Славяне в Греции

При обзоре источников, упоминающих о славянах в Греции, прежде всего бросается в глаза то обстоятельство, что почти все они сообщают сведения о славянах в Пелопоннисе и ничего не говорят о славянах в Средней Греции. Это объясняется тем, что славянские племена на юге Греции были гораздо многочисленнее, самостоятельнее славянских поселений Средней Греции; следствием чего и было то, что славяне Пелопонниса по преимуществу и оставили свой след на страницах византийских анналов¹.

Впервые имя славян, как этнографический термин славянского племени, встречается в теологических вопросах и ответах Кесария Назианзина, который, по утверждению патриарха Фотия², должен быть братом знаменитому Григорию Назианзину Богослову. Кесарии в одном из своих ответов называет племя Σκλαυηνοί³. Надо заметить, что это место Кесария с древнейшим упоминанием имени славян оставалось неизвестным Шафарику в его «Славянских Древностях»⁴, почему мы здесь и решились о нем напомнить.

Нападения славян на провинции, лежащия к югу от Дуная, могут быть документально засвидетельствованы со времени вступления на престол Юстиниана I, т. е. с 527 года, и затем эти нашествия идут почти непрерывно на всем протяжении VI столетия⁵.

Трудно предполагать, чтобы славяне, известные уже, на основании слов Кесария, в IV веке по близости от Дуная, не участвовали в более ранних нападениях, хотя для утверждения этого нет положительных свидетельств в источниках. Но византийские писатели вообще, а того времени в частности, так произвольно, так неопределенно называли те или другие народности, что всегда оставляли место сомнению и позволяли делать различные предположения.

Так хронист VI века комис Марцеллин, сообщающий о первых болгарских нашествиях на Византию в конце V-го и начале VI-го веков, в своих рассказах называет скифов, болгар, гетов.

Особенного внимания с нашей точки зрения заслуживает здесь имя гетов, которых византийский писатель начала VII века Феофилакт отождествляет со славянами, говоря, что геты есть более древнее имя этих варваров⁶.

Марцеллин упоминает гетов несколько раз во время царствования императора Анастасия I (491–518). В 505 году был отправлен против отложившегося от Византии гета Мундона начальник войска Сабиниан⁷. Во время восстания Виталиана против Анастасия византийский начальник Кирилл был зарезан гетским ножем⁸. В 517 году гетские всадники опустошили Македонию, Фессалию и дошли до Фермопил и древнего Эпира⁹. В 530 году, уже в царствование Юстиниана, Мундо разбил гетов, которые давно опустошали Иллирию¹⁰.

Во всех четырех приведенных местах Марцеллин пользуется именем гетов довольно неопределенно. Нельзя в Мундоне, например, видеть славянина; уже самое его имя указывает на германское происхождение. Но кроме того, историк Иордан причисляет его к соплеменникам Атиллы¹¹, т. е. к гуннам, а Еннодий в своем панегирике Теодериху к болгарам¹². Ничего определенного не представляет из себя выражение Марцеллина culter geticus. Но если сопоставить последние два известия Марцеллина с данными Прокопия относительно непрерывных нападений гуннов (болгар), антов и славян, то можно придти к заключению, что геты у Марцеллина являются понятием собирательным для славян и болгар вместе¹³; некоторые-же ученые признают их даже настоящими славянами¹⁴. Таким образом, вероятно, что Славяне, участвуя в походах болгар конца V и начала VI веков, действительно в 517 году уже проникали до Фермопил.

Возможно, что славянские племена были в Греции еще раньше с толпами готов, герулов и других народностей, опустошавших Балканский полуостров до самого юга; но эти нашествия были преходящими: варвары в Греции не оставались. Один из современных ученых прямо говорит, что во время от 250 до 270 года готы, герулы и разные славянские племена переходили Истм, грабили Коринф, Аргос, Тегею, Спарту и исчезали со своею добычей туда·, откуда приходили¹⁵.

Наконец, как известно, Дринов возводит начало заселения Балканского полуострова славянами даже к концу II века¹⁶.

Итак, первое достоверное известие о славянах к югу от Дуная представляет из себя вышеприведенное свидетельство Прокопия.

От нашествий первой половины VI века неоднократно страдала и Греция. В 539 году болгары, разграбив Иллирию и Фессалию, осадили сильно укрепленные Фермопилы, но, найдя обходную тропинку, проникли в Среднюю Грецию и удалились, перебив почти всех греков кроме пелопоннисцев¹⁷. Среди населения Греции был введен особый налог на содержание гарнизона в Фермопилах, защита которых раньше лежала на ответственности местных обитателей, чего теперь в виду частых варварских нашествий считалось уже недостаточным¹⁸. Но тюркские болгары вскоре были уничтожены новым пришлым народом – аварами, которые точно также направили свои дикие толпы на византийские области.

Не останавливаясь подробно на почти ежегодных однообразных нашествиях северных варваров в пределы византийского государства, мы перейдем к известиям о славянах в собственной Греции.

Первое большое вторжение славян в Грецию было в 577 году в царствование Юстина II (565–578), когда соправителем его был уже третий год Тиберий. Современный церковный писатель Иоанн Эфесский, монофизит, писавший на сирийском языке, бывший в течение тридцати лет доверенным лицом императора Юстиниана, преследуемый при Юстине II и умерший приблизительно в 585 году¹⁹, дает интересные сведения об этом славянском вторжении. Славяне прошли всю Грецию, Фессалию и Фракию, опустошая страну, овладевая городами и крепостями, обращая население в рабство; они сделались господами всей страны и жили в ней без страха, как в своей собственной. Так прошло четыре года, в которые император был занят войною с персами (до 582 года) и должен был почти все свои войска отправить на Восток. Славяне в это время, «насколько Бог им это позволял»²⁰, и свои нападения и грабежи производили до самой Константинопольской стены; целые табуны императорских лошадей были угнаны. «И до сегодня, т. е. до года 895 (=584 по Р. X.), они еще живут там без всякого страха»; они стали богаты, имеют много золота, серебра, табуны лошадей и оружие и научились сражаться лучше самих римлян, между тем как раньше они со своими дротиками не смели выходить из лесов²¹.

По краткому сообщению Менандра об этом нашествии, 100,000 славян грабило Фракию и многие другие местности²². Из другого отрывка Менандра видно, что в это время Греция также была опустошаема славянами²³.

Император Тиберий (578–582) должен был за помощью обратиться к аварскому хану Баяну, который, взяв с императора 80,000 золотых, очень плохо держал свое слово и вел относительно Византии весьма коварную политику²⁴. Договор постоянно нарушался. Каган, пользуясь тем, что император должен был большую часть своих войск отправить против персов, и будучи недоволен тем, что его послы, несмотря на императорское прикрытие, попали в руки славян, послал свои войска на Византию.

Современный хронист, живший в Константинополе с 558 по 575 год, Иоанн, аббат биклярийского монастыря, отмечает под 576 и 577 годами своей хроники нападения славян и аваров на Фракию, достигающие длинной стены, а под 579 годом сообщает о занятии некоторых частей Греции и Паннонии аварами²⁵. Император должен был уступить последним Сирмиум.

В первые годы правления Маврикия (582–602) авары, не смотря на договоры, страшно опустошали византийские области, требовали громадной контрибуции и угрожали даже таким городам, как Филиппополь и Адрианополь²⁶. Когда сами авары хотели отдохнуть от постоянных войн, они высылали на византийские области славян, которые почти всегда в качестве союзников находились в их войске²⁷. Поэтому при рассказах о нашествиях аваров за это время всегда возможно среди последних предполагать славян.

К 587 или 589 году относится нападение аваров, о котором сообщает известное место Евагрия, послужившее, как мы увидим ниже, главным основанием теории Фалльмерайера; в этот поход, по словам Евагрия, авары опустошили Сингидон, Анхиал и всю Грецию²⁸.

О последнем факте говорит также так называемая Монемвасийская хроника, о которой мы считаем нужным сказать несколько слов. Впервые хроника περὶ τῆς κτίσεως Μονεμβασίας была издана в 1749 году на основании очень плохой туринской рукописи Пасини²⁹. В новейшее время греческий ученый Ламброс нашел на Афоне две новых рукописи этой хроники – одну в монастыре Кутлумуше, другую в Иверском – и издал их с приложением текста Пасини и исследования об источниках и значении хроники³⁰.

Рассказ ее в списках туринском и кутлумушском распадается на три отдельные части: 1) рассказ о поселении аваров Юстинианом около города Доростола или Дристры и о нападении их на византийские области до времени императора Маврикия, т. е. 582 года; 2) рассказ о нападении аваров и славян при Маврикие на Пелопоннис, о выселении пелопоннисцев в Сицилию и на соседние острова, об основании частью жителей Лаконии у восточных берегов Пелопонниса укрепленнаго города Монемвасии, о покорении славян византийским стратегом при Никифоре Генике (802–811), об обращении варваров в христианство и возведении архиепископства Патр в митрополию при том-же императоре; 3) сведения о митрополитах Монемвасии и Лакедемона в позднейшие времена³¹. Иверский список отличается гораздо большими подробностями, а иногда дает даже новые сведения сравнительно с первыми двумя списками; но он за то заключает в себе только две ечасти рассказа последних.

Результаты исследования Ламброса сводятся к тому, что основание хроники, составленной в Монемвасии, носит исторический характер и должно быть отнесено к древним временам. Между началом X и концом XI века для прославления побед византийских императоров в Пелопоннисе над славянами и в виду торжества православной церкви над ними был составлен из сообщений различных византийских писателей – Менандра, Евагрия³², Феофилакта, Феофана и других – синаксарь, в который мало-по-малу, вероятно к концу XIII века, вошли различные сведения о церквах Лакедемона и Монемвасии; в это же время, а может быть и гораздо позднее, к первоначальному синаксарю примешались легендарные рассказы о выселении пелопоннисцев³³. Таково происхождение, по мнению Ламброса, настоящего текства хроники. Очевидно ее показаниями надо пользоваться с большою осторожностью.

Относительно интересующего нас нападения на Грецию хроника говорит, что на шестом году правления Маврикия, т. е. в 587 году, аварский каган покорил всю Фессалию, всю древнюю Грецию, Эпир, Аттику и Эвбею; другая же часть аваров покорила Пелопоннис и, уничтожив население, поселилась в нем³⁴.

Итак, показания Иоанна Эфесского, Менандра, Иоанна Бикларийского, Евагрия и отчасти Монемвасийской хроники, показаний которой нельзя, конечно, принимать слово в слово, дают возможность утверждать, что в конце VI века Греция была уже знакома со славянами, которые неоднократно вторгались в нее; и первые славянские поселения в Греции, поселения небольшие, разбросанные должны быть, по нашему мнению, отнесены уже к этому времени.

К концу VI века славяне своими нападениями уже заставляли говорить о себе даже Запад, и папа Григорий Великий в 600 году в письме к Максиму, епископу Салоникскому, говорит, что он сильно скорбит и смущается славянским племенем, которое угрожает грекам; но я смущаюсь и тем, прибавляет папа, что славяне через Истрию начали уже подступать к Италии³⁵.

Кровавое правление Фоки (602–611) и первая половина царствования Ираклия не позволяли византийскому правительству заниматься делами Греции. Войны с Персией и аварами раззоряли государство; враги угрожали столице; упавший духом Ираклий уже решил покинуть Константинополь и удалиться в Карфаген.

В это время, когда все силы государства были направлены на Восток к столице, славянам открывался свободный доступ в Грецию. Можно с уверенностью сказать, что в первую половину правления Ираклия колонизация славянами Греции сделала большие успехи. Современник Ираклия Исидор, епископ Севильский († в 636 году), человек известный своими обширными, разносторонними познаниями, автор многочисленных сочинений³⁶, в своей хронике между прочим пишет следующее: в начале пятого года правления Ираклия славяне отняли у римлян Грецию, Персы–Сирию, Египет и многочисленные провинции³⁷. С этим известием можно сопоставить другое современное свидетельство, принадлежащее, вероятно, Фоме Пресвитеру, якобитскому писателю VII века³⁸, который говорит: в 623 году славяне напали на Крит и прочие острова; там были захвачены благочестивые мужи из известного якобитского монастыря около сирийского города Кинесрина, из которых около двадцати было убито³⁹.

Таким образом современник Исидор считал Грецию во власти славян, которые, по словам Фомы, нападали на Крит и прочие острова, – другими словами имели уже флот. Отсюда только и можно заключить, что Греция была уже довольно густо заселена в начале VII века чуждыми элементами, которыми в данном случае являлись славяне; последние в 623 году были уже настолько сильны, настолько освоились со своим новым местопребыванием, что завели даже флот, на котором пускались грабить соседние острова. В 642 году славяне уже нападали на южную Италию⁴⁰.

До царствования Льва III Исаврянина, т. е. до 717 года, о Греции нет никаких известий. В течение целого столетия о ней как бы забыли.

Под 657 годом в правление Константа II есть заметка о том, что император выступил в поход против Склавинии, захватил много пленных и подчинил страну⁴¹; но здесь под Склавинией трудно предполагать Грецию, и, по всей вероятности, этот поход относится к славянам, живущим у Фессалоники и осаждавшим ее в это время⁴².

Но в течение VII столетия и в начале VIII-го постепенная колонизация славянами Греции, включая сюда и Пелопоннис, продолжалась. Каких-либо отдельных фактов об этом, упоминаний источники нам не сохранили; но это можно предположить из слов жизнеописания епископа эйхштадтского Виллибальда, которое составлено в половине VIII века одной монахиней еще при его жизни⁴³. Виллибальд, отправляясь на поклонение ко святым местам в 723–728 годах, из Сиракуз через Адриатическое море прибыл к городу Манафасии (Монемвасии), который, по его словам, находился в славянской земле⁴⁴. Это современное свидетельство жизнеописания Виллибальда только указывает на то, что славяне уже настолько населяли Грецию, что на западе с некоторым преувеличением называли всю страну славянской землей.

Во время правления Льва III в 727 году население Греции (Ἑλλαδικοί) и Цикладских островов подняло восстание, не желая подчиняться эдикту императора, направленному против почитания икон. Греческий турмарх Агаллиан и Стефан стали во главе войска и снарядили большой флот. Какой-то Козьма был провозглашен императором. Их флот направился к столице, но 15 апреля был разбит и сожжен императорскими войсками. Очень многие, в том числе и Агаллиан, в отчаянии бросились в море; остальные попали в плен. Козьма и Стефан лишились головы⁴⁵.

Здесь интересно отметить новый термин для обозначения жителей Греции: они не названы Ἕλληνες, а Ἑλλαδικοί; последнее обстоятельство, по нашему мнению, должно указывать на то, что сами византийцы уже признавали в то время происшедшую перемену в населении греческого полуострова, почему и не могли его называть прежним именем⁴⁶.

В этом месте мы хотим упомянуть об апокрифическом житии первого епископа сицилийского города Таормины Панкратия⁴⁷.

Это житие, составленное Евагрием, вероятно, в начале иконоборческого периода, приблизительно до 730-х годов⁴⁸, было уже известно в первой половине IX века таорминскому епископу Феофану Керамевсу, который в одной из своих проповедей, произнесенной в день св. Панкратия, по всей вероятности, в первый период завоевания мусульманами Сицилии и восстания Евфимия, упоминал на основании жития Евагрия о деятельности Панкратия на острове⁴⁹. В житии, где действует и апостол Петр, Панкратий приплывает к Сицилии, обращает в христианство игемона Вонифатия (Βονιφάτιος), разрушает идолов, насаждает Христову веру. Однажды Вонифатий возвратился из победоносного похода. Панкратий, встретив его на берегу благословлением, совершил в стане литургию; после чего обратился к игемону с вопросом, к какой национальности принадлежали его пленники. Оказалось, что это были авары, нечестивый народ, говорящий не на греческом языке и живущий у Диррахиума и Афин⁵⁰. Спрошенные через толмача пленные отвечали: мы народ авары и почитаем как богов изображения различных пресмыкающихся и четвероногих. Вместе с тем мы совершаем возлияния огню, воде и нашим мечам. Увидя во время войны, что ваше оружие блестит в ваших руках, как свет факелов, мы отступили; думая, что это ваши боги, и мы, послав в храмы, привели наших наиболее известных богов и поставили против вас; когда же они увидели, что впереди вас идет огонь, они растаяли, как воск⁵¹. Панкратий крестил пленных, ставил епископов и диаконов.

В существующем ново-греческом переводе жития Панкратия место об аварах, взятых в плен Вонифатием, читается так: ἤφεραν δὲ καὶ σκλάβους πολλοὺς Ἀβάρους ἀπὸ τὸν πόλεμον⁵².

