 3–4.
I, 9, 5–6. Срав. также фамильярные выражения о богах, которые Тибулл дозволил себе выразить от лица Коринфа в IV, 2, 1–4, а равно выражения в IV, 4, 3–4 и 21–26; относительно безнаказанности клятвопреступлений некоторых лиц срав. III, 6, 49–50 и I, 4, 21–26.
II, 4, 24–26 и 37–38.
I, 9, 24 след.; срав. I, 8, 72. Срав. также I, 5, 7–8.
II, 2, 1 след.; IV, 6, 13–14; срав. I, 8, 70 и III, 3, 1–2 сл.
II, 6, 27–28. Срав. кощунство, вызванное желанием польстить Мессале у автора (которым, впрочем, по мнению Gruppe, I, 258 сл., 260, 264, 145 след., мог быть и Тибулл в молодых годах) панегирика Мессале – IV, 1, 130–134. Кощунство здесь не в том, что Тибулл представляет Юпитера сошедшим с Олимпа, чтобы выслушать мольбу Мессалы (срав. Dissen, p. 414–415), а в том, что поет изображает Юпитера, как бы с благоговением или с особенным почтением выслушивающим мольбу Мессалы, и в том отношении, отчасти, как бы приравнивает Юпитера ко всей природе, которая также в благоговейном молчании внимала молению Мессалы.
IV, 4, 15–16.
II, 3, 29–30. Veneri servire, locutio nunc cum respectu ad servitium Apollinis dicta, significat hic: pro amore facere, tolerare omnia. Magnopere enim errat Brouckhusius de concubitu aperto cogitans, quae res ab hoc nexu rerum plane aliena est et ne uno quidem verbo praeparata in antecedentibus (Dissen). Ср., впрочем, стихи 71–72. Дальше, срав. III, 4, 67 след.
Отсюда объясняется несколько циничное заключение в II, 1.
I, 4, 35.
Срав. I, 2, 8, 16, 34; I, 3, 4–5, 21–22, 27 сл.; I, 9, 11 и друг.
I, 3, 35–50. Срав. II, 3, 68 след.
I, 1; I, 5, 19 след. и друг., напр. I, 2, 71.
Срав. I, 7, 35 и след. и II, 3, 63–68.
II, I, 27–30.
I, 5, 37.
I, 7, 37–42.
II, 6, 19–20.
II, 5, 111–112.
См., между прочим, короткие, но меткие характеристики и указания у Диссена, стр. XVII сл. и XXV след.
Сравн. пессимистическое замечание в III, 4, 9.
I, 5, 60 и др.; I, 9, 1 след., особ. 77; I, 4, 57–58.
I, 6, 9 след. и друг.
II, 3, 68–74.
Относительно существования такой привязанности у Тибулла срав. Dissen, 86, 165 и 178.
Сравн. подобные наблюдения относительно греческого мира, например, в Berl. ph. W., 1888, № 26, с. 808 folg.
Эта, своего рода, ars amandi, соответствующая Овидиевой, изложена Тибуллом в I, 4. Сравн. II, 3, 34 и Diss. ad h. v.
I, 10, 34.
I, 1, 70.
Тибулл в I, 10, 33 и след., сказавши, как безумно войнами ускорять смерть, которая и без того сама в свое время придет (срав. II, 6, 19–20), продолжает затем: «В преисподней нет ни нивы, ни возделанного виноградника, – там бешеный Цербер и безобразный перевозчик через Стигийскую воду. Там бледная толпа (умерших) с исцарапанными щеками и опаленными волосами бродит у черных озер». Dissen, pag. 200, говорит: Male Vossius verba: «errat ad lacus» de umbris nondum transvectis capit, quae petant lacus ut transvehantur. Immo in Orco sunt, ut par est, et de Orci regionibus injucundis agitur. Однако, мысль, выраженная Фоссом и приходившая в голову не одному ему, весьма естественна. Во всяком случае, вопрос о том, какая именно область подземного мира обозначена у Тибулла в I, 10, 33 след., остается нерешенным.
De saltatione cogitari non debet, quia de choreis in Elysio modo dictum est. Describit nunc proelia jucunda amoris, qualia iste locus habet. Cogita igitur juvenum seriem et puellarum variis lusibus amatoriis se delectantes, illos impetum facientes in has, penetrantes, oscula rapientes, jocantes alium cum alia (Dissen).
Saevit – verberibus et taedis ardentibus miseros exagitat (Heyne).
I, 3, 59–82.
Ibid., vv. 53–58.
I, 1, 67. Относительно загробного мира срав. III, 2, 9 след., III, 3, 10, 37–38; III, 5, 21 след.; IV, 1, 67–68.
I, 10, 33–38.
II, 6, 19–20.