Итак, как видно из жития, имя аваров не было забыто в Греции в VIII веке. Мы уже выше имели случай говорить об аваро-славянских нападениях на Грецию и придерживались того мнения, что среди аваров, нападавших в VI веке на Грецию, можно было всегда видеть и славян. Имя аваров оставило такой глубокий след в истории Греции, что даже в XI веке, как мы увидим ниже, патриарх Николай II в своем послании к Алексею Комнину называют аварами славян, осаждавших Патры. Поэтому в аварах жития Панкратия нужно видеть лишь новое указание на существование аваро-славянских или даже, можеть быть, просто славянских поселений у Диррахиума и Афин⁵³.

В царствование Константина V Копронима (741–775), преемника Льва III, византийскую империю постигло страшное бедствие. В 746 году в Греции и на близ лежащих островах распространилась эпидемия, занесенная из Сицилии и Калабрии. Особенно пострадал из греческих городов известный уже город Монемвасия, который, будучи уже тогда значительным торговым центром, имел коммерческие сношения с Италией⁵⁴. Эпидемия шла быстро на Восток и поразила столицу, где летом 747 года произвела необыкновенныя опустошения; желая пополнить уничтоженное чумой население, Константин переселил в Константинополь жителей из многочисленных провинций.

К этому времени и относится знаменитое место Константина Багрянородного: ославянился весь Пелопоннес и сделался варварским, когда чума распространилась по всей вселенной⁵⁵.

Таким образом, Пелопоннис половины VIII века в глазах самих византийцев уже был славянским; к этому времени надо отнести прилив новых поселений в Грецию на место жителей или погибших во время чумы, или отозванных императором для заселения столицы. Не было ничего естественнее, говорит Гопф, что при опустошениях, которые чума произвела в стране, стримонские славяне и их уже жившие, в Фессалии у Пагасейского залива соплеменники, пощаженные эпидемией, теснимые к тому же болгарами, бросились в пустынную страну и возле греческих городов и деревень, которые были не тронуты чумой, строили свои селения и хижины на равнинах⁵⁶.

В правление Ирины и ее несовершеннолетнего сына Константина (780–797) мы впервые слышим об экспедиции, направленной прямо против славян, живущих в Греции. Причины этого похода неизвестны; может быть, славяне сделались настолько уже сильными, что казались опасными государству при его частых придворных революциях; может быть, из колонистов превратившись во владельцев, славяне грозили образовать в Греции со временем свое отдельное славянское государство⁵⁷.

Источники сообщают, что в 783 году Ирина, заключив мир с арабами, отправила Ставракия, патриция и логофета дрома, с большим войском против славянских племен. Войско особенного сопротивления не встретило: оно прошло через Фессалонику в Грецию, подчинило жителей и сделала их данниками. Проникнув в Пелопоннис, Ставракий захватил много пленных, богатую добычу и уже в январе следующего 784 года с триумфом возвратился в столицу⁵⁸.

В девяностых годах VIII столетия греческие славяне заявили себя участием в заговоре против Ирины.

Известно, что в 797 году она, безжалостно ослепив своего сына Константина, устранила его от правления. Но ее тревожили еще ранее ослепленные сыновья Константина Копронима, которых она изгнала в свой родной город Афины. В марте месяце 799 года славянский начальник Вельзитий (ὁ τῶν Σκλαυινῶν τῆς Βελζητίας ἄρχων) в южной Фессалии⁵⁹ Акамир (Ἀκάμηρος), побуждаемый населением Греции (ὑπὸ τῶν Ἑλλαδικῶν), задумал освободить сыновей Константина и одного из них провозгласить императором. Ирина, узнав об этом, послала спафария Феофилакта с извещением к начальнику Афин патрицию Константину Серантапиху (Σεραντάπηχον). Участники были схвачены и ослеплены, чем этот заговор и кончился⁶⁰.

Раздоры в императорской семье, тяжелые войны с арабами и болгарами не позволяли правительству внимательно следить за Пелопоннисом. Действительно, двадцать лет спустя после похода Ставракия, уже во время правления преемника Ирины Никифора I Геника (802–811), в Пелопоннисе вспыхнуло сильное восстание. Славяне, вероятно, воспользовались затруднительным положением Византии в виду возрастающих успехов болгарского правителя Крума.

Главным событием этого восстания и вообще одним из важнейших эпизодов внутренней истории собственной Греции является осада славянами города Патр, рассказ о которой сохранился в сочинении Константина Порфирородного «De Administrando Imperio»⁶¹.

Славяне, восстав при Никифоре, вначале опустошали и разрушали соседние греческие поселения, а потом, заняв окружающую Патры равнину, приступили к осаде этого города. Славянам помогали арабы (Ἀφρικοὶ καὶ Σαρακηνοί). По прошествии долгого времени, когда жители Патр стали чувствовать недостаток в воде и пище, они задумали вступить в переговоры со славянами и, взяв с них слово в том, что они им не причинят никакого вреда, сдать город. Но у осажденных была надежда на начальника крепости Коринфа, который был уже раньше предуведомлен о походе славян на Патры. Поэтому, прежде чем сдаться, жители решили отправить в лежащие на Восток от Патр горы верхового разведчика, который бы наблюдал за тем, не появится ли коринфский стратег; в случае, если бы он увидал приближающегося стратега, он должен был махать флагом; если же стратега не будет, разведчик должен был флаг держать спокойно. Увидев, что никого нет, разведчик уже возвращался к городу. В это время по повелению свыше, на помощь осажденным явился апостол Андрей. Лошадь разведчика поскользнулась; сам он упал, и от этого флаг пришел в движение. Осажденные, будучи уверены в том, что это знак приближения помощи из Коринфа, открыли ворота, смело вышли на славян и воочию узрели Первозванного Апостола, сидящего на коне и нападающего на варваров, которые, увидев непобедимого гоплита, стратега, таксиарха, победоносного Апостола, обратились в бегство и бросились в его святой храм. Когда на третий день после поражения славян прибыл в Патры стратег и узнал о победе апостола, он сообщил императору о славянских опустошениях и грабежах в Ахайе, об осаде Патр и о победоносном вмешательстве апостола. Император, узнав об этом, решил: так как победа была дана апостолом, то подобает, чтобы вся военная добыча была отдана также ему. После этого Никифор сделал распоряжение, чтобы славяне, осаждавшие Патры, со всеми своими семьями, родственниками и имуществом были посвящены храму апостола в митрополии Патр, где Первозванный ученик Христа стяжал свой мученический венец. По этому случаю император дал Патрской митрополии особую грамоту (σιγίλλιον). С этого времени принадлежавшие митрополии славяне должны были содержать стратегов, императорских чиновников и всех ἐξ ἐθνῶν ἀποστελλομένους πρέσβεις ὡς ὁμήρους, между тем как сама митрополия на это ничего не давала; славяне доставляли все необходимое, сами разделяя эту повинность между собою. Позднее император Лев Мудрый издал хрисовулл, где он точно определял те повинности, которые обязаны были нести крепостные митрополии (ἐναπογραφόμενοι), и запрещал требовать с них больше положенного⁶².

Как видно из приведенного рассказа, Константин Порфирородный не дает года для этого важного события. Гопф, а за ним большинство позднейших ученых относят осаду Патр к 807 году на том основании, что в рассказе Константина упомянуты арабы, как союзники славян; между тем известно, что в 807 году флот халифа опустошал остров Родос⁶³. Но очевидно, что в данном случае толкование Гопфа слишком проблематично. Рецензент его Гутшмид с большим правом относит это событие к 805 году⁶⁴. Муральт определенной даты не дает⁶⁵.

Рассказ Константина об осаде Патр и о чудесном вмешательстве апостола Андрея имеет своим источником живое предание. Интересно, что ни в одном из современных источников нет упоминания об этом событии. Но за то мы находим указание на осаду Патр в синодальном послании патриарха Николая II (1084–1111) к императору Алексею Комнину (1081–1118), где говорится о том, император несправедливо хочет лишить патрскую митрополию ее привилегий, дарованных ей еще императором Никифором по случаю чудесного избавления Патр от аваров, которые в течение 218 лет владели Пелопоннисом и не признавали римской власти, так что во все это время ни один римлянин не смел туда показаться. В награду за победу Никифор возвел патрское епископство в митрополию и подчинил ей епископов Мефоны, Лакедемона и Короны; эти привилегии неоднократно были подтверждаемы последующими императорами⁶⁶.

Надо заметить, что эта патриаршая грамота называет врагов Патр не славянами, а аварами.

О решительной победе византийского стратега из рода Склиров над славянами во время правления Никифора Геника упоминает и Монемвасийская хроника⁶⁷. Трудно сказать, что именно тут хроника имеет в виду; может быть, под стратегом Склиром нужно подразумевать Коринфского стратега Константина Багрянородного.

Победа византийцев под Патрами составляет эпоху в истории славянских поселений в Греции, или, лучше сказать, в Пелопоннисе; с этих пор эти поселения мало по малу уже подпадают под власть Византии и перестают быть господствующим этнографическим элементом.

Существует известие, что император Никифор в 810 году приказал войскам изо всех Фем, продав свое имущество, переселиться в Склавинию, что для них было нелегче плена; это переселение продолжалось с сентября месяца до самой Пасхи⁶⁸. Надо полагать, что в Пелопоннис были отправлены тоже такие поселенцы⁶⁹. Может быть, в связи с этой колонизацией находится назначение императором Михаилом Рангави в 811 году стратегом в Пелопоннис какого-то Льва, сына Склира⁷⁰. Этот Склир, по всей вероятности, есть тот самый стратег, который упоминается, как мы видели выше, в Монемвасийской хронике.

После покорения северных ахейских славян в начале IX века главную роль в Пелопоннисе играли два славянских племени – милинги (Μιληγγοί, Μελίγγοι и т. д.) и езериты (Ἐζερῖται), жившие по склонам Тайгетского хребта, на которых мы преимущественно и будем останавливаться, опуская известия о тех племенах, происхождение которых оспаривается, как напр. чаконцев⁷¹, майнотов⁷². Кроме милингов и езеритов славянские поселения оставались еще в Аркадии, которая в средние века называлась Мезареей; страна, занимаемая здесь славянами, простиралась от развалин Олимпии до источников Ладона и большой аркадийской равнины и называлась Скорта⁷³. Но это племя не было так известно, как милинги и езериты, и, в то время как последние дожили до турецкого владычества на полуострове, аркадийские славяне, скортинцы, исчезли со времени франкского завоевания в XIII веке⁷⁴.

В последние годы правления Феофила (829–842) пелопоннисские славяне снова отложились, подняли восстание и раззоряли страну. Это не были уже, вероятно, славяне, приписанные к патрской митрополии, а другие, платившие Византии известную подать. Против них был отправлен с большим войском уже в правление Михаила III (842–867), сына Феофила, протоспафарий Феоктист, в качестве стратега пелопоннисской Фемы; в состав его войска входили Фракийцы, македоняне и жители других западных фем. Поход был удачен. Феоктист подчинил все славянские племена кроме двух – езеритов и милингов, которые жили в неприступной местности по склонам горы Тайгета (Πενταδάκτυλος) около Лакедемона и Гелоса; однако и они обязались платить византийскому правительству дань: милинги 60 золотых (νομίσματα), езериты 300⁷⁵. Уже на основании незначительности дани можно предполагать, что оба эти племени не были покорены, и что византийские легионы не могли овладеть горными проходами Тайгета⁷⁶.

Надо полагать, что аркадийские славяне были покорены во время этого похода Феоктиста.

Параллельно с успехами византийского оружия шли успехи и церковной пропаганды среди пелопоннисских славян.

Со времени правления Никифора I славяне северного Пелопонниса были уже, вероятно, подчинены духовному авторитету Патрской митрополии и приняли христианство еще в начале IX века⁷⁷. Милинги же и езериты, по всей вероятности, были крещены во время Василия I (867–886)⁷⁸. В его правление славяне-язычники, дольше других племен хранившие заветы своей прежней религии благодаря недоступной местности, где они жили, просили императора окрестить их⁷⁹.

В X веке славяне не были спокойны. В правление Романа Лекапина (919–944) Фессалоникские славяне, т. е. те, которые были покорены раньше других, не задумались напасть на оффициальное лицо, на отца известного Лиудпранда, ехавшего к византийскому императору в качестве посла короля Гугона; посол отбил нападение, взял в плен двух главарей и представил их императору⁸⁰. Если уже Фессалоникские славяне решались нападать на императорского посла, то пелопоннисские, защищаемые недоступностью местности, конечно, пользовались всяким случаем, чтобы выказать свою самостоятельность.

Действительно во время того же Романа Лекапина произошло восстание милингов и езеритов. Пелопоннисский стратег протоспафарий Иоанн Протей (Πρωτεύων) доносил императору, что эти два славянских племени не повинуются ни стратегу, ни императорскому повелению и держат себя вполне самостоятельно, не признавая назначенного к ним стратегом правителя, отказываясь отбывать воинскую повинность и платить подати. Но раньше, чем это донесение дошло до Романа, стратегом в Пелопоннис был назначен протоспафарий Кринит Аротрас (Κρινίτης ὁ Ἀροτρᾶς), известный своими хорошими отношениями и дружбой с фокидским отшельником того времени Лукой Младшим⁸¹. Получив донесение прежнего стратега, император приказал Криниту усмирить восстание. Поход Кринита, сопровождавшийся выжиганием полей и пашень, продолжался с марта месяца 941 года⁸² по ноябрь. Повстанцы, видя полную невозможность далее сопротивляться, подчинились и просили прощения за прежние проступки. Победитель Кринит увеличил их дань, так что с этого времени оба племени должны были платить по 600 золотых. Но положение греков скоро ухудшилось. Кринит был переведен в фему Элладу, и его преемник в Пелопоннисе Варда Платипод (Πλατυπόδης) не мог ужиться с другими начальниками, между которыми завязались распри; протоспаФарий Лев Агеласт даже был изгнан сторонниками Варды из фемы. В это время славяне (Σκλαβησιανοί) начали угрожать новым восстанием.

Воспользовавшись такими затруднениями, милинги и езериты отправили к императору ходатайство о том, чтобы им было разрешено платить дань в прежнем объеме. Роман, боясь, чтобы эти два сильных племени не соединились с прочими славянами, уважил их просьбу и хрисовуллом постановил, чтобы они платили дань в прежнем размере, т. е. милинги 60 золотых, езериты – 300⁸³.

В донесении протоспафария Иоанна Протея императору указаны три рода обязанностей, которые должны были нести подчиненные империи славяне: 1) признавать начальников, назначенных византийским стратегом; 2) отбывать военную службу; 3) платить известную подать.

Но далеко не все славянские племена несли одинаковые повинности. Сумма подати должна была значительно меняться в зависимости от количества населения. Политическое положение славянских племен также не было одинаковым. Так, сакулаты, жившие в окрестностях Фессалоники, и племена Тайгета повиновались своим национальным вождям; византийский стратег только утверждал их выбор. Другие племена, менее значительные и хуже защищенные природою местности, подчинялись вождям, заведомо преданным византийскому правительству и, вероятно, избранным последним. Были племена, подчиненные прямо византийским начальникам. Но надо полагать, что в наихудшем, самом тяжелом положении находились ахейские славяне, которые после патрского поражения потеряли не только политическую, но и личную свободу, превратившись в крепостных ахейской митрополии⁸⁴.

О славянских племенах в Пелопоннисе в X веке сохранились еще указания в житии св. Никона, жившего во второй половине этого столетия, но житие которого составлено настоятелем Лакедемонского монастыря около 1142 года⁸⁵. Этот Никон, происходивший из Армении, долгое время странствовал, насаждая слово Божие, по Криту и по всей Греции; он был в Афинах, где видел храм Богородицы⁸⁶, на Эвбее, в Фивах, Коринфе, Аргосе, Навплии и окончательно поселился в Лакедемоне, где и умер.

Из этого жития видно, что милинги в то время жили, управляемые безбожным дуксом Антиохом⁸⁷, который вопреки завещанию Никона, напав на принадлежавшее монастырю имение, расположился в нем и предавался разгулу, за что ночью явившийся перед ним святой нанес ему смертельный удар в бок. Антиох сейчас же отдал приказ своим слугам схватить Никона, но этот исчез. Тогда Антиох, поняв, что это был святой, покинул беззаконно захваченное имение, но, не доезжая до Лакедемона, умер на дороге⁸⁸. Во время же пребывания Никона в Лакедемоне, кровожадные разбойники милинги, которые так называются местными жителями вместо мирмидонцев, угнали принадлежавших монастырю овец и коз. Обрадованные успехом набега, они с большой добычей возвратились домой. Но в ту же ночь разбойникам во сне явился сам Никон с двумя собаками, которые бросились на них и искусали; мало того, святой сам их побил. Проснувшись от ужасной боли, милинги увидали, что все это было на самом деле. Раскаявшись, они просили друзей пойти в монастырь и испросить у Никона прощения; угнанный скот они обещали возвратить. После исполнения последнего обещания разбойники получили исцеление⁸⁹.

Другое чудо Никона, вероятно, тоже должно относиться к милингам⁹⁰. Какие-то соседи монастырской земли, по обычаю варваров преданные грабежу и убийству⁹¹, однажды ночью ворвались в один крестьянский дом и увели девушку, намереваясь ее продать. Крики девушки разбудили ее родителей и соседей, которые с образом св. Никона в руках стали петь «Господи помилуй!». Никон вступился за похищенную девушку. Не успели разбойники отойти, как вдруг они ослепли. Охваченные ужасом, они обещали возвратить девушку. Прозрев, разбойники вопреки своему обещанию удержали пленницу и направились дальше, но в это время вторично ослепли. Тогда, познав свое злодеяние, они обратились со слезами ко святому, прося простить их и обещая на этот раз действительно возвратить девушку. После того как последняя была возвращена родителям, разбойники снова прозрели.

Эти рассказы представляют из себя, конечно, легенду. Но в них важно упоминание имени милингов и их некоторых характерных особенностей: они в X веке являются храбрым народом, который имеет своего правителя, чувствуют себя настолько сильными и независимыми, что не задумываются нападать на византийские владения.

Интересные данные для нашего вопроса можно почерпнуть из жития Петра, епископа аргивского, жившего в начале X века⁹².

Довольно долго в ученой литературе Петра Аргивского соединяли в одно лицо с Петром Сицилийским; но деятельность последнего относится к более раннему времени. Это был тот Петр Сицилийский, который около 830 года при виде завоевания мусульманами Сицилии бежал с острова на восток в Константинополь и пользовался большим влиянием у императора Василия Македонянина и его сыновей; он был отправлен около 870 года в армянский город Тефрику для обмена пленных, где познакомился с учением манихеян, после чего и написал свою историю манихейской ереси⁹³.

Между тем последние деяния Петра Аргивского относятся к 920 году. Поэтому теперь признано, что это были два различных лица⁹⁴. Петр Аргивский, будучи родом из Константинополя, был поставлен в епископы известным патриархом Николаем Мистиком. Его брат Павел был епископом Коринфским⁹⁵. Живя долгое время в монастыре в Греции, Петр занимался составлением духовных песнопений⁹⁶; из его речей особенно известна эпитафия в память Афанасия, епископа Мефонского в Сицилии⁹⁷.

Во время пребывания Петра в Пелопоннисе страна подвергалась частым нападениям критских пиратов и каких-то варваров. Под первыми разумеются, конечно, арабы, владеющие в то время Критом, которые, по словам жития, ежегодно производили опустошительные набеги на прибрежные страны, убивая и уводя в рабство население; в житии рассказывается случай чудесного избавления одной похищенной критскими пиратами женщины⁹⁸.

Но кроме пиратов страна подвергалась нападениям варваров, которые разрушали жилища, так что Петр Аргивский неоднократно должен был из собственных средств помогать раззоренному населению⁹⁹. Часть этих варваров, услышав о добродетелях Петра, отреклась от веры своих предков и крестилась¹⁰⁰. Но это не избавило страну от дальнейших нападений. Однажды, по словам жития, во сне Петру явился любимый ученик Христа Иоанн и предсказал раззорение Пелопонниса. Действительно, немного времени спустя варвары в течение трех лет владели полуостровом, перебив много населения, раззорив местность, уничтожив¹⁰¹ совершенно следы былого благосостояния и благоустройства.

Кто же были эти варвары? Предполагать в них болгар мы не можем. Последние после победы царя Симеона в 893 году над греками при Болгарофиге жили в мире с Византией до 911 года. Военные действия следующих лет происходили у Константинополя, Адрианополя и под Балканами (сражение при реке Ахелое у Месемврии) и никогда не заходили на юг в Грецию. В 924 году был заключен мир с Византией¹⁰². Болгары проникли в Грецию только после смерти Иоанна Цимисхия, т. е. 976 года, во время восстания Варды Склира, что не может уже по времени относиться к нашему житию¹⁰³.

Для варваров, по нашему мнению, остаются только славяне, которые, как мы видели выше из других источников, в IX и X веках не раз заявляли о себе в Пелопоннисе военными действиями. Кроме того, упоминания жития о крещении варваров как нельзя более подходит к изложенным выше успехам распространения христианства среди пелопонниских славян при Василие Македонянине. Эти данные жития еще раз подтверждают, насколько силен был славянский элемент в Греции в начале X века.

Таким образом в X веке славяне играли еще большую роль в Пелопоннисе. В X веке грамматик Евфимий произнес свою известную эпиграмму на пелопоннисца Никиту, выдавшего замуж свою дочь Софию за Христофора, сына императора Романа Лакапина, и гордившегося своим благородным происхождением: γαρασδοειδὴς ὄψις ἐσθλαβωμένη – хитрое славянское лицо¹⁰⁴.

Анонимный византийский географ, эпитоматор географии Страбона¹⁰⁵, живший, вероятно, в конце X века в правление императора Василия Болгаробойцы¹⁰⁶, писал, что в его время скифы-славяне населяли почти весь Эпир, Элладу, Пелопоннис и Македонию¹⁰⁷; в другом месте в рассказе об Элиде эпитоматор пишет, что в его время нет уже более Писатов, Кавконов и Пилийцев; все это населяют скифы¹⁰⁸, которые, по его мнению, как мы видели выше, в данном случае являются славянами.

Рамбо, говоря в своей «Истории России» о войне Святослава с Византией во второй половине X века, замечает, что основание крупного славянского государства вблизи Константинополя являлось еще более опасным вследствие этнографического состава полуострова. Древняя Фракия и Македония были населены славянскими племенами; Фессалия, Аттика и Пелопоннис были заняты этими поселенцами, которые становились подданными империи. На знаменитом Тайгете в Лаконии жили два славянских еще не покоренных племени – Милинги и Езериты. Это великое племя простиралось почти без перерыва от Пелопонниса до Новгорода¹⁰⁹.

После этого сведения о пелопоннисских славянах совершенно прекращаются до начала XIII века; на протяжении двух столетий источники молчат.

За то XII век в истории Средней Греции ознаменован появлением такой выдающейся личности, как афинский митрополит Михаил Акоминат, сочинения которого пролили новый свет на темную и скудную источниками историю Афин в Средние Века¹¹⁰.

Михаил Акоминат, старший браг известного византийского историка Никиты Хониата, ученик гениального Евфстафия Фессалоникского, сделался во второй половине XII века афинским митрополитом. Для ученика Евстафия, горячего поклонника греческой древности, что могло быть привлекательнее митрополии на акрополе! Михаил смотрел на город и на его население глазами современника Платона, почему он так и ужаснулся той громадной пропасти, которая отделяла современных жителей Афин от древних эллинов. Как идеалист, Михаил в первый момент не обратил должного внимания на исторический совершившийся во всей Греции процесс изменения греческой народности; его идеальные представления тотчас же столкнулись с грустной действительностью.

Блестящая вступительная речь Михаила, произнесенная им перед собравшимися в Парфеноне афинянами, образец, по словам автора, простоты слога, где он напоминал слушателям о былом величии города, матери красноречия и мудрости, высказывал твердую уверенность в непрерывном генеалогическом продолжении афинского народа с древних времен по его время, убеждал афинян соблюдать благородные нравы их предков, приводил в пример Аристида, Аякса, Диогена, Перикла, Фемистокла, – эта речь, составленная в возвышенном стиле, наполненная античными и библейскими цитатами, пересыпанная метафорами и тропами, осталась чуждой и темной слушателям нового митрополита; речь его была выше понимания афинян XII века¹¹¹.

И это Михаил понял. С какою горечью он в одной из следующих проповедей говорит:

«О город Афины! Матерь мудрости! До какого невежества ты опустился!... Когда я обращался к вам со вступительною речью, которая была так проста, безыскусственна, то оказалось, что я говорил о чем то непонятном или на чужом языке, персидском или скифском¹¹²».

Быстро ученый Акоминат отказался видеть в современных ему афинянах непосредственных потомков древних эллинов. Сохранилась, пишет он, самая прелесть страны, богатый медом Гимет, тихий Пирей, некогда таинственный Элевзис, Марафонская равнина, Акрополь, – но то любящее науку ученое поколение исчезло, и его место заняло поколение невежественное, бедное умом и телом¹¹³. Михаил, окруженный в Афинах варварами, сам боялся огрубеть и превратиться в варвара¹¹⁴; он жалуется на порчу греческого языка, сделавшегося каким-то варварским наречием, которое понимать Акоминат был в состоянии только через три года после своего прибытия в Афины¹¹⁵. До самаго начала XIII века Михаил оставался в Акрополе. После покорения Греции Франками он должен был уступить свое место латинскому епископу и последнюю часть своей жизни провел на небольшом островке Кеосе, где и умер в 1220 году.

В этом варварстве, окружающем Афины, в порче языка нельзя не видеть следов славянского влияния. Мало того, некоторые ученые, на основании сочинений Михаила Акомината, утверждают существование в XII веке около Афин такого важного явления во внутренней истории Византии, как славянских общин, свободного крестьянского землевладения¹¹⁶.

Вот что говорит профессор Успенский о Михаиле и о значении его трудов.

По справедливости сообщениям Михаила Акомината принадлежит первое место после знаменитых новелл X века. Михаил раскрывает перед нами историю борьбы властелей с мелким крестьянством в XII веке и дает ключ к уразумению смысла той же борьбы в последнее время. Он первый своими известиями позволяет поставить теперь вопрос о связи социальных реформ и социальных движений в Византии с вопросом о значении славянского элемента в империи. Сочинения Михаила Акомината показывают, что царствование Андроника Комнина сопровождалось каким-то небывалым движением среди крестьянства. Поднят был вопрос о размежевании земель, о реформах в податной системе; крестьяне избирают от себя представителей и посылают их в Константинополь. Из сочинений Михаила Акомината оказывается, что около Афин в ХII веке жили славянские друнги – общины. Поэтому социальное движение конца XII века должно быть названо славянским движением¹¹⁷.

Ко времени установления господства Франков в Морее в начале ХШ века можно назвать четыре этнографических элемента, населявших полуостров:

1) остатки древне-греческого населения, смешавшегося со славянами в Майне и Чаконии;

2) византийские новогреки или ромеи в городах и особенно по берегу моря;

3) говорящие по новогречески славяно-греки, народ смешанный из славян и греков;

почти чистые славяне в Аркадии и по склонам Тайгета¹¹⁸.

В момент появления франков в Пелопоннесе Милинги пользовались еще большою самостоятельностью, и западным завоевателям неоднократно приходилось сталкиваться со славянскими племенами.

Так, когда в 1205 году франки завоевали город Каламату, милинги в качестве пехоты вместе с византийцами участвовали в несчастной битве при Кундуре, в которой франки одержали решительную победу¹¹⁹. Позднее, когда Вильгельм, четвертый дранкский правитель в Греции (1246–1277), после покорения Коринфа и Монемвасии решил перезимовать в Лакедемоне, то местные жители указали ему на сильное, гордое племя милингов, живущее в горах, которое не признает императора¹²⁰. Задумав их подчинить своей власти, Вильгельм построил около Тайгетских гор две сильные крепости – Мистру (Μιζιθρᾶ) и Майну (Μαίνην). Когда предводители милингов увидели это, они собрали совет относительно того, как им поступить. Богатые начальники предлагали стоять твердо и не подчиняться; большая же часть племени¹²¹ советовала сдаться, но только с тем условием, чтобы сохранить свои привилегии и не признавать Вильгельма своим властителем, как то делает население, живущее внизу, на равнине; «нам нет возможности, так как крепости нас окружают, спуститься вниз за пропитанием; а жить в горах нам нельзя без этого». Начальники племени, видя, что почти все население желает сдаться, не могли противодействовать и отправили послов к Вильгельму, которые выставили условие, чтобы он сохранил их независимость, не облагал их податью и не был для них сеньером, чего и предки их никогда не видали; но они согласны служить ему оружием точно также, как раньше они служили византийскому императору. Вильгельм согласился на их требования и дал им в удостоверение этого грамоту с приложением печати. После этого Вильгельм, желая держать племя в повиновении, должен был с третьей стороны выстроить крепость близ Гистерны, которую он назвал Левтрон (Λεῦτρον). Последняя вместе с Мистрой и Майной заставила славян смириться¹²². Позднее милинги заявили себя участием в возмущении греков против Вильгельма в 1263 году, при его возвращении из византийского плена, из которого он освободился, уступив императору Михаилу Палеологу города Монемвасию, Мистру и Майну. В то время милинги все еще имели своих начальников, с которыми греки вступали в соглашение относительно взаимных действий против франков¹²³). Император особым хрисовуллом освободил милингов от повинностей¹²⁴, а сам Вильгельм, узнав о возмущении славян и признавая их численное превосходство над его войсками, удалился на север в Коринф призывать своих союзников к оружию против императора¹²⁵. Пораженные франками греки, желая отомстить им, задумали новый поход, в котором опять в качестве пешего войска приняли участие чаконцы и милинги¹²⁶.

Интересный факт о взятии Каламаты, города на юге Мореи, славянами в конце XIII века сообщает французский текст Морейской хроники¹²⁷.

В 1293 году два богатых славянина из Яницы Lianort и Fanari, заметив, что город Каламата плохо защищен, с отрядом в 50 человек овладели им. Сейчас же к ним на помощь пришли еще 600 славян. На приказание франков очистить город, они отвечали отказом, а византийский стратег Мистры дал франкам ответ, который прекрасно рисует положение славян в то время: славяне не подчиняются его воле; они живут как самостоятельный народ; поэтому он ничем не может помочь франкам¹²⁸.

Все эти известия показывают, что еще в XIII веке славянские племена Тайгета пользовались большим значением и самостоятельностью.

Четырнадцатый век в истории Греции ознаменован наплывом новых албанских поселенцев, занявших большую часть местностей греческого полуострова, опустошенных бесконечными распрями, которые почти не прекращались на священной почве Эллады со времени появления франкских завоевателей.

Когда распалась могущественная сербская держава Душана, албанцы в 1358 году в сражении при Ахелое положили конец владычеству Ангелов в Эпире, проникли в Фессалию и в постоянной борьбе с каталонцами, владевшими в XIV веке Афинами, дошли до Сперхия. Франкские и византийские правители в Греции по обе стороны Истма охотно приглашали в безлюдные области этих новых поселенцев. В Пелопоннисе первый, кто пригласил албанцев для поселения, был деспот Мануил Кантакузин, а за ним его преемник Феодор. Албанцы проникли в Эвбею, заселили мало-помалу Саламин, Эгину, Гидру, Порос, Специю и другие острова, которые и до сих пор остались албанскими, как Элевзис и Марафон и как вся Аттика до самых Афин¹²⁹.

Албанцы теперь еще представляют в Пелопоннисе из себя солидную цифру в 92,500 душ, т. е. 12,6 процентов всего населения¹³⁰.

Это новое племя, занявшее первостепенное место в Греции, устранило славян, сведения о которых с этих пор почти совсем прекращаются.

Сохранилось известие, что в конце XIV века, именно в 1389 году, Венеция, воспользовавшись несогласиями, возникшими в Пелопоннисе, купила себе города Навплию и Аргос; греческий деспот Мистры Феодор, не смотря на это, занял Аргос. Тогда Венеция назначила большие суммы денег, чтобы склонить его возвратить Аргос; в случае же его отказа, она велела своему представителю вступить в сношения со «славянскими племенами в Майне», чтобы при помощи их подействовать на Феодора¹³¹.

Современник императора Мануила Палеолога (1391–1425) Мазарис, писатель, один из самых слабых подражателей Лукиана, в своем Диалоге из Царства Мертвых говорит о чрезвычайно смешанном населении Пелопонниса и замечает, что в его время там еще говорили пославянски¹³².

О славянах, живущих в горах Тайгета и у Тенарона, упоминает в том же XV веке Лаоник Халкокондил, называющий их трибаллами¹³³.

Венеция еще в конце XV века называла некоторые области Пелопонниса Склавонией. Так из одного из документов, изданных Сафою и помеченных 1483 годом, где говорится между прочим о венецианской монополии на доставку соли в Чаконию, последняя все еще признается Венецией славянской землей¹³⁴.

(Византийский временник, 1898, Т. V, с. 626–670)

Яков Филипп Фалльмерайер родился 10 декабря 1790 года в местечке Bayrdorf недалеко от Бриксена в Тироле¹³⁵. Романтически расположенное место с далеким видом на Bergcastell южного Тироля рано пробудило в мальчике то чувство глубокого понимания природы, которое мы так часто встречаем в его произведениях. Эти родные картины, эти впечатления тихого детства никогда не покидали Фалльмерайера и сопровождали его впоследствии повсюду во время самых отдаленных поездок. Так в феврале 1832 года в дневнике его египетского путешествия можно найти следующие строки.

«Мягкий дневной свет и прекрасное голубое небо, поток, скалы и горы, которые со всех сторон окружают остров Филе, вызвали в моей душе в течение этих двух чудных дней воспоминание о летних вечерах, которыми я наслаждался в 1799 году в горах моей родины. Хотя тогда я был еще ребенком, однако уже знал ту неизъяснимую тоску, чувствовал ее сладкую боль. Сад, покрытый кустарником склон горы, колодезь, грушевое дерево и шум вечернего ветерка в зеленой листве, длинные тени при закате солнца, звон вечернего праздничного колокола накануне Иоанна Крестителя, незабвенные картины того благословенного, навсегда прошедшего времени! Без гор, без скал и без солнечного блеска нет для меня светлого часа! О Филе! О уединенный, мирный остров с твоими развалинами, с твоим вечно светлым, мягким голубым небом! Как можно мне забыть твои пальмы, твой поток, твои тропинки, тишину твоих колоннад и храмов!»¹³⁶.

Фалльмерайер¹³⁷, отданный сначала «на будущую пользу церкви» в соборную школу Бриксена, где он познакомился с греческой грамматикой, во время Тирольского восстания в 1809 году тайно ушел в Зальцбург в надежде найти больше простора для своих занятий. Здесь патер Альберт Nagnzaun ввел его в изучение семитических языков и зажег в нем уже врожденную любовь к историческим занятиям. Только случайные обстоятельства воспрепятствовали молодому человеку поступить в бенедиктинское аббатство. Сделавшись королевским стипендиатом и найдя поддержку у одного частного лица, Фалльмерайер переселился в небольшой университет города Ландсгута. Время занятий в Зальцбурге и Ландсгуте не прошло для него бесследно: сделавшись жарким почитателем классических писателей Греции и Рима, охваченный появившимся в то время чувством немецко-национального одушевления, Фалльмерайер стал отдаляться от изучения церковной догматики и катехизиса. Когда в 1813 году Бавария вступила в коалицию против Наполеона, он также встал под знамена, в чине подлейтенанта, храбро сражался в известной битве при Ганау, совершил зимний поход 1814 года и оставался после первого Парижского мира в оккупационном корпусе на левом берегу Рейна в окрестностях Ландау и Шпейера. «Мы жили тогда великолепно», пишет он, «повсюду и всегда все шло у меня хорошо». Возвратившись после второго Парижского мира в ноябре 1815 года со своим батальоном в Ландау, Фалльмерайер в свободное от службы время предавался своим любимым занятиям; с упорным прилежанием он изучал новогреческий, турецкий, персидский языки. «Начав как дилетант», пишет он в то время, «я теперь основательно изучаю греческий язык и после караулов читаю Гомера или Тацита». «Я работаю», пишет он в другом месте, «как если бы был в университете».

В 1818 году Фалльмерайер вышел в отставку и занял место преподавателя латинского языка в одной из аугсбургских гимназий. В 1821 году он был переведен в прогимназию в Ландсгут, где через три года получил место преподавателя старшего класса; но с переводом университета из Ландсгута в Мюнхен Фалльмерайер был назначен профессором всеобщей истории и филологии в новый только-что открытый лицей в Ландсгуте. Интересны в это время отношения учеников к своему профессору. Одни из них считали его декламатором, фразером, – другие были против такого неблагоприятного мнения; но обе партии сходились в том, что субективное чувство, субективное настроение профессора давало тон его лекциям и ярко выступало при оценке им различных исторических явлений. По мнению одного из любимых учеников Фалльмерайера, последний в своих лекциях был более одушевлен жаждою пропаганды, чем строгого знания; его призвание было вселять разлад всеми чувствами и мыслями молодежи, которая обращалась к нему, как своему руководителю, и, когда последняя, увидев все свои идеалы разбитыми, останавливалась в недоумении перед полною неизвестностью, перед полным «ничто», Фалльмерайер в этот момент ее покидал и оставлял на произвол судьбы¹³⁸. Этот же ученик упрекает своего учителя в совершенном недостатке этического содержания, в грубости выражений, в погоне за эффектами, в любви к парадоксам и в недостатке серьезной подготовки, которого не могла прикрыть импровизация¹³⁹. Летом 1831 года Фалльмерайер должен был прекратить на время свои лекции, чтобы отправиться на Восток с русским графом Остерманом-Толстым, который, предприняв путешествие, желал иметь с собою живого и ученого спутника. Фалльмерайер должен был оставить лицей, куда его одушевленное саркастическое изложение привлекало весь образованный Ландсгут. Слушатели того времени еще в позднейшие дни говорили с одушевлением о поразительном, неизгладимом впечатлении тех лекций¹⁴⁰.

Фалльмерайер от природы был страстным путешественником.

«Mein Talisman ist der Wanderstab» часто говорил он. Особенно Восток давно уже манил его к себе.

«Для меня», пишет он, «вечно зеленые горы Колхиды кажутся потерянным раем, страною моего несмолкающего стремления, блаженным островом, баснословной Панхеей с тучными пастбищами, родиной тишины и мира. Требизонд и вечно зеленая Колхида – это страна моих мечтаний с самых юных лет; я должен был дышать ее воздухом»¹⁴¹.

Еще до своего отъезда на Восток Фалльмерайер положил прочное основание своей ученой репутации. В бытность еще преподавателем прогимназии он в 1824 году получил от Копенгагенской Академии Наук золотую медаль за сочинение на предложенную ею тему «Das Kaiserthum Trapezunt». Плодом его дальнейших изысканий и счастливых открытий в Вене и в Венеции было замечательное появившееся в 1827 году сочинение «Geschichte des Kaiserthums von Trapezunt», которое заслужило полное одобрение многих известных ученых того времени¹⁴² и не утратило своего значения еще и до сих пор. В 1830 году вышел первый том его «Geschichte der Halbinsel Morea» со смелой и неожиданной теорией исчезновения эллинской расы, о чем мы подробнее скажем ниже.

Первое путешествие Фалльмерайера продолжалось три года: он посетил Египет и Нубию, Палестину и Сирию, Кипр, Родос и другие Спорады с ионийским побережьем, Константинополь, Циклады, Грецию, Ионийские острова и Неаполь.

По возвращении на родину Фалльмерайер нашел многое изменившимся. Его историческая профессура была передана другому; про него говорили, что среди преподавателей ему теперь уже нечего будет делать, так как он много путешествовал и много написал. Надо заметить, что уже в предисловии к его «Истории Трапезунтской империи» и в самом тексте этой книги многие места считались в Баварии написанными в вольном, резком тоне; так напр. сильно осуждали в то время следующие строки: иго турок-магометан казалось греческой церкви менее гнетущим, менее бесчестным и менее опасным для временного и вечного спасения, чем страсть ко власти, жадность и ruchlose Satzungen римской церкви¹⁴³. Фалльмерайера стали считать опасным вольнодумцем. Поэтому его отсутствием воспользовались и постарались удалить талантливого профессора от общественной деятельности. Фалльмерайер сразу понял, что его профессура в Баварии, по крайней мере в данное время, была невозможна. Вот что пишет он своему покровителю графу Остерману:

quant au sort qui attend ma personne, il est facile à prévoir. Un grand personnage, muni d’un portefeuille et de la confiance illimitée de son maître, a déclaré hautement, que le professeur Fallmerayer est un homme distingué par ses talents et son savoir, mais qu’il ne doit pas être professeur .... Ma carrière professorale en Bavière est à jamais terminée¹⁴⁴.

Будучи избран в 1835 году членом Академии Наук, Фалльмерайер получил разрешение, которым впрочем он не воспользовался, читать лекции, доступ на которые был открыт лишь для «высшей публики», студентам же был строго запрещен.

В 1836 году появился второй том «Истории полуострова Мореи». Время до 1840 года было проведено Фалльмерайером в путешествии по Италии, Франции, Швейцарии и в непрерывных работах. В это время он в Тюбингене познакомился и подружился с одним из лучших знатоков греческаго средневековья – Фридрихом Тафелем.

Во второе свое большое путешествие (с 1840 по лето 1842 года) Фалльмерайер, спустившись по Дунаю, через Константинополь посетил впервые Трапезунт, историей которого он так много занимался. Наконец, перед ним открылся этот «давно желанный город Комнинов с его именем, полным нежности и мелодичности»¹⁴⁵. Затем он провел целый год в Константинополе, изучая турецкий язык и современное ему положение Турции. Посетив Афон, македонскую Халкидику, Фессалонику и проехав через Фессалию и Эвбею в Афины, Фалльмерайер летом 1842 года благополучно вернулся в Мюнхен. Это путешествие послужило содержанием его знаменитых «Fragmente aus dem Orient», которые появились в свет в 1845 году и возвели автора на высшую ступень его славы.

Время до третьего своего путешествия на Восток провел Фалльмерайер в поездках во Европе; он посетил север – Амстердам, Гамбург, Берлин. Особенно почетный прием в ученом кругу нашел Фалльмерайер в Берлине; так в доме Шеллинга ему пришлось выслушать следующее: автор афонских и других отрывков принадлежит к числу тех немногих лиц, которые умеют теперь писать по-немецки сильно и элегантно; его труды послужат образцом in omne aevum¹⁴⁶.

В 1847 году Фалльмерайер снова посетил Анатолию, Палестину, Константинополь. Известие о революции 1848 года он получил в Малой Азии. Этог-же год принес ему и другое важное для него известие, которое ин получил в Смирне, а именно: назначение его профессором истории в Мюнхенския университет. После некотораго колебания Фалльмерайер покинул Смирну и встретил в Мюнхене сердечный, даже блестящий прием.

Но недолго пришлось неутомимом ученому и путешественнику наслаждаться спокойною жизнью, которая, впрочем, и не подходила к его характеру. Выбранный депутатом во Франкфуртский парламент, он был ярым противником перенесения его заседании в Штуттгарт; но это была партия меньшинства. Известно, что 18 июля 1849 года этот румиф-парламент был разогнан вюртенбергской кавалерией. Фалльмерайеру грозила тюрьма; но он, своевременно узнав об этом, нашел убежище в Швейцарии в либеральном Ган-Галлене. Профессура, конечно, была потеряна и теперь уже навсегда.

Когда был объявлен род амнистии для членов румиф-парламента, Фалльмерайер возвратился в Мюнхен, но не на долго. «Я хочу», пишет он в то время, «провести остаток моих дней, как странник и бедуин; я хочу променять бурную жизнь Германии на тишину Востока». Но отчасти пошатнувшееся здоровье, отчасти угрожавший в то время кризис на Востоке не позволили ему осуществить этого плана нового путешествия, так что последние пятнадцать лет своей жизни Фалльмерайер провел в недалеких поездках по Европе и в занятиях. В последние годы он просматривал и подготовлял к печати свои небольшие работы¹⁴⁷. В апреле 1861 года ученый стал чувствовать некоторую слабость, а 26-го числа того же месяца утром после весело проведенного в небольшом обществе друзей вечера он был найден в постели уже мертвым.

Такова была жизнь этого выдающегося, неутомимого и своеобразного ученого. Свою жизнь удачно охарактеризовал сам Фалльмерапер, написав под своим портретом, находящимся теперь в Мюнхене в одной из Weinstübchen на Augustinergässchen, где он любил иногда отдохнуть:

Disce, puer, virtutem ex me verumque laborem,

Fortunam ex aliis¹⁴⁸.

Впервые свои мысли об исчезновении греческого элемента в Греции и замене его славянским Фалльмерайер изложил в предисловии к первому тому своей «Истории полуострова Мореи в Средние века»¹⁴⁹.

«Эллинское племя в Европе, так начинает Фалльмерайер свое предисловие, совершенно истреблено (ausgerottet). Красота тела, полет духа, простота обычаев, искусство, ристалище, город, деревни, роскошь колонн и храмов, даже имя его исчезли с поверхности греческого континента. Двойной слой из обломков и типы двух новых, различных человеческих рас покрывает могилы этого древнего народа. Бессмертные творения его духа и некоторые развалины на родной почве являются теперь единственными свидетелями того, что когда-то был народ Эллины. И если бы не эти развалины, не эти могильные холмы и мавзолеи, если бы не земля и не злополучная участь ее обитателей, на которых европейцы нашего времени в порыве человеческого умиления изливали всю свою нежность, свое восхищение, свои слезы и красноречие, – то (пришлось бы сказать, что) один пустой призрак, бездушный образ, существо, находящееся вне природы вещей, возволновало глубину их сердец. Ведь ни единой капли настоящей, чистой эллинской крови не течет в жилах христианского населения современной Греции. Страшный ураган разбросал на всем пространстве между Истром и самым отдаленным закоулком Пилопонписа новое, родственное с великим славянским народом племя. Скифские славяне, иллирийские арнауты, дети полунощных стран, кровные родственники сербов и болгар, далматинцев и московитов, – вот те народы, которые мы называем теперь греками и генеалогию которых мы, к их собственному удивлению, возводим к Периклу и Филопемену. Архонт и монах, земледелец и ремесленник новой Греции суть чуждые пришельцы; они в два исторически различных периода времени спустились с полунощных гор в Грецию. И самое слово грек теперь уже более не обозначает поселившихся между Темпейской долиной и течением Эврота детей Девкалиона, но все те народности, которые, в противоположность учению Магомета и Римской церкви, заимствовали закон и веру от патриаршего трона Византии. Арнаут из Сули и Аргоса, славянин из Киева и Велигости в Аркадии, болгарин из Триадицы и христианский разбойник из Монтенегро имеют вместе со Скандербегом и Колокотрони одинаковое право на имя и достоинство грека. Связь, которая их соединяет вместе, крепче, чем узы крови: она религиозного характера и является в то же время стеною между Каабой и Латераном.

Что природа в течение многих веков незаметно для человеческого любопытства смешала и создала в том климате, то теперь во всей полноте выступает перед глазами изумленного мира. И великий народ славяно-арнаутских христиан Византии вдруг поднимается из рассеявшегося тумана иллирийского континента от Мессинги до Архангельска, как одна родственная, плотная масса, как вновь созданное и одним духом оживленное гигантское тело. Славяне, оттесненные с востока и запада, оставили уже в течение нескольких веков всякую надежду на избавление с помощью своих христианских западных братьев, и их взоры напряженно были направлены к северу, к своей старой, им самим сделавшейся чуждой отчизне, к великому владыке Турана. Это был крик природы, которого западные христиане не поняли. Заря возмездия, свободы и славы блеснула, наконец, на небесах для этих несчастных, и воздвигнутая детьми Магомета на Балканских вершинах стена рушилась до основания. Христианский грек из Мистры в Лаконии подает после долгой разлуки руку своему брату, греческому христианину из Мистры в Московии¹⁵⁰.

Ipsae te, Tityre, pinus,

Ipsi te fontes, ipsa haec arbusta vocabant.

Внутри всей Греции теперь нет ни одной фамилии, предки которой не были бы или скифами или арнаутами, альмугаварами или франками, или грецизированными азиатами из Фригии, Киликии, Каппадокии или Лидии. И если греческие друзья желают еще утешить себя тем, что, пусть древние племена эллинов совершенно исчезли, зато их язык и акцент перешли ко вторгнувшимся народностям и непрерывно удержали свое господство над ними, то мы, к сожалению, должны лишить их и этой надежды и эту последнюю надежду объяснить заблуждением, так как оказывается, что в открытых местностях Аркадии, Элиды, Мессинии, Лаконии, Беотии, Фокиды и Акарнании много поколений подряд говорили по славянски, как теперь еще говорят в Сербии и Далмации и как несколько веков тому назад говорили в Померании и на острове Рюгене.

Население со славянскими чертами лица или с дугообразными бровями и резкими чертами албанских горных пастухов, конечно, не произошло от крови Нарцисса, Алкивиада и Антиноя; и только романтически пылкая фантазия в наши дни еще может грезить о возрождении древних эллинов с их Софоклами и Платонами».

Можно себе представить, какое впечатление должны были произвести эти страницы на современное общество, как должно было встретить новую теорию только что освободившееся от турецкого ига население Греции. Нет ничего удивительного, что афинские газеты были полны в то время оскорбительных выходок против Фалльмерайера, а сам он в бытность свою в Афинах подвергался неоднократным личным оскорблениям. Недовольны были и не русские дипломаты, для которых открытое Фалльмерайером родство греков с московитами не могло казаться особенно приятным¹⁵¹.

Интересно проследить взгляд Фалльмерайера на греческую историю до VI века, во второй половине которого, как мы увидим ниже, он признает уже полное уничтожение эллинского элемента в Пелопоннисе аваро-славянским нашествием.

Фалльмерайер, рассматривая более ранние многочисленные нашествия, которым подвергалась Греция, и признавая страшные причиняемые ими опустошения и убыль народоселения, утверждает, что, не смотря на это, все прежние нашествия не влияли на этнографический состав населения; чуждые поселенцы в Греции времен Помпея, Цезаря и Августа через смешение с туземцами быстро превращались в греков, говорили по-гречески и одевались по обычаям своего нового отечества¹⁵². Во все время римского владычества можно бесспорно признать, что Мессиния, Элида, Лакония, Арголида и Аркадия оставались жить как несмешанное греческое, население до тех пор, пока поток скифских нашествий, прорвавшись через Истм, своим двухвековым волнением до основания не изменил полуострова¹⁵³. Разразившаяся во второй половине II века после Р. Хр. в Греции и во всей Римской империи чума, происшедшая затем колонизация из Греции в Рим, готские нашествия в III веке, нашествие Алариха в конце IV века, – все это опустошило Грецию до самого юга. «Страна превратилась в одну развалину, и население страшно уменьшилось»¹⁵⁴. Но все эти чужеземцы, по мнению Фалльмерайера, оставляли в Греции только такие следы своего пребывания, которые время и людская деятельность вновь могли изгладить. Снова строились сожженные хижины, а место убитых занимали новые отпрыски из все еще сохранившейся в чистоте крови древних детей полуострова¹⁵⁵.

Гораздо большее значение придает Фалльмерайер походам Аттилы, которые показали северным варварам дорогу в Грецию. Хотя толпы гуннов Аттилы не заходили дальше Фермопил, но они разрушили укрепления, перед лицом всего мира выяснили безсилие византийских легионов и показали северным народам дорогу в самое сердце великого иллирийского полуострова. Рассказы о благословенном небе Эллады, о плодородии земли, покрытой самыми разнообразными, прекрасными плодами, о богатствах и трусости людей в мраморных дворцах – через Аттилу проникли к тем народностям, которыя тогда, как и теперь, жили под общим именем славян в беспредельной лесной стране между Карпатами и границами Сибири¹⁵⁶.

Большое значение имели в процессе этнографического преобразования Греции начавшиеся в конце V века нашествия болгар, первого, по мнению Фалльмерайера, народа, которой, говоря на славянском языке, вторгнулся в пределы византийского государства¹⁵⁷.

Все VI столетие наполнено славянскими нашествиями. В это время Византия, не потеряв собственно ни одной провинции, могла считать своими подданными только население прибрежных стран и укрепленных городов. На самом деле скифская страна протянулась до ворот Эллады¹⁵⁸.

Появление аваров в Европе образует настоящую эпоху в истории Греции: они привели с собою славян; они дали им толчек к покорению священной почвы Эллады и Пелопонниса.

С этого времени, говорит Фалльмерайер, над всею древнею Грецией от Фермопил до Тенара лежит кровавое облако, и, когда последнее рассеялось, мы находим совершенно изменившимися жителей этой страны, их обычаи, язык, религию, названия их городов, деревень, гор, источников и ручьев. Каким образом греческая почва могла дать ростки, а человеческий род сохранить еще силу обновления при столь ужасном бедствии! Нужно остерегаться сравнения военных сцен той славянской революции в Греции с гуманными формами наших войн. Скифские племена тогда поступали с Грецией так, как испанцы XVI столетия поступали с островами Вест-Индии и континентом Америки¹⁵⁹.

Главное основание, на котором Фалльмерайер построил свою теорию об уничтожении эллинской расы, находится в свидетельстве церковного историка конца VI века Евагрия; последний говорит следующее:

Οἱ Ἄβαρες δὶς μέχρι τοῦ καλουμένου μακροῦ τείχους διελάσαντες Σιγγιδόνα, Ἀγχίαλόν τε καὶ τὴν Ἑλλάδα πᾶσαν καὶ ἑτέρας πόλεις τε καὶ φρούρια ἐξεπολιόρκησαν καὶ ἠνδραποδίσαντο, ἀπολλύντες ἅπαντα καὶ πυρπολοῦντες, τῶν πολλῶν στρατευμάτων κατὰ τὴν Ἑῴαν ἐνδιατριβόντων¹⁶⁰.

Фалльмерайер так переводит это место:

Авары, пройдя два раза до так называемой длинной стены, овладели Сингидоном, Анхиалом и всей Грецией с другими городами и крепостями, все уничтожили и сожгли, в то время как большая часть войск находилась на Востоке.

При чтении этого замечательного места, говорит Фалльмерайер, слышится бешеный крик нападающих, треск искр и пламени, грохот падающих храмов, плач умирающих эллинов и затихающее в пустынных стенах эхо¹⁶¹.

Главное в этом тексте Евагрия, на что Фалльмерайер опирался в своей теории, были, конечно, слова: καὶ τὴν Ἑλλάδα πᾶσαν. Он относит это событие, не датированное, как мы видели, Евагрием, к 589 году на следующем основании.

Существует соборное послание XI века патриарха Николая к императору Алексею Комнину, где, между прочим, говорится, что епископ патрасский был возведен в сан митрополита императором Никифором Геником (802–811 г.) в память чудесного освобождения города Патр святым Андреем Первозванным от осады аварами, которые до тех пор, в течение 218 лет, владели Пелопоннисом, так что ни один римлянин не смел и ногой ступить туда; между тем с появлением св. Андрея авары в один час были уничтожены, и вся страна вновь подчинилась римлянам¹⁶².

Осада Патр была в 807 или 805 году¹⁶³. Фалльмерайер, вычитая 218 из 807, получил свой 589 год, который, по его мнению, нужно бесспорно рассматривать как момент, когда Пелононнис, за исключением небольших пространств на морском берегу, был покорен и занят северными народностями¹⁶⁴.

Хотя в только что указанных двух свидетельствах и не упоминается имени славян, а называются одни лишь авары, тем не менее, как мы уже говорили выше, Фалльмерайер имел основание видеть среди этих аваров и славян, так как источники очень часто называют славян союзниками аваров; кроме того, существуют известия о славянских нападениях на север Балканского полуострова (Прокопий), а Менандр говорит в том же VI веке об опустошении славянами и Греции¹⁶⁵.

Таким образом, показания Прокопия, Менандра и особенно Евагрия и послания иатриарха Николая привели Фалльмерайера к его теории истребления греческой народности в Пелопоннисе.

Но он всетаки признавал, что кое-что уцелело и осталось в руках прежнего населения. Как в Беотии, Локриде, Фессалии, Македонии, Акариании и Далмации, так и в Пелопоннисе – укрепленные прибрежные пункты, особенно в восточной части полуострова, и языческие кантоны у подножия Тайгетских гор ушли от славянского погрома. К таким же местностям можно отнести Акрокоринф, Патрас, Корон и Медон в Мессинии, долину Аргоса с городом и крепостью того же имени, аргивскую укрепленную гавань Навплию, несколько пунктов на западном склоне Тайгета и некоторые другие места. Остальное все было занято пришлыми дикарями¹⁶⁶, которые настолько завладели страной, что «не были даже подданными империи, и ни один грек не смел в эту страну даже показаться»¹⁶⁷. Там древнее греческое племя было вполне уничтожено, и то население, которое в наши дни живет уже 1200 лет в городах, деревнях и хижинах этих стран, исповедует христианскую религию и говорит на византийско-греческом языке, выросло из детей и потомков той teuflische Unholde, которое с VI века под именем скифов, славян, славесианов, болгар, гуннов, аваров, печенегов, куманов и аланов, все покоряя и уничтожая, проникли в Грецию¹⁶⁸.

Во время жестокого правления императора Фоки уничтожение греческих племен славянами и аварами было окончено¹⁶⁹. Во время Ираклия авары, как известно, осаждали самый Константинополь; но за то с этих пор более уже не слышно об их походах в страны к югу от Дуная.

Этим кончился первый период той ужасной бури, которая со времени Юстиниана Великого в течение ста лет непрерывно свирепствовала на полуострове. Истребительная война скифов против греков затихла, потому что эта нация исчезла за исключением некоторых незначительных остатков¹⁷⁰. Ко времени смерти императора Ираклия в 641 году вся страна от Истра до альпийских долин Аркадии и Мессении не была уже более византийской.

Окончательный же удар нанесла Пелопоннису занесенная туда из Италии в 746 году чума. Кто из пелопоннисских греков уцелел от прежних потрясений, кто избежал меча гуннов, аваров и славян, – тот теперь при этой неслыханной катастрофе вместе с недавно поселившимися пришельцами нашел гибель, так что в 747 году Пелопоннис можно было сравнить скорее с оставленным притоном разбойников или наполненным трупами кладбищем, чем с обитаемым и обработанным полуостровом. Новые потоки славян проникли через Истм, заняли пустые места, заполнили всю страну. Если в долинах тайгетских гор и жили еще остатки лакедемонских греков, то они наверное были истреблены этою ужасною эпидемией и последующей за этим иммиграцией чужеземцев. Поэтому год смерти императора Константина Копронима (775 г.) можно считать гранью, когда опустошенная страна снова, и на этот раз уже совершенно, заполнилась славянами и мало по малу начала покрываться новыми городами, деревнями и поселками¹⁷¹.

Изложив историю Мореи до XII века, Фалльмерайер замечает, что к концу последнего в Пелопоннисе мест с древне-греческим названием осталось всего около двадцати пяти: двадцать одно на берегу моря, четыре в некотором отдалении¹⁷². И если бы кто нибудь захотел из любопытства предложить вопрос, из какой местности северных стран вышли славянские поселенцы Пелопонниса, то мы, говорит Фалльмерайер, не задумываясь назвали бы места на Москве, на Верхней Волге, около Владимира, Костромы и Ярославля, или вообще древние Суздальские земли внутри Русского государства, отечеством пелопоннисцев XII века, по крайней мере – тех скопищ, которые во время правления Константина Копронима довершили варваризацию полуострова и заняли преимущественно его южную половину, включая сюда Тайгетские горы¹⁷³.

В первом томе своей Истории Полуострова Мореи Фалльмерайер излагает события до половины XIII века, когда Морея уже находилась под управлением династии Вилльгардуэнов.

Таким образом, до сих пор все усилия ландсгутского профессора были направлены преимущественно к тому, чтобы доказать исчезновение греческого элемента в Пелопоннисе.

Но в 1835 году Фалльмерайер выпустил в свет работу «Welchen Einfluss hatte die Besetzung Griechenlands durch die Slawen auf das Schicksal der Stadt Athen und der Landschaft Attika?» (Stuttgart und Tübingen)¹⁷⁴, где он уже пошел дальше в развитии своей любимой теории; здесь Фалльмерайер уже не ограничивался Пелопоннисом, а распространял свои выводы и на Аттику.

Главным основанием для этого нового утверждения послужили ему рукописная городская хроника Аттики, приписываемая какому то Анфиму, и прежде всего отрывки из монастыря святых Бессребренников Козьмы и Демьяна. Из хроники Анфима, где собственно приводится сухой перечень турецких воевод в Афинах с 1754 по 1800 год, Фалльмерайер заимствовал только сведения о выдающихся фамилиях в Афинах в 1675 году. Самым же главным основанием его теории послужили монастырские записи, из которых мы узнаем следующее.

Монастырь, основанный, по мнению Фалльмерайера, в X веке, имел своих собственных историографов: Философа Самуила, платоника Мефодия, настоятелей Никифора и Иосифа и монаха Каллиника. Последний, продолжая начатую теми историю, сообщает, между прочим, следующия сведения.

В том же столетии, по Фалльмерайеру – во время Юстиниана I, т. е. в VI веке, Эллада была ареною опустошений. Аттика оставалась пустынной на протяжении почти четырехсот лет¹⁷⁵. Афиняне удалились со своими семьями на Саламин; они построили там дома и церкви в местности Амбелакия, которые еще и теперь туземными жителями называются афинскими. Из жителей Аттики только немногие остались в Акрополе или в различных городских башнях. Каждое мгновение приходили разбойники, которых жители называли φούστας, нападали на оставшихся, грабили, сколько могли, и затем удалялись в горы. Большинство домов рушилось; улицы были завалены деревьями, и весь город представлял из себя жалкий, заглогший лес¹⁷⁶. Разбойники поджигали деревья, а вместе с последними сгорали и древности; гимназия Птолемея почернела от дыма и частью обрушилась; храм панэллинского Зевса также почернел от дыма, и многое другое рушилось. Но афиняне, которые не могли слишком долго переносить удаления от своей родины, отправили, наконец, послов в Константинополь и просили разрешения вернуться на родину и иметь возможность жить там безопасно. После того как позволение им было дано, они возвратились домой и начали все сообща очищать город и восстановлять дома. Тогда отправился также священник Калокин из Афин к патриарху Иоанникию в Константинополь и просил у него разрешения построить в Афинах монастырь в честь Святых Бессребренников, в который он сам сделал богатые вклады, как это явствует из патриаршей грамоты.

В этой краткой заметке об Афинах и Аттике, замечает Фалльмерайер, заключается история всей Греции между VI и X веками нашей эры¹⁷⁷.

Надо заметить, что Фалльмерайер пользовался как хроникой Анфима, так и монастырскими отрывками в рукописи, найденной им в Греции, и ее не издал. К этим документам, которым ученый придавал такое первостепенное значение, нам еще придется вернуться, и тогда мы постараемся выяснить вопрос, насколько их показания заслуживают доверия.

К истории выселения афинян на Саламин Фалльмерайером приводится еще «Ἐπιστολὴ Ἀθηναίων πρὸς τὸν πατριάρχην» из одной древней рукописи библиотеки дома Нерио Аччиайоли в Афинах¹⁷⁸.

Город был пуст, начинает он; следствием выселений объясняется, почему острова, как напр. Саламин, сделались настолько могущественными, что могли выставить против императора-иконоборца Льва III флот. Не смотря на то, что патриарх, сторонник императора, посылал церковные отлучения афинянам в Амбелакии, последние упорно стояли на своем, пока, наконец, само небо не наказало их и не излило на головы преступных островитян всю чашу своего гнева: пламя славянских пожаров, эпидемия при Константине Копрониме, неурожай, голод и меч варварских пиратов – одно за другим свирепствовали в афинской колонии на Саламине. Чума 746 года, пожары и падавшие храмы возвестили жителям Амбелакии о прибытии новых обитателей Греции, т. е. славян. Аттика, по мнению Фалльмерайера, перестает быть пустыней только в X веке: во все время изгнания жителей Афины были оставленным пожарищем, пустырем.

На основании этого Фалльмерайер приходит к тому результату, что окончательное исчезновение древне-греческой народности на почве Эллады может быть оспариваемо только теми учеными, которые придают более значения предрассудкам своей юности, чем ходу мировых событий. Что касается до меня, говорит Фалльмерайер, я все более и более прихожу к тому мнению, что Бог избрал греческий народ особым предметом своего гнева, чтобы на нем выполнить все свои приговоры и показать человеческому роду, что для него одинаково ничтожно и высокое и низкое¹⁷⁹.

В следующем 1836 году Фалльмерайер выпустил второй том своей «Истории полуострова Мореи в Средние Века», обнимающей события с ХIII по конец XV века. Здесь он уже выступает с новой, так сказать, албанской теорией. Со второй четверти XIV в. населявшие Грецию греко-славяне были оттеснены и подавлены албанскими поселенцами, так что, по мнению Фалльмерайера, восстание Греции в XIX веке было делом рук шкиператов-албанцев. Аттика, Беотия, большая часть Пелопонниса в XIX веке, во время путешествия по Греции самого автора, представляли из себя целые ряды албанских поселенцев, иногда даже не понимающих по гречески¹⁸⁰. Если кто-нибудь назовет всю страну от мыса Суния до Геликона и от Коринфского перешейка до Оропо и современной эпархии Таланти Новой Албанией, тот назовет вещь ее настоящим именем. Эти провинции греческого королевства имеют с эллинизмом такое же близкое родство, как горная Шотландия с афганскими областями Кандагара и Кабула¹⁸¹.

В 1845 году появились знаменитые Fragmente aus dem Orient, где уделена целая отдельная глава вопросу о славянском элементе в Греции¹⁸².

Здесь Фалльмерайер, повторив еще раз свои доказательства в пользу уничтожения греческого элемента в Пелопоннпсе, изложенные в первом томе его Истории, вновь подтверждает их показаниями уже известной нам Монемвасийской хроники¹⁸³. Вот что извлек из этой хроники Фалльмерайер для подтверждения своей теории.

В 6075 (= 567) году каган, выставив чрезмерные требования, нарушил перемирие и покорил Фессалию, Элладу, Аттику, Эвбею и Пелопоннис. Истребив население, авары сами там поселились; те, которые могли убежать, рассеялись... Таким образом авары, завладев Пелопоннисом, жили там, не повинуясь ни римскому императору, никому другому, в продолжение 218 лет, т. е. с 6096 (= 588) г. от сотворения мира, который был шестым годом правления Маврикия, до 6313 (=805) года, который был четвертым правления Никифора Старшего.

Таким образом, это свидетельство еще определеннее и решительнее подтверждало теорию Фалльмерайера: оно относило нашествие варваров на полуостров к 588 году, а их поражение под Патрасом к 805-му; слова же об истреблении жителей Эллады были как бы собственными словами Фалльмерайера¹⁸⁴.

Вот в общих чертах теория фрагментиста, теория, которую он в течение всей своей жизни проводил с таким упорством и постоянством, – теория, вызвавшая горячую полемику, давшая начало действительно строго научной разработке вопроса о славянском влиянии в Греции.

Но был ли сам Фалльмераиер, по крайней мере при появлении первого тома Истории полуострова Мореи, уверен в своей теории? Оказывается возможным, что он, как человек, любящий неожиданные, сильные эффекты, выступая в предисловии к своему первому тому истории с теорией полного исчезновения греческого элемента· в Пелононнисе, сам не был в этом серьезно убежден.

Один из его учеников Гефлер (Höfler) сообщает, например, следующий интересный факт.

На одной из прогулок в Мюнхене Фалльмерайер признался Гефлеру, что он говорил о существовании эллинов в греческих приморских городах в своем предисловии к первому тому до его третьей корректуры и только в последней он это место уничтожил. Таким образом, прибавляет Гефлер, эллинское население было уничтожено не столько славянами, сколько самим Фалльмерайером, ради большего эффекта, как он лично тогда сказал¹⁸⁵.

Впрочем, эта сторона дела, на которую, кажется, до сих пор не обращали внимания, является в данном случае, по нашему мнению, второстепенною. Для нас теория Фалльмерайера, как мы уже не раз говорили выше, важна по тем следствиям, которыя она повлекла за собою после своего появления в научной разработке вопроса о влиянии славянского элемента в Греции.

В этой главе мы изложили теорию Фалльмерайера, не подвергая ее никакой ученой критике, так сказать – в ее чистом виде, как она была развита в трудах ее автора. Теперь мы перейдем к ее разбору, т. е. к той критической обильной литературе, которая появилась после издания первого тома Истории полуострова Мореи и продолжалась до последнего времени.

Теория Фалльмерайера собственно не была вполне его детищем. Мысли о большом влиянии славянского элемента в Греции можно встретить и у более ранних писателей и ученых. Конечно, Фалльмерайер первый развил эту мысль, обосновал ее данными многочисленных источников и первый решительно высказался за полное исчезновение в Греции древне-эллинской народности.

Еще в 1814 году англичанин Лик (Leake), много путешествовавший по Греции и интересовавшийся сам вопросом о славянах, говорит: можно легко предположить, что славянские поселения в Греции были более обширны, чем это отметила история; об этом можно говорить, даже если бы для подтверждения самого факта и не было достаточных свидетельств в случайных замечаниях византийских историков: долговременное пребывание славян в этих странах, повидимому, может быть доказано с не меньшей вероятностью многочисленными именами местностей славянского происхождения; последние можно встретить во всех частях Греции, хотя большинство из них придется на Грецию северную¹⁸⁶.

Гораздо ближе к воззрениям Фалльмерайера были взгляды известного ученого Газе, который еще в то время, когда первый сообщал ему план своего сочинения о Трапезунте для Копенгагенской Академии Наук, говорил молодому ученому:

«Это есть история гибели эллинской народности в странах, хорошо защищенных природою, на южном берегу Понта; где кончается ваша работа, там начинается вторая эпоха: постепенное уничтожение того же племени на севере европейской Греции; даст Бог, мы не доживем до третьей эпохи, – до полного уничтожения последних остатков этого племени в собственной Элладе»¹⁸⁷.

Позднее, когда Газе узнал, что Фалльмерайер работает над историей Мореи, он в марте месяце 1829 года писал последнему:

«С удовольствием вижу, что вы работаете над историей пелопоннисских революций в Средние Века. Это удачно выбранный предмет в то время, когда взоры всей Европы устремлены на освобожденный полуостров. Я убежден в правильности вашего взгляда. Конечно, следуя обычным идеям, удобнее не признавать какого-либо перерыва между Периклом и Канарисом и в разбойничьих шайках Майнотов сново узнавать настоящих спартанцев. Но при ближайшем безпристрастном исследовании вещи представляются в ином свете, и простых выражений Константина Багрянородного, как мне кажется, достаточно, чтобы доказать, что в VII и VIII веках эллинское население Пелопонниса почти совершенно исчезло и заменилось славянскими поселенцами»¹⁸⁸.

По всей вероятности, вышеприведенные суждения Газе сильно влияли на Фалльмерайера и, может быть, послужили даже первым основанием его знаменитой теории.

После появления первого тома «Истории полуострова Мореи» поднялась целая буря негодования против ее ученого автора. Но надо сознаться, что все эти нападки в начале не могли иметь большого значения: для опровержения теории Фалльмерайера нужны были новые факты, строго научный пересмотр исторического материала, собранного им в своей Истории; нужна была обширная эрудиция, чего не было у тех лиц, которые голословно упрекали Фалльмерайера в еретичестве, в недостатке благоговения перед воспоминаниями древности, повергаемыми им в прах и т. д. Не легко было сравняться с Фалльмерайером и в его лингвистических познаниях, особенно в языках славянских¹⁸⁹.

Кроме Копитара (Kopitar), который в своей рецензии на первый том Истории Фалльмерайера доказал, что познания его в славянских языках недостаточны и что у него возможно найти значительное количество этимологических недоразумений и ошибок¹⁹⁰, в первое время один Цинкейзен в своей истории Греции выставил серьезные возражения на теорию Фалльмерайера¹⁹¹.

Признавая возможным относить первые славянские поселения на древне-эллинской почве к концу VI века, хотя для этого утверждения источники недостаточны, и полагая, что история первых славянских поселений проследить нельзя, тем более, что они происходили мало-по-малу, незаметно, Цинкейзен упрекает Фалльмерайера в произвольном толковании источников, считает ошибочным взгляд тех лиц, которые хотят видеть в вышеприведенном свидетельстве Евагрия вторжение аваров действительно в самую Грецию. По мнению Цинкейзена, Евагрий подразумевал в этом месте походы хана Баяна и его союзников славян в первые годы правления императора Маврикия, а слово Ἑλλάς он употребил в значении европейско-византийского государства¹⁹².

Греция, конечно, также не осталась равнодушной к теории Фалльмерайера. Слабая работа Икономоса (Οἰκονόμος) «Ἀνατροπὴ τῶν γραψάντων ὅτι οὐδεὶς τῶν νῦν Ἑλλήνων ἀπόγονος τῶν ἀρχαίων», за нею написанная в духе Цинкейзена книга Папарригопуло «Περὶ τῆς ἐποικήσεως Σλαβικῶν τινων φυλῶν εἰς τὴν Πελοπόννησον»¹⁹³ и афинская история Сурмелиса¹⁹⁴ указали на отдельные исторические противоречия работ Фалльмерайера и особенно на неточность и недостоверность его академического издания о судьбе Афин в средние века.

Надо заметить, что существует известие о трехсотлетнем запустении Афин, находящееся в письме навплиота Феодора Зигомала к тюбингенскому Филэллину Мартину Крузию от 1581 года¹⁹⁵, где он говорит о порче аттического наречия благодаря вошедшим в него албанским элементам и прибавляет: Афины оставались пустыми в течение почти трехсот лет; новое население явилось туда из различных городов, так что теперь приятнее слышать об афиняне, чем его видеть¹⁹⁶. Говоря о трехсотлетнем запустении Афин, Зигомал имел в виду проникшие в Аттику во время крестовых походов западные элементы и албанцев, которые несколько позднее расселились по Греции; Афины же фактически оставались покинутыми, потому что герцоги до Аччиайоли жили большею частью в Фивах и лишь изредка имели своим местопребыванием акрополь¹⁹⁷.

Но, как мы видели выше, Фалльмерайер не свидетельство Зигомала положил в основание своей теории запустения Аттики, а отрывки записей афинского монастыря Козьмы и Демьяна.

Вышеназванный Папарригопуло в своем исследовании дает довольно обстоятельное описание этих таинственных отрывков¹⁹⁸, которые, будучи написаны на четырех листах венецианской бумаги, имеют своим содержанием следующее:

Лист 1. Нападения албанцев и турок.

Лист g. Опустошения Афин; грабежи Фуста.

Лист 3. Афинские костюмы; появление чужих кораблей; смерть монаха Арсения.

Лист 4. Нашествие готов при императоре Галлиене.

Интересно отметить, что на самом важном для нашего вопроса втором листе вместо τετρακοσίους σχεδὸν χρόνους совершенно ясно написано διὰ τρεῖς σχεδὸν χρόνους, хотя Фалльмерайер уверял, что в той рукописи, которую он видел в 1833 году, было написано четыреста лет¹⁹⁹. Уже это одно разоблачение Папарригопуло должно было страшно поколебать теорию фрагментиста.

Между тем отрывки появились в печати. Их владелец, главный хранитель афинских древностей Питтакис, познакомивший с ними Фалльмерайера, когда увидел в последнем врага эллинов, напечатал в редактируемом им журнале Ἀρχαιολογικὴ Ἐφημερίς за 1853 год ряд материалов для опровержения новой теории под заглавием «Ὕλη ἵνα χρησιμεύσῃ πρὸς ἀπόδειξιν ὅτι οἱ νῦν κατοικοῦντες τὴν Ἑλλάδα εἰσὶν ἀπόγονοι τῶν ἀρχαίων Ἑλλήνων»; отрывки записей монастыря Козьмы и Демьяна были напечатаны под заглавием «Ἀπόσπασμα ἐκ τοῦ χειρογράφου τῆς ἱστορίας τῶν Ἀθηνῶν».

Другой грек Сурмелис в третьем издании своей Истории Афин высказал смелое предположение о том, что известие о четырехсотлетнем запустении Афин имеет своим основанием просто произвольное предположение Зигомала, подкрепленное ложными документами, на которых Фалльмерайер так же попался, как легковерный собиратель драгоценных камней на поддельные алмазы²⁰⁰.

Поэтому выводы Фалльмерайера относительно Аттики и Афин давно уже потеряли свою силу и признавались тенденциозными и слишком преувеличенными²⁰¹.

В самое последнее время издан один памятник, из которого можно заключить, что в Афинах в конце VI и начале ѴII века, т. е. тогда, когда по Фалльмерайеру там должно было царить полное запустение, процветала наука, и Афины имели видных ее представителей. Подобные указания должны считаться особенно ценными, так как они касаются такого времени истории Афин, о котором нет никаких данных²⁰².

Мы имеем в виду изданную ориенталистом Conybeare в английском переводе интересную автобиографию армянского ученого первой половины VII века Анания²⁰³.

Анания Шираквантци (Ananias Shirakvantzi), с ранних лет объятый жаждою знания, особенно в области математики, и не находя в Армении ни ученых, ни книг, направился в византийские пределы. В городе Феодуполе он встретил человека, хорошо знающего Священное Писание, по имени Элиазара, который указал ему на математика Христодота в стране четвертой Армении. Проведя у последнего шесть месяцев, Ананий убедился, что Христодот обладает лишь поверхностными сведениями; поэтому для пополнения своих знаний он отправился в Константинополь, где его знакомые высказали ему свое удивление по поводу такого длинного и трудного путешествия в столицу византийской империи, когда в Трапезунте, т. е. по близости от Армении, живет известный византийский учитель Тихик (Tychicus), который знаком даже с армянской литературой. Ананий отправился в Трапезунт. Встреченный радушно Тихиком, он провел у него восемь лет в успешных занятиях наукой. Тихик владел богатой библиотекой из духовных и светских книг, переводил их на армянский язык, которому он научился, проведя долгое время при дворе Иоанна Воина (John the Warrior) до времени царствования византийского императора Маврикия (582–602). Далее он сообщает Ананию сведения о своем прошлом.

Будучи ранен во время персидского нашествия, Тихик бежал в Антиохию и дал обет в случае выздоровления посвятить себя науке. Выздоровев он отправился в Иерусалим, Александрию, Рим и оттуда в Константинополь.

«И я нашел, продолжает Тихик, в Афинах, городе философии, учителя, известного человека, с которым я провел в занятиях не мало времени. И усовершенствовавшись сам в философии, я возвратился в это место, т. е. в Трапезунт, и начал учить как доктор. Но спустя немного лет мой афинский учитель умер, и, так как ни один из его учеников не оказался достаточно способным, то, по приказанию императора и принцев, прислали мне приглашение отправиться в Афины и занять кафедру умершего ученого. Но я отклонил это предложение, говоря, что дал обет Небесному Царю не удаляться из этого места». И после этого многие отовсюду приходили учиться к Тихику.

Не входя в подробный разбор известий, сообщаемых этою биографией, мы считаем возможным поставить в связь путешествие Тихика в Антиохию, Иерусалим и Александрию с успехами персидского оружия после смерти императора Маврикия, когда персы последовательно завоевали Антиохию, Иерусалим и Александрию²⁰⁴. Тихик, надо полагать, был вынужден бежать перед персидским нашествием.

Таким образом, судя по автобиографии Анания, в VII веке Афины могли выставить хороших ученых, а о судьбе дальнейших научных успехов города заботился сам император.

Жаль, что мы в данное время не можем сказать, насколько достоверны показания автобиографии, тем более что они противоречат известному факту закрытия при Юстиниане афинской академии и выселения профессоров.

Между тем панслависты тридцатых и сороковых годов без всяких исследований торжествовали свою победу и дошли до того, что, в то время, когда Фалльмерайер еще писал свое предисловие в Ландсгуте, один из них Данковский выпустил книгу, где доказывал, что Гомер писал на родственном славянскому наречии. Загадочные этрусские тексты рассматривались как праславянские, и в Зендавесте видели древнейший памятник славянского языка²⁰⁵.

Фалльмерайер должен был считать для себя крупной победой, что первый славист своего времени Шафарик не выступил с опровержением его теории.

Шафарик в своих «Славянских Древностях», предполагая вероятным, что появление славян в Мезии могло быть и раньше конца VI века, задает вопрос: кто знает, не были ли авары, которые в 589 году поселились в северном Пелопоннисе и оставались там в течение 218 лет, всецело или по крайней мере частью славянами, упоминаемыми нередко в числе союзников аваров²⁰⁶; распространение же славян далее по Пелопоннису и прочей Греции Шафарик относит к VIII веку, ко времени между 746 и 799 годами²⁰⁷.

Кто был, повидимому, предназначен для того, чтобы осветить славянскую теорию, так это Французский ученый Бюшон, работавший всю свою жизнь над историей Греции и издавший Морейскую хронику, где разбросано так много сведений о славянстве в Пелопоннисе. Но он отмежевал себе область, касающуюся лишь французского владычества в Греции и, имея, по едкому замечанию Гопфа, все время перед глазами gloire française и кресло в Академии, не вдавался в изучение сложного славянского вопроса²⁰⁸.

Известный классик Курциус верит в независимое, недоступное для греческих христиан аварское государство в Греции, которое существовало с 589 по 807 год; варварской же славянской страной полуостров стал к концу VIII века²⁰⁹.

Шоттландский филэллин Финлей, придерживаясь воззрений Фалльмерайера, говорит, что тот народ, который выслал сотни колоний и сражался при Саламине и Платее, был предками тех людей, которые бежали перед римлянами и уступили свою собственную страну для поселения славянам и албанцам²¹⁰. Половину VIII века Финлей считает тем моментом, когда славянские поселения раскинулись по пространству большей части открытой местности полуострова, так что в это время славянские колонии, постепенно увеличивающияся уже со времени Ираклия, достигли своего наибольшего распространения²¹¹.

Если Курциус и Финлей и придерживались воззрений Фалльмерайера, то они, как видно из вышесказанного, сильно ограничивали его многие преувеличенные утверждения.

Не смотря на то, что против некоторых сторон теории Фалльмерайера продолжали появляться возражения ученых, как напр. Тафеля, Элиссена²¹², Людвига Росса, мнение образованного общества начало все более и более склоняться на сторону теории фрагментиста, и предположение, что «все греки – славяне», превращалось в неоспоримый факт. Особенно тяжело было соглашаться немцам, которые считали себя особенными филэллинами и, как известно, дали новой Элладе ее первого короля. В одном из популярных журналов «Westermann’s Illustrirte Monatshefte» за 1859 год (№ 29) появилась статья, где проводилась мысль, что вопрос о происхождении современных греков, благодаря смелой гипотезе Фалльмерайера, должен считаться окончательно решенным, и что славянство представляет из себя бесспорно зерно новогреческой жизни.

Таким образом, мало по малу воззрение Фалльмерайера приобретало все большее влияние; повсюду говорили о смешанном народе эллинских славян; воодушевление, сочувствие к новой Греции стало казаться каким-то деланным, искусственным²¹³.

В это время один немецкий ученый с громадной эрудицией, поразительной начитанностью взял на себя труд еще раз всесторонне изучить вопрос о славянах в Греции и выяснить слабые стороны теории Фалльмерайера. Это был Карл Гопф, который славянскому вопросу посвятил часть своего неоднократно упоминаемого нами капитального труда по Истории Греции, изданного, к сожалению, в катакомбах громоздкой энциклопедии Эрша и Грубера²¹⁴.

Гопф, разбирая известное место Евагрия, послужившее главным основанием теории Фалльмерайера, задает прежде всего вопрос, что нужно в этих словах церковного историка понимать под Ἑλλάς? Фессалию или, как хочет Фалльмерайер, Среднюю Грецию? Другие современные историки, писавшие в Европе, нигде не сообщают, чтобы авары или славяне тогда проникали так далеко на юг; большею частью последние ограничивали свои опустошительные набеги одной Фракией. Только незнание географии могло заставить сирийца Евагрия вместе с известными городами Сингидоном и Анхиалом говорить еще о всей Элладе и других городах и крепостях; или он под Грецией представлял себе город или крепость, что, по мнению Гопфа, всего вероятнее, или перенес античное название собственной Греции и на Фракийско-македонские провинции римского государства. Одинаково из слов ἀπολλύντες ἅπαντα καὶ πυρπολοῦντες нельзя выводить заключения относительно того, что тогда вся греческая народность была уничтожена этими «teuflischen Unholden», так что и никакого следа греков не осталось. Гопф понимает это место: авары «überall mit Feuer und Schwert hausten», – выражение общее всем языкам, из которого отнюдь нельзя делать вывода о полном уничтожении целого народа²¹⁵.

Далее, разобрав показания известных нам источников относительно вторжений аваров, славян, болгар в пределы византийского государства до конца VII века, Гопф приходит к такому результату, что эти варварские нашествия касались исключительно почти северных провинций; даже свидетельства Менандра и Иоанна Эфесского не представляют из себя прочного доказательства того, что Греция с тех пор была занята славянами; эти источники только утверждают, что части государства и то на севере были ими заняты.

Такие славянские поселения в конце VII века простирались на юг до Воницы в Эпире и Велестино в Фессалии; нигде не сказано, чтобы славяне захватывали Среднюю Грецию и Пелопоннис, который случайно мог быть опустошаем с моря. Самые значительные славянские колонии находились около Солуня, и потребовались неоднократные походы императоров, чтобы заставить эти племена платить известную дань. То обстоятельство, что славяне, которые грабили Грецию в 577 году, тожественны со славянами, которые под предводительетвом Ардагаста опустошали императорския провинции в 584–597 годах, не может подлежать никакому сомнению; где они поселились, это ясно из сказанного, именно в северных провинциях, преимущественно на Дунае²¹⁶.

Но утверждая, что авары или славяне не проникали в конце VI века на юго-запад от Фракии, Гопф этим самым отрицает значение всех современных источников – Иоанна Эфесского, Менандра, Евагрия, Иоанна Бикларийского, которые ясно и определенно говорят, что славяне-авары были в Греции. На основании неверного немецкого перевода Иоанна Эфесского, о котором мы уже упоминали выше, «bis Gott sie hinauswarf», Гопф утверждает, что нашествие славян на Грецию в 577 году в последней следов не оставило²¹⁷. Английский перевод более верный говорит «as far as God permits them». Это обстоятельство дало случай рецензенту Гопфа Гутшмиду остроумно заметить, что не Бог изгнал славян, а немецкий переводчик Иоанна Эфесского²¹⁸. Гопфу не было известно свидетельство сирийского писателя Фомы Пресвитера о нападении славян в 623 году на Крит и другие острова; уничтожить значение этого известия немецкому ученому было бы не легко.

Разобрав дальнейшие показания источников до начала IX века, Гопф указывает на то, что во время Льва III Греция могла выставить значительное войско, а Циклады – флот; а это обстоятельство совершенно не дает права думать об уничтожении греческого племени в смысле Фалльмерайера. Даже после эпидемии 746–747 года отдельные греческие города имели довольно значительное население. Между тем Пелопоннис в половине VIII века был на большом протяжении занять славянскими племенами, которые более ста лет перед тем поселились во Фракии и части Фессалии. Гопф признает, что пелопоннисские славяне в течение 60 лет, от 747 года и до их поражения под Патрасом в 807 году, действительно были совершенно независимы, так что в этом случае немецкий ученый идет против показания синодального послания патриарха Николая, которое, как мы видели выше, говорит, что авары (славяне) в течение 218 лет владели Пелопонннсом, т. е. с 589 по 807 год.

Разбирая уже известное нам место из жития св. Виллибальда, паломника в Святую Землю в 723–728 годах, о городе Монофасии в славянской земле (Monofasiam in Slavinica terra), Гопф упрекает составительницу жития в полном незнании географии; она могла под Slavinica terra разуметь весь Балканский полуостров; таким образом, это одиночное указание плохо знакомой с географией монахини на то, что около Монемвасии, которая оставалась греческой, вся страна тогда была уже славянской, не может быть принимаемо в расчет²¹⁹.

Но эти рассуждения Гопфа тем не менее не могут лишить свидетельства жития Виллибальда его значения²²⁰.

После этого Гопф приступает к разбору Монемвасийской хроники, которою, как мы видели выше, пользовался Фалльмерайер в своих Fragmente aus dem Orient, Но последний, имея под руками эту хронику, извлек из нее весьма немного, – другими словами, только то, что подходило и подтверждало его теорию. Между тем интересно познакомиться с содержанием хроники в ее целом; вот что она сообщает²²¹.

Авары, гунно-болгарский народ, теснимые турками, пришли с Кавказа к берегам Дуная и просили Юстиниана принять их в его пределы. Император согласился и поселил их в Мизии в г. Доростоле, теперь Дристре (τὴν νῦν καλουμένην Δρίστρα). Авары же, забыв о благодеянии, начали грабить Фракию, Македонию и даже доходили до столицы²²². В правление Маврикия в 6075 (= 567) году каган, выставив чрезмерные требования, нарушил перемирие и покорил Фессалию, Элладу, Аттику, Эвбею и Пелопоннис. Уничтожив (καταφθείραντες) население, авары сами там поселились; те из греков, которые могли убежать, рассеялись²²³. Население города Патр переселилось в Реджио в Калабрию, аргосцы в Орову, коринфяне на Эгину; тогда же лаконяне, покинув отеческую землю, отплыли в Сицилию и, поселившись в месте Демена (Δέμενα), стали сами называться вместо лакедемонян деменитамн. Остальная часть жителей, найдя недоступное место у морского берега, построила укрепленный город, назвала его Монемвасией, потому что он имел только один вход (μόνην ἔμβασιν), и жила в нем, имея собственного епископа. Прочие же жители со своими стадами и земледельческими орудиями жили в окрестных скалистых местностях у границ Чаконии²²⁴; поэтому сами лаконцы стали называться чаконцами. Таким образом авары, овладев Пелопоннисом, жили в нем 218 лет, не повинуясь ни римскому императору, никому другому, от 6096 года от сотворения мира (= 588), который был шестым годом правления Маврикия, до 6313 (= 805) г., который был четвертым годом правления Никифора Старшего, имевшего сына Ставракия. Только восточная часть Пелопонниса от Коринфа до Малеи была свободна от славянского племени благодаря своей скалистой, недоступной местности. В эту самую часть и был посылаем римским императором пелопоннисский стратег. Один из последних, происходивший из Малой Армении, из рода так называемых Склиров, сразившись со славянами, победил их, окончательно уничтожил (ἠφάνισεν εἰς τέλος) и дал возможность прежнему населению возвратиться на родину. Узнав об этом, обрадованный император Никифор позаботился о восстановлении городов. Разрушенные варварами церкви были вновь выстроены, и сами варвары приняли христианство. Патрасцы, по приказанию императора, также возвратились на свое прежнее место²²⁵. Патрасское архиепископство, во главе которого стоял Афанасий, было возведено в митрополию тем же Никифором и патриархом Тарасием; ей были подчинены святейшие епископства Лакедемона²²⁶, Мефоны и Короны²²⁷. Далее идут сведения о епископствах Монемвасии и Лакедемона, которые к славянской теории отношения не имеют.

Повидимому, говорит Гопф, приведенное только что свидетельство хроники может служить одним из доказательст в пользу славянства греков; но жаль, что Фалльмерайер в своей работе имел в виду и напечатал только те места хроники, которые говорят о покорении Пелопонниса славянами, и как бы намеренно не упомянул, что в конце ее упоминается о совершенном их истреблении (ἠφάνισεν εἰς τέλος).

На основании разбора сведений хроники о монемвасийских митрополитах и сравнения перечня последней с данными Oriens Christianus Лекьена, Гопф приходит к убеждению, что вся сборная книга, часть которой и составляет Монемвасийская хроника, представляет из себя компиляцию начала XVI столетия; поэтому и речи быть не может ни о каких свидетельствах современного писателя: это – совершенно лишенная критики пачкотня (Sudelei) XVI века. Гопф находит, что хроника пользовалась и показаниями историка XV века Франдзи, и синодальным посланием патриарха Николая, и Константином Порфирородным. 567-й год нападения кагана не верен: вместо ἑβδομηκοστόν надо читать ἐνενηκοστόν; тогда получится известный уже 587 год. Все сведения о переселении греков в другие страны Гопф считает чистейшею баснею. Один только пункт из всей этой хроники он считает достойным внимания – это упоминание имени стратега, который победил и истребил славян; имя в тексте Пасини Σεληρός очевидно есть испорченное Σκληρός, что оказалось верным после издания хроники Ламбросом. И так, этот новый документ, привлеченный Фалльмерайером для подтверждения своей теории двухсотлетнего господства славян в Греции, не заслуживает никакого доверия²²⁸.

Одним словом, Гопф, во что бы то ни стало, старается доказать, что славянские поселения в собственной Греции существовали только с 750 года до осады Патр в 807 году; до 750 года таких поселений не было.

Таким образом, ни Фалльмерайер, ни Гопф – особенно, конечно, первый – не могут быть названы обективными судьями в исследовании вопроса о первоначальных славянских вторжениях и поселениях в Греции. Свидетельство Евагрия должно быть понимаемо в том смысле, что в 588–589 году действительно было вторжение аваров – славян в Грецию и настолько сильное, что память о нем сохранилась в записях патрской церкви, откуда, вероятно, и черпали свои сведения как Монемвасийская хроника, так и синодальное послание патриарха Николая²²⁹. Трудно также согласиться с предположением Гопфя относительно того, что Евагрий понимал под Ἑλλάς какой-нибудь город²³⁰.

После этого Гопф приступает к разбору афинских отрывков, о которых, как мы видели выше, несколькими учеными были даны уже весьма суровые отзывы. Разоблачения немецкого ученого в этом отношении превосходят всякие ожидания.

Оказывается, что эти отрывки Питтакиса заимствованы из книги, принадлежавшей ему же «Βιβλίον ἱστορικὸν περιέχον διαφόρους ἱστορίας ἐσυγγράφθη ὑπὲρ ἐμοῦ τοῦ ταπεινοῦ Ἀνθύμου Ἀθηναίου. 1614. Νοεμβρ. 20». Имя Анфима, как явствует из подскобленного здесь места, вставлено; одинаково подделан и 1614 год, так как книга эта излагает события до 1800 года, т. е., другими словами, время ее составления должно относиться к концу XVIII столетия. Источниками для этой хроники служили некоторые хорошо известные произведения того времени²³¹; только для периода от 1754 до 1800 года она является оригинальной. На протяжений семисотлетнего периода от 500 до 1200-го года хроника об Афинах не говорит ни слова; но причина этого отнюдь не приписывается славянским опустошениям. «С тех пор, говорит хроника, в течение семисот лет ничего не сообщается об Афинах или вследствие недостатка в историках, или потому, что все было спокойно»²³². Это заявление представляет сильный контраст с теми рассказами о славянских и арабских опустошениях за то время, которые мы находим у Фалльмерайера. Интересно, что все сведения об опустошениях, относимых фрагментистом ко времени до X века, находятся в этой Βιβλίον ἱστορικὸν, но относятся уже к турецкому времени. Даже автор этих сведений известен: это некто Димитрий Аргир Венальдис (Benaldes), ученый афинянин, который писал на чистом византийском языке в 1690 году. Вместо имени патриарха Иоанникия нужно читать Иакова, который действительно был в это время (1686–1690) патриархом. Известие о трехлетнем запустении Афин должно относиться к выселению жителей в 1687 или 1688 году; хроника дает даже точную дату выселения – март 1688 года.

«Ἡ ἐπάνοδος αὕτη ἀναχώρησις τῶν Ἀθηναίων ἀπὸ τῆς φίλης πατρίδος ἐγένετο ἐν μηνὶ μαρτίου τοῦ αὐτοῦ ἔτους (1688)· ἐγκατελείφθη οὖν ἡ Ἀθήνα παντέρημος ἐπὶ τρεῖς ὅλους χρόνους».

Далее хроника рассказывает о том, как жители находили убежище от преследования турок не только на Саламине, но также на Эгине, Кефалонии и в венецианских владениях Пелопонниса, именно в Коринфе и Навплии, – как турки поджигали города и т. д. Наконец, султан разрешил им возвратиться в их жилища и даже освободил на три года от податей. Димитрий Калокинф с разрешения патриарха в 1691 году сделал вклад в монастырь Козьмы и Демьяна.

Таким образом, главный источник, главное основание афинских фрагментов перед нами: последние без всякого сомнения являются совершенно фабрикатом нашего столетия, а не произведением X века, как того хотел Фалльмерайер. Вопрос о том, кто же был автором этой фальсификации, Гопф решает так: автором ее был не кто иной, как сам владелец грек Питтакис. «Ученый афинянин» на нескольких листах венецианской бумаги скомпилировал для Фалльмерайера из хроники «Анфима» свои баснословные фрагменты и продал их за чистую монету. Гопф впоследствии видел самый оригинал этих отрывков и на месте убедился, что их письмо не только относится вообще к XIX веку, но принадлежит собственной руке их «ученого» владельца.

Непонятным остается то обстоятельство, как мог этот грубый обман укрыться от Фалльмерайера. Может быть, ложный стыд признаться в своей ошибке и тем самым обратить в ничто свою академическую работу заставляли Фалльмерайера хранить но этому вопросу упорное молчание²³³.

Итак, Гопф разрушает вполне теорию фрагментиста, которая говорила об уничтожении греческого племени в Греции в VI веке. Славянского элемента в Пелопоннисе, как и вообще в Греции, отрицать нельзя, говорит Гопф; но хронологически этот вопрос должен быть ограничен, и 746-й год дает нам в этом отношение единственно надеясную точку опоры. В этом году славяне заняли действительно многие, особенно открытые, доступные местности Греции; они селились по склонам гор, по берегам рек; и, если даже допустить, что некоторые отдельные племена и останавливались на опустелых плоскогорьях, то всетаки большая часть их держалась вдали от укрепленных греческих городов. Только там, где какая-нибудь древняя расположенная на горе крепость ромеев разрушалась, селились славяне на равнине под горой замка, основывали деревни и поселения, которые вскоре получали имя или разрушенной крепости или новое славянское. С неудачным нападением на Патры окончилось владычество славян в Элиде; свободные славяне сделались крепостными ромеев, данниками греческой церкви. В других частях Пелопонниса они еще довольно долго сохраняли со своею национальностью свою религию и самостоятельность. И, если несколько капель скифской крови от этих славянских поселений и течет в жилах тех, которые считали себя прямыми потомками древних эллинов, то само собою разумеется, что эта примесь весьма незначительна. Славянский элемент в Греции уже спустя несколько поколений был совершенно смыт и в численном и духовном отношении превосходящим его элементом греческим; только имена селений, современное население которых с трудом может довести свою родословную к славянам IX века, и случайно попадающиеся нам славянские типы, напоминают о смешении греческой крови со славянской, которая единственно только у чаконцев (Ur-Hellenen или Пелазгов Фалльмерайера и других!!) до сих пор сохранилась во всей чистоте²³⁴.

На основании всего сказанного теория Фалльмерайера может быть теперь направлена на настоящий путь: славянские поселения в Греции не имели своим результатом ни панславизации, ни полного уничтожения эллинизма²³⁵.

В том же 1867 году, когда появился в свет труд Гопфя, греческий ученый, уже не раз упоминаемый нами раньше, Папарригопуло в своей большой «Истории Греческого Народа» выступил в качестве ярого противника Фалльмерайера и его теории; Фалльмерайер – это ἀρχηγὸς τῆς ἱστορικῆς ταύτης αἱρέσεως²³⁶.

Опровергая толкование Фалльмерайером известий Менандра и Евагрия, где Папарригопуло совершенно соглашается с мнением Цинкейзена, он вполне отрицает значение грамоты патриарха Николая к Алексею Комнину, так как все источники противоречат тому, будто-бы в течение 218 лет византийцы не смели показываться в Пелопоннисе. Сам Фалльмерайер ограничивал это, говоря, что многие места оставались в руках греков. Свидетельство Константина Багрянородного уничтожает почти каждое слово патриарха Николая. В конце VI века в Греции славянских поселений не было; они появились в Пелопоннисе только в половине VIII века. Патриарх Николай, желая возвести епископа Патр в сан митрополита, старался выставить в глазах императора город в наиболее выгодном свете, почему и поражение врагов он изобразил в гораздо больших размерах, чем оно было на самом деле²³⁷.

Монемвасийская хроника, как исторический источник, по мнению ученого грека, не имеет почти никакой цены. Сообщая сведения, которых мы не находим в большинстве источников и особенно у Феофилакта, хроника черпала их из церковной истории Евагрия и грамоты патриарха Николая и прибавила к последним различные местные подробности, сохранившияся в предании и через девятьсот лет изменившияся до неузнаваемости²³⁸.

Заключение Папарригопуло таково, что, на основании достоверных источников, в VI веке к югу от Дуная не было ни одного большого славянского поселения. Конечно, нельзя отрицать, что позднее славянския поселения были многочисленны во многих греческих областях. Но славяне никогда не покоряли древнегреческого народа; наоборот, они сами в нем распустились настолько, что не оставили среди греков никакого другого следа кроме некоторых названий гор, рек и поселений²³⁹.

Если со стороны толкования и критики источников Гопф и Папарригопуло, особенно первый, разрушали основание теории Фалльмерайера, то этою же целью задался, но со стороны изучения современного греческого языка, известный филолог Миклошич²⁴⁰.

Он поставил себе вопрос, возможно-ли на основании новогреческого языка утверждать славянское происхождение современных греков²⁴¹. И по его мнению оказывается, что ни в склонении, ни в спряжении, ни в синтаксисе, ни в словообразовании славянского влияния нет; что несомненно новогреческий язык заимствовал из славянского, так это незначительное количество слов²⁴². Поэтому на основании одного новогреческого языка, не принимая во внимание исторических свидетельств и местных имен, нельзя доказывать славянской национальности современных греков²⁴³.

Этот вывод Миклошича, как нельзя более, подкреплял результаты исследований Гопфа.

Противником теории Фалльмерайера выступил в 1871 году и немецкий ученый Бернгард Шмидт, который, разбирая современные религиозные верования греков и суеверия и находя в них черты древне-греческой мифологии, а также основываясь на работах современных греков об их диалекте, пришел к заключению, что нигде в греческой стране не было полного перерыва греческого населения; оно жило в ней постоянно²⁴⁴.

Последующие ученые не редко касались этого вопроса, иногда соглашаясь с Гопфом, иногда в частностях оспаривая его.

Нельзя искать одного какого-нибудь определенного события, одного нашествия, после которого можно было бы сказать, что Греция занята славянами; славянская имиграция в Грецию происходила медленно, незаметно²⁴⁵.

Большинство позднейших ученых основательно находит, что нельзя отрицать нашествия славян-аваров на Грецию в конце VI века, так как это утверждается данными Евагрия, Иоанна Эфесского, Менандра.

Дринов говорит, что противники Фалльмерайера бессильны против самого вторжения, равно как и против заключения, что нашествие это сопровождалось заселением славянами некоторых уголков Греции²⁴⁶. Тоже думает Иречек²⁴⁷; в возможность этого верит Мюлленгоф²⁴⁸. Гертцберг говорит, что первое на долгое время оставшееся совершенно изолированным поселение аваро-славянских пришельцев, именно в северо-западных частях Пелопонниса, недалеко от Патр, повидимому, было действительно основано в 589 году²⁴⁹. Гораздо решительнее это утверждает Крек, говоря: всетаки остается главное, что в то время, когда в 584 году Иоанн Эфесский писал свою церковную историю, славянския племена в Греции уже жили (waren sesshaft)²⁵⁰. Английский ученый Bury думает, что самое естественное понимание известного отрывка Иоанна Эфесского таково, что славяне поселились в Греции, хотя бы в северных провинциях; но, вероятно, эти славянские поселения до 600 года были только на открытых местах, а не в городах²⁵¹. Также признает опустошение в конце VI века славянами Греции и Филиппсон. Славяне и авары, по его словам, проникли на этот раз в громадном количестве и опустошали в продолжение многих лет всю страну за исключением нескольких укрепленных пунктов. При этом вторжении впервые часть славян и аваров осталась в Пелопоннисе в качестве колонистов; они заняли элидо-аркадийские пограничные области к югу от Патр²⁵².

Гельцер, признавая, что славянская кровь уже проникла в греческое население в V и VI веках, считает это счастьем для греков, так как древния вполне изолированные народности становятся отсталыми и как бы замирают, напр. Исландцы²⁵³.

Между тем, другая часть позднейших ученых, преимущественно греков, отдает предпочтение тому мнению, что заселение Пелопонниса славянами должно относиться к половине VIII века, т. е. ко времени эпидемии. Так известный уже нам Папарригопуло в своем более новом труде, который излагает результаты его большой «Истории Греческого Народа», остается верен своему прежнему взгляду и, упоминая о походе Ставракия на Пелопоннис в 783 году, говорит, что византийский начальник покорил славян, которые там недавно поселились²⁵⁴. Другой ученый грек Лаиброс думает, что нашествие славян или аваров в 589 году ограничилось только одной Фракией и окрестными с нею местностями, и славянские поселения в Пелононнисе относит ко времени чумы²⁵⁵.

Более других полемизирует с Гопфом Bury, который во многих пунктах не соглашается с немецким ученым и его критикой теории Фалльмерайера. Bury прямо говорит, что известное место шестой книги Евагрия не может подтверждать теорию Фалльмерайера уже по одному тому, что у Евагрия говорится не о славянах, а об аварах. Одинаково английский ученый не соглашается с толкованием Гопфа слова Ἑλλάς в смысле города и известного места из Иоанна Эфесского; весьма вероятно, что в один из этих годов аварские нашествия простирались к югу от Олимпа, и славяне на освовании слов Иоанна Эфесского поселились хотя бы в северной Греции²⁵⁶. Есть основание предполагать, что в царствование Маврикия славяне начали селиться в странах к югу от горы Олимпа. Почти наверное, славянский элемент в Греции увеличился в продолжение правления Ираклия, в то время когда все внимание правительства было занято борьбою с Персией, что подтверждается приведенными выше словами Исидора Севильского. Но надо оговориться, что большие города не сделались добычей славян, и Афины, например, оставались греческим городом²⁵⁷. Славяне, поселившиеся в Греции между 570 и 640 годами, были постепенно и легко обращены в христианство; по крайней мере, замечательно то обстоятельство, что не слышно ни о внутренних столкновениях в Греции за это время, ни о какой миссии для обращения славянских поселенцев. Можно сравнить слияние славян с греками с быстрым слиянием данов, напавших на Англию в IX веке, с англами. Датчане Одо, Oskytel и Освальд были архиепископами спустя менее ста лет после раздела Нортумбрии; таким же образом славянин Никита сделался патриархом Нового Рима в царствование Константина V²⁵⁸.

Грегоровиус, автор увлекательно написанной «Истории Афин в Средние Века», сомневается в том, что в Греции могли основаться славянские поселения в VI веке, но вместе с тем признает, что славянские колонии в некоторой части греческих местностей основались незаметно еще далеко до чумы 746–747 года²⁵⁹.

Если с одной стороны ученые ограничивали очень произвольные выводы Фалльмерайера, исправляли его теорию и старались дать ей правильное направление, то с другой стороны были и такие, которые вопрос о славянстве в Греции сводили к нулю, – которые утверждали, что о славянах в Греции не может быть и вопроса.

Таким ученым является неутомимый собиратель материалов по истории Греции, оказавший уже своими изданиями много весьма ценных услуг византийской науке, грек Сафа, выступивший в 1880 г. со своей новой албанской теорией²⁶⁰.

На основании произвольного толкования изданных им документов Сафа приходит к заключению, что только в них славяне, поселившиеся в Греции, носят настоящее имя своей национальности, имя албанцев; их фамилии все албанского происхождения; известное слово Константина Багрянородного ἐσθλαβωμένος Сафа объясняет из албанского языка и придает ему значение прилагательного «тяжелый = βαρύς»; если рассмотреть имена прежних владельцев до эпохи крестовых походов, то и там оказывается то же албанское происхождение²⁶¹. Увлекаясь своей бездоказательной теорией, с которой не соглашается даже такой почитатель Сафы как автор его хвалебной биографии Г. Мейер²⁶², ученый грек приходит к следующим результатам.

1) Исторически славянского вопроса не существует; славяне, насколько их знает современная этнография, никогда не проникали в Пелопоннис.

2) Византийцы, или по своему невежеству, или из желания унизить пелопоннисцев, которые действовали заодно с албанцами, дали последним имя славян.

3) Пелопоннисцы, опровергая словами Георга Плефона клеветников их греческого происхождения, не думали отрицать решительно всякое иностранное вторжение в их страну; таким пришлым народом были албанцы; но только пелопоннисцы никогда не смотрели на них, как на иностранный, чужой народ, а как на народ греческого племени²⁶³.

Эта произвольная теория, конечно, не может иметь никакого серьезного, научного значения.

Целый ряд славянских названий местностей и до сих пор может быть указан в Морее, напр. Bilova, Selitza, Polovitza в Лаконике, горы Chelmo, Malevo в Аркадии²⁶⁴. По мнению некоторых ученых на десять греческих названий в Пелопоннисе приходится одно славянское²⁶⁵.

Не смотря на то, что теперь уже разобраны и доказаны многие слабые стороны теории Фалльмерайера, тем не менее даже в последнее время можно еще заметить следы увлечения ею, как напр. в болгарском труде Шопова²⁶⁶.

В истории тенденциозной теории Фалльмерайера, с момента ее появления в свет и до настоящего времени, нужно различать два главных периода, отделенных друг от друга исследованием Гопфа. Первый период до 1867 года – это период, когда новая, смелая теория начала мало по малу распространяться, влиять и во мнении европейской образованной публики того времени чуть не получила значения доказанной исторической истины; слабых сторон ее почти не замечали; разоблачения греков Сурмелиса, Папарригопуло относительно афинских отрывков, очевидно, не доходили до сведения интересующагося судьбами Греции европейского населения. Труд Гопфа создал в этом отношении эпоху: не будучи сам безпристрастным

судьею в истории первоначальных славянских поселений в Греции, он наглядно показал, насколько местами были произвольны выводы Фалльмерайера, как ненадежны были иногда полагаемые им в основание своей теории источники; особенно должны были поразить развенчанные окончательно Гопфом монастырские отрывки, на основании которых Фалльмерайер утверждал, что в Афинах и Аттике греческое население было уничтожено.

Теория Фалльмерайера после этого вступила во второй период своего существования; в своем полном объеме она стала немыслимой; ученые ее исправили, дополнили и дали соответствующее направление. Она выполнила свое назначение, т. е. привела, насколько эго возможно для современных научных данных, к детальному выяснению одного из важнейших вопросов византийской истории, – вопроса о славянском влиянии в Греции. С этой стороны никто не может отрицать значения работ Фалльмерайера.

Но теперь открывается новая сторона в ученой деятельности фрагментиста, сторона, которая должна несколько уменьшить ореол его научной славы. Фалльмерайер являлся ученым, который ставил эффект, парадокс выше исторической истины; он не был убежден в своей теории, что мы теперь видим из воспоминаний одного из его самых близких учеников – Гефлера. Фалльмерайер утверждал полное истребление греческой нации в Пелопоннисе в предисловии к первому тому своей Истории ради большого эффекта, о чем он сам говорил Гефлеру.

По нашему мнению, Фалльмерайер хотел, во что бы то ни стало, возвести в неоспоримый факт мысли, навеянные ему ученым Газе, и мы видим, как с каждым новым трудом его доказательства становятся более категорическими, но за то все более произвольными.

История разоблачения афинских отрывков должна была сильно задеть Фалльмерайера: его чуть не обвиняли в намеренном обмане; с насмешкой указывали на чрезмерную простоту и неопытность, которая позволила ему столь грубо подделанные документы принять за подлинные. И он, понимая, что, если лично не выступит в качестве защитника своей теории, последняя погибнет, не сделал этого; он продолжал хранить глубокое молчание и до конца своей жизни ни словом не обмолвился в печати в защиту своей академической работы о судьбе Афин и Аттики в средние века.

Мы это говорим, отнюдь не желая унизить ученую репутацию Фалльмерайера. Его обширные историко-филологические познания признаются всеми; его кипучая деятельность, разносторонняя, трудовая жизнь должны служить примером ученой работы. Но нельзя не сознаться, что, если бы последующие ученые не положили столько труда на разработку славянского вопроса в Греции, если бы они не выяснили с надлежащей полнотою недостатки и произвол теории Фалльмерайера, последняя, будучи результатом не глубокого убеждения, явившегося после всестороннего изучения источников, а мыслей, навеянных другим лицом и заведомо тенденциозно обоснованных подбором источников, могла бы принести не малый вред историческому знанию.

В данном случае заслуга Гопфа выступает в ярком свете, и мы, хотя в частностях и не соглашаемся с его суждениями, особенно относительно оценки источников до VIII века, тем не менее не можем не признать, что Гопфу, а не кому другому, принадлежит слава современной постановки вопроса о славянских поселениях в Греции.

Славяне в Греции начали селиться с конца VI века, и свидетельство Иоанна Эфесского должно служить в этом случае основанием. Отрывочные сведения, разбросанные в различных источниках, о славянах в Греции до половины VIII века безусловно указывают на постепенное увеличение этих поселений. Нет ничего удивительного, что в источниках, вообще очень скудных за это время, не сохранилось более подробных сведений о славянах в Греции до половины VIII столетия. Все внимание историков было отвлечено к столице, которая в конце VI-го и в продолжении первой половины VII веков переживала опасные, трудные моменты в виду грозных нападений аваров и персов; в половине VII века появились арабы, и главный интерес сосредоточился на еще более дальнем Востоке – в Азии. Своих собственных местных хронистов Греция не имела; но, если бы таковые и были, то и они могли бы легко не заметить этой постепенной, незаметной, мирной славянской иммиграции, которая началась после нашествий конца VI века. Чума 746–747 года раскрыла правительству глаза: она заставила его обратить внимание на опустошенную Грецию, и правительство увидело, что там уже далеко не прежнее население; этих новых поселенцев стали называть Ἑλλαδικοί, а к концу VIII века и прямо славянами. После 747 года новые толпы славян заселили Грецию. Таким образом, по нашему мнению, довольно крупные славянские поселения начались в Греции с конца VΙ века и к 746 году они уже простирались до самого юга